Заказ работы

Заказать
Каталог тем
Каталог бесплатных ресурсов

Тихомиров Л.А. Монархическая государственность

VIII Династичность и престолонаследие

Вернуться к оглавлению

Мы ранее подробно останавливались на обрисовке нравственного единства, необходимого между монархом и нацией. Оно составляет первое необходимое условие, при котором власть единоличная способна становиться верховной, порождая, таким образом, монархию.

Но это единство совершенно закрепляется только династичностью.

Сама но себе, обыкновенно, лишь гениальная личность способна столь глубоко выражать национальный дух, как это потребно при монархической власти. Но форма правления не может быть основана на такой случайности, как гениальность правителя Поэтому повсюду, где состояние народных идеалов допускает возникновение монархии, сама собой возникает идея династичности.

Это ее необходимое дополнение.

При соответственном миросозерцании народ сам стремится к монархии как единоличному выражению Верховной власти правды. Но для достижения этого требуется, чтобы для власти всегда имелась личность, не возбуждающая никаких споров и сомнений, как бы срастаясь с нацией на одной общей задаче. От этой личности прежде всего требуются не какие-либо исключительные таланты, но всецелая и бесспорная посвященность именно данной миссии. Такую личность дает династия.

Посредством династии единоличный носитель верховной правды становится как бы бессмертным, вечно живущим с нацией. Монархически настроенная нация поэтому всегда стремится к выработке династии, стараясь жить с одной царствующею семьей, которая передает своим членам от поколения к поколению задачу хранения народных идеалов точно так же, как они переходят от отцов к детям в самой нации. Эта династическая задача, однажды хорошо разрешенная, ясно, всем удобопонятно, исполняется затем без затруднений даже в случае физического пресечения династии, которая продолжает тогда свое преемство как бы посредством усыновления другого царственного рода, ибо здесь физическое преемство важно не само по себе, а лишь как внешнее выражение и обеспечение духовного преемства.

Династичность наилучше обеспечивает постоянство и незыблемость власти, и ее обязанность выражать дух истории, а не только личные особенности государя. Государь в глазах монархического народа есть наследник одной и той же династии, как бы вечно бывшей с нацией. Если даже физически преемство прерывается, то идеально это не допускается, этого перерыва не признают, Династия остается во что бы то ни стало единой.

В этом отношении русская монархия представляет очень замечательный и поучительный образчик постановки династичности. Как мы видели у нас вследствие господства родового начала при возникновении государственности на дело верховного управления был сразу призван целый род, целая династия, не один Рюрик, но вместе со своим братьями. С этим правящим родом русская нация родилась, сложилась, выработала все свои основы, с ним она падала и воскресала, и в конце концов так сжилась, что не представляла себе своей монархии без этой вечной династии.

Но вот в действительности она пресеклась. И что же? Народ прямо не признает этого факта. В этом отношении грамота об избрании Михаила Феодоровича Романова представляет документ очень любопытный по своему внутреннему смыслу.

Внешний исторической факт несомненно и заведомо для всех членов Земского собора, и для всех местных собраний, с которыми сносились члены Земского собора, и вообще для всего русского народа, сходившегося на эти собрания, состоял в том, что Михаил Феодорович избран на царство. Могли избрать иного, были и другие кандидаты. Но грамота об избрании Михаила Феодоровича составлена представителями народа так, чтобы в ней было возможно меньше элемента избирательного, зависящего от народных желаний, и как можно больше преемственного, связующего царя и народ со всей прошлой историей. Грамота, проходя совершенно вскользь по вопросу о степени родства Михаила Феодоровича с Рюриковичами, подробно перечисляет зато все наших великих князей и царей, даже ранее Владимира Святого.

Исторически тут нужно привнести немало критики. В грамоте упоминается даже "прекрасноцветущий и пресветлый корень Августа Кесаря", от которого при прежних царях легендарно производили Рюрика. Дойдя наконец до Феодора Иоанновича, грамота не скрывает, что Михаил Феодорович только "сродич" его, но делает это в такой форме, что получается впечатление очень прямой наследственности,

"Все православные христиане всего Московского государства от мала и до велика и до сущих младенцев, яко едиными усты вопияху и взываху, глаголюще: что быть на Владимирском и на Московском, и на Новгородском государствах и царствах и т. д... Государем Царем и Великим Князем Всея Руссии Самодержцем прежних великих и т. д. Царей, от их Царского благородного корени блаженной памяти и хвалы достойного Великого Государя царя и великого князя Феодора Ивановича Всея Руссии Самодержца сродичу благоцветущие отрасли от благочестивого корени родившемуся - Михаилу Феодоровичу Романову Юрьеву".

