.С. ВЫГОТСКИЙ И СОВРЕМЕННАЯ КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ (КРИТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ КНИГИ М. КОУЛА)

О НАШИХ НАМЕРЕНИЯХ

Книга М. Коула “Культурно-историческая психология: наука будущего” вышла на русском языке два года назад [9]. Срок немалый и вполне достаточный для того, чтобы с ней успели познакомиться все заинтересованные лица. Отсюда следует, что необходимость в поверхностной рекламной рецензии сама собой отпала. Это также освобождает нас от необходимости педантично пересказывать все содержание книги. Пришло время для глубокого анализа, аргументированной критики, широких сопоставлений, развернутых оценок как книги в целом, так и ее деталей. Взяться за такую работу нас провоцирует целый ряд раздражителей: интригующее название книги, дискуссионный характер представленного в ней материала, многие до боли знакомые мотивы, связанные с именем Л.С. Выготского. Но вначале несколько слов об авторе.

ОБ АВТОРЕ

М. Коул знает о психологии развития и культурной психологии не понаслышке и не со стороны, а прежде всего из самого ценного и дорогого источника — собственного опыта. Занимаясь почти три десятилетия реальными исследованиями в этих областях, в том числе на их пересечении, он узнал их всесторонне и потому способен рассматривать проблемы многомерно и целостно. И нужно отдать должное его поразительному универсализму; на страницах данной книги он выступает и предстает в самых разных научных ролях: как исследователь-эмпирик, историк (точнее, историограф), методолог и теоретик, да к тому же еще и знаток российской психологии. Ко всему этому добавляется отнюдь не декларативное стремление к использованию междисциплинарного подхода.

Отметим, что на русском языке выходили и другие работы М. Коула, правда, с соавторами [5], [10]. Заслуживает также упоминания не переводившийся большой труд   М. Коула в соавторстве с женой по возрастной психологии [19]. Самым верным признаком успеха этой книги служит факт ее трехкратного издания на английском языке.

Перед российской психологией у М. Коула есть особые заслуги. Он является одним из самых активных пропагандистов, переводчиков и издателей работ Л.С. Выготского, А.Р. Лурия и ряда других русскоязычных авторов на Западе. Поэтому естественное начало отклика на новую книгу М. Коула — благодарность автору за его большой труд в области международного посредничества и за внимательное отношение к российским традициям, которое он проявлял на протяжении нескольких десятилетий и которое