И вот Михаил Феодорович как бы входит в прежнюю династию. В этом кроется глубокий смысл и великая сила. Такое постановление всего народа, включительно до "младенцев" (что фактически и заведомо для всех есть невозможность), это твердое решение есть факт психологический, который не менее реален, чем факт генеалогии, ибо благодаря ему преемственность, действительно, остается духовнонепрерывной.

Государь является преемником всего ряда своих предшественников, он представляет весь дух Верховной власти, тысячу лет управлявшей нацией, как сами подданные представляют не свою личную волю данного поколения, но весь дух своих предков, царям служивших. Духовное единство власти и народа получает туг величайшее подкрепление. Устраняя по возможности всякий элемент "избрания" "желания" со стороны народа и со стороны самого государя, династическая идея делает личность царя живым воплощением того идеала, которого верховенство нация поставила над собой. Государь одновременно и обладает всей властью этого идеала, и сам ему всецело подчинен.

Когда выработались династические традиции, идея наследственности своей духовной силой ставит преемство власти выше всяких случайных фамильных потерь. Но сама выработка династии составляет трудную историческую задачу, требующую много времени и долголетней совместной жизни нации и царствующей фамилии. Эта необходимость династичности для полного развития идеи монархии составляет одно из труднейших условий для появления монархического начала у народа, даже способного к его поддержанию.

Мы видели в истории Византии, какой источник зол составляет для монархии непонимание первенствующего значения принципа династичности. Когда принцип личных достоинств берет по каким бы то ни было причинам верх над незыблемостью династического права и когда, стало быть, принцип легитимности подрывается в нации, монархия, в сущности, становится уже невозможной и во всяком случае теряет возможность развивать свои самые лучшие силы и стороны.

Если легитимность и династичность подорваны, у всякого способного государственного человека или даже у лиц частных может являться мысль, что он-то именно и достоин престола, так как император менее способен, чем он. Но отсюда являются неизбежные заговоры, попытки переворотов и действительные перевороты. У императоров исчезает чувство безопасности, уверенности в прочности власти. А раз явилось это зло и такой кошмар навис над троном, внимание Верховной власти неизбежно устремляется не столько к заботе о благе подданных, как к мысли о своей безопасности.

Особенно зловредные последствия в таком состоянии производит малолетство наследников престола, как это ярко наблюдается в Византии. Слабые руки малолетнего автократора не могут, конечно, держать власти, и потому честолюбие заговорщиков всегда особенно любило пользоваться моментами перехода власти от императора к его молодому преемнику. Императоры, однако, это предвидели - иногда даже по опыту своего собственного узурпаторского захвата престола. Отсюда у них порождалось стремление удалить или обессилить заранее людей, способных явиться конкурентами наследника престола. А такими лицами, конечно, казались именно наиболее талантливые люди. Вследствие этой совершенно основательной подозрительности рождалось множество несправедливостей и жестокостей, понижавших нравственный уровень всего верхнего правящего слоя.

Но самое главное, при слабости наследственности извращается сама психологическая основа отношений монарха и народа. А всякая власть держится главным образом на психологических основах. Когда они извращены, это даже при непонимании рассудочном все-таки вполне чувствуется и нацией, и самим монархом.

Дело в том, что, представляя в идее избранника высшей воли, стоящей выше его самого и нации, монарх, по идее, должен быть свободен от всякого личного стремления к власти и точно так же не должен быть ею обязан никакой человеческой воле. Могут быть, конечно, особые исключительные случаи, когда избрание, жребий или даже захват становятся, по общему национальному сознанию, лишь проявлением высшей воли. Но вообще, как правило, и захват власти, хотя бы из самых чистых побуждений, и народное избрание не свободны от преположения личных мотивов.

Династичность, напротив, устраняет всякий элемент искания, желания. или даже просто согласия на власть. Она предрешает за сотни и даже тысячи лет вперед для личности, еще даже не родившейся, обязанность несения власти и соответственно с тем ее права на власть. Такая "легитимность", этот династический дух, выражает в высочайшей степени веру в силу и реальность идеала, которому нация подчиняет свою жизнь. Это вера не в способность личности (как при диктатуре), а в силу самого идеала.

Если такой веры нет в нации, существование монархии уже затрудняется, и тогда она рискует переходить через диктатуру и цезаризм к более доступному неверующей нации демократизму. Но когда напряжение идеала, способность веры в него достаточно сильны в нации идея династичности является столь же неизбежно, как сама монархия.

Династичность является также лучшим средство для сохранения монархической идеи в самом монархе. Она в высочайшей степени обязывает самого монарха быть не тем, что ему нравится, а тем, чего требует идеал, соединяемый для него с родовым делом предков.

Блюнчли посвящает превосходные страницы обрисовке того, что должность имеет свой живой дух, сообщаемый ею человеку. Человек, вступающий в общественную должность, говорит он, перестает быть просто самим собой и невольно становится тем, чего требует идеал должности. Должность не есть нечто только механическое. Ее функции имеют духовный характер. Когда в какой-либо должности эта жизненность иссякает, заменяясь одной механичностью, то сама должность гибнет, и государство клонится к падению. В каждой должности есть особый характер, особый дух, оказывающий влияние на лицо, ею облеченное. Это психическое воздействие места всегда чувствуется должностным лицом. Так, человек малодушный от природы невольно становится выше самого себя, делаясь судьей, администратором или генералом, стараясь напрягать возможно более те стороны своей душевной силы, которых высота требуется для данной должности-

Это влияние "должности" в высочайшей степени достигается в монархиях посредством династичности. Много примеров этого представляет и наша история, в которой И. Аксаков отмечал "таинственную связь" царя и народа, проявлявшуюся даже в условиях совсем необещающих этого. Эта таинственная связь есть влияние нравственной силы династичности, в которой дух предков, дух истории, дух национального целого подчиняет себе личные стремления монарха.

Династичность, вполне созревшая, непременно сопровождается, и должна сопровождаться правильным престолонаследием, возможно ясным, общепонятным, простым. Без этого Династичность теряет значительную долю своих полезных последствий, так как лишь сокращает, но не уничтожает искание власти и борьбу за власть.

В Византии созревание династической идеи больше всего подрывалось тем рядом условий, который мешал установке правильного престолонаследия. В России, как мы видели, полный расцвет монархической идеи стал возможен лишь с той поры, когда установилось понятие наследства престола по нисходящей линии царствующей семьи. Точное законодательное определение порядка престолонаследия совершилось в России очень поздно (в 1797 году), но в национальном сознании, хотя и с меньшей точностью, этот порядок (по аналогии с обычным семейным правом) вполне уже установился со времен московских Даниловичей. Нарушения его бывали только в пределах незначительных колебаний, допускаемых и вообще народным семейным сознанием. Резкое исключение составили лишь идеи Петра Великого, которые, однако, не имели силы победить практику. После самого Петра императрицей стала его супруга, совершенно подобно тому, как и в домашнем быту, по обычному праву, жена домовладыки по его смерти может остаться хозяйкой дома.

Однако и те степени колебаний в правильности престолонаследия, которые допускаются общим семейным правосознанием народа, приносили столько неудобств, что в 1797 году император Павел создал точнейший законный порядок, не допускающий уже никаких перетолкований и не оставляющий места никакому выбору между несколькими лицами царствующего дома [Статъя 5-17 "Основных законов". Как известно, императором Павлом установлено престолонаследие по нисходжщей линии, мужского пола по праву первородства, а по пресечении последнего поколения наследует женский пол по праву заступления. С чисто редакционной стороны нельзя, впрочем, назвать формулировку нашего закона достаточно простой и общепонятной].


IX Династическая политика

Огромное значение династичности делает необходимой сознательную политику, ее вырабатывающую и сохраняющую. Эта политика, несомненно, должна исходить из сознания, что для Монархии нет такого зла, которое было бы хуже подрыва легитимности.

Бесспорно, есть много случаев, когда сохранение легитимности покупается ценой очень тяжких неудобств. Так, прежде всего способности монарха есть дело случайности. Законный наследник престола может быть человеком средних способностей или даже ниже среднего, тогда как какой-либо отдаленный родственник его отличается прямо гениальностью. Можно себе представить, наконец, случай вырождения даже всей династии.

Существует даже мнение о якобы неизбежности вырождения каждой династии в течение некоторого неопределенного периода времени.

Как бы то ни было, плохие качества законного носителя власти естественно могут соблазнять к попыткам нарушения легитимности. Но тут-то и должно помнить принцип, что во всякое время и при каких бы то ни было обстоятельствах лечить монархию посредством нарушения легитимности - это все равно, что лечить головную боль посредством ампутации головы.

Разумная политика династичности должна предвидеть возможность зла и опасности и иметь для них разумные средства профилактики и лечения.

Прежде всего для этого общее устройство управления должно быть нормально таковым, чтобы судьбы государства отнюдь не зависели от одних способностей носителя Верховной власти. В стране всегда найдется достаточно способных людей, всегда есть даже люди, которые способнее самого гениального монарха. Идея управительных учреждений должна быть осуществляема так, чтобы способным людям был даваем ход, чтобы они не оттирались в неизвестность и бездействие. Достигается же это посредством тесной связи Верховной власти с национальными силами и посредством сочетанной системы управительных властей. Вот истинный путь политики, которая хочет обеспечить страну талантливым правительством.

Личные способности монарха тут не должны иметь решающего значения. Конечно, при плохой системе управления, то есть при господстве бюрократии, страну спасают только личные способности монарха. Но, во-первых, при плохой управительной системе даже и способности монарха спасают страну очень недостаточно. Так, например, император Александр III обладал очень исключительными достоинствами правителя. Но господство бюрократической системы, охватившей Россию после 1861 г., во множестве случаев уничтожало плоды личных талантов государя, а по кончине его быстро привело страну к кризису. Да и при жизни его господство бюрократии довело до страшного упадка нашу Церковь, изуродовало дух земского самоуправления, подорвало даже боевые качества армии. Оно же, наконец, понизило уровень способностей самой бюрократии, так что стало уже невозможным находить способных и деловых работников администрации.

Итак, при плохой системе управления никакие личные таланты монарха не выручат, и задачей талантливого монарха в таком случае должно являться употребление своих сил не столько на управление, как на радикальное уничтожение укоренившегося зла.

При хорошей же системе управления, даже и недостаточные личные способности монарха легко могут быть восполнены талантами его слуг.

Итак, в разумную династическую политику должно непременно входить такое устройство управительвой системы, при котором вопрос о размерах личных способностей монарха не становился бы роковым "быть или не быть" для самой монархии.

Что касается исключительных случаев болезни, которые могут случаться в семье царствующей, как и во всякой другой семье, то это вопрос, который решается без всякого нарушения легитимности на основании общих правил правоспособности человека. В наших основных законах прямо предусмотрены случаи "неспособности к правительству" ["Основные законы", Раздел 1-й, статья 24. "Законные причины неспособности к правительству и опеке суть: 1) безумие, хотя бы оно было временное; 2) вступление вдовиц во время правительства и опеки во второй брак"].

Можно к этому лишь добавить, что династическое законодательство должно очень тщательно и ясно определять условия и формы, необходимые для того, чтобы факт "неспособности к правительству" мог быть констатирован своевременно и вне всяких сомнений для народа.

Но случаи подобного рода столь редки в истории, что оценки форм правления на основании их совершенно невозможны. Факт "временного безумия" верховной власти в демократии происходит несравненно более часто, и притом без всякой возможности исправить дело и объявит демократическую верховную власть, впавшую в такое состояние, "не способной к правительству".

Гораздо страшнее возможность дегенерации самой династии, вследствие чего в династическую политику должно входить сознательное попечение о предупреждении возможности подобного несчастия.

Вообще должно заметить, что в смысле научном неизбежность вырождении родов есть фантазия. Конечно, бывают вырождающиеся семьи. Но это не правило для человеческого рода, а исключение, и притом случаи вырождения имеют всегда причины, которые могли бы быть заранее устранены. Причины вырождения семейств, наблюдаемые врачами, всегда сводятся к ненормальной жизни ряда предков, к злоупотреблениям разного рода наслаждениями, к плохому физическому и умственному воспитанию, к бракам в слишком тесном круге брачуюшихся и т. п. Но предупреждение всего этого при заранее обдуманной системе вполне возможно.

Все дело сводится к доброму воспитанию в среде царствующей династии, к правильной жизни и к вопросу о браках. В отношении всех этих обстоятельств в истории династии известно множество прегрешений. Династическая политика и должна с ними бороться самым серьезным и настойчивым образом. Останавливаться на подробностях этого нет надобности, так как в общем здесь требуются те же правила разумного воспитания и жизни, как и вообще для всех людей. Что касается вопроса о бракосочетаниях, то он, быть может, заслуживал бы серьезного пересмотра.

Дело в том, что в отношении браков царствующих династий борются два противоположных ряда соображений. Задача поставить царствующую фамилию возможно выше в глазах подданных приводит к тому, что браки эти объявляются законными только в том случае, если заключаются в среде каких-либо царствующих же домов. Это ограничение повышает августейший характер царствующих домов, и мы даже в начале собственной истории видели, насколько возвышение младшей линии Рюриковичей было связано с уважением к "царской крови" Мономаховичей от браков с греческими царевнами. Наши основные законы (статья 14-я) совершенно отнимают право на престол у детей, происшедших-от брачного союза лица нашей императорской фамилии с лицом, "не имеющим соответственного достоинства".

Однако при всей политической важности этой точки зрения нельзя не сказать, что со стороны физиологической в настоящее время возбуждаются много сомнений в практичности таких безусловных воспрещений. Да и с политической стороны нельзя не вспомнить, что эпоха полного созревания монархической идеи в России, эпоха выработки наиболее благоговейного отношения к личности царя была в то же время эпохой, когда цари избирали супруг среди подданных. Старинная юридическая точка зрения "а по рабе - холоп" у нас вообще далеко не национальна, и наиболее чтимой царицей русской истории была даже не "княжна", а "боярышня", Анастасия Романова, которая своим браком с Иоанном IV не только не понизила народного представления о правах царского потомства, но наоборот путем "сродства" дала права на престол своему собственному боярскому роду.

В отношении бракосочетания царей с дочерьми подданных есть множество возражений второстепенного политического характера, вроде влияния родственников царицы и т. п. Но зло этого рода может происходить при всяких условиях, и нельзя сказать, чтобы не могло возникать с еще худшими последствиями со стороны родственников иностранных принцесс.

Во всяком случае вопрос брачный так или иначе составляет очень серьезную часть династической политики, которая в общей сложности имеет целью поддержать авторитетную и способную династию, внутренне дисциплинированную и проникнутую общностью родовой заботы быть достойным хранилищем и рассадником носителей Верховной власти.


Х Воспитание

Обдуманная система воспитания будущих носителей Верховной власти должна бы была составлять важнейшую династическую заботу, тем более что обстановка, окружающая будущего главу миллионов людей, неизбежно кроет в себе множество опасностей для его развития.

Куртизанство, которое стремится извлекать выгоды путем лести, угождения, потворствования слабостям, может окружать будущего царя еще в его детстве. С другой стороны, немало примеров и обратного, грубо ожесточающего отношения к царственному ребенку, быть может, даже из желания выставить перед родителями свое непричастие куртизанству. Вот, например, как барон М. Корф описывает воспитание Николая Павловича, доверенного императором Павлом попечениям генерала Ламсдорфа.

"Неизвестно, - говорит барон М. Корф, - на чем основывалось то высокое уважение к педагогическим способностям генерала Ламсдорфа, которое могло решить выбор императора Павла... Ламсдорф не обладал не только ни одной из способностей, необходимых для воспитания особы царственного дома, но был чужд в всего того, что нужно для воспитания частного лица. Он прилагал старанья лишь к тому, чтобы переломить его (воспитанника) на свой лад. Великие князья были постоянно, как в тисках. Они не могли свободно и непринужденно ни встать, ни сесть, ни ходить, ни говорить, ни предаваться обычной детской резвости и шумливости; их на каждом шагу останавливали, исправляли, делали замечанья, преследовали морально и угрозами... Николай Павлович особенно не пользовался расположением своего воспитателя. Он, действительно, был характера строптивого, вспыльчивого, а Ламсдорф вместо того, чтобы умерять этот характер мерами к

Размер файла: 121.99 Кбайт
Тип файла: rar (Mime Type: application/x-rar)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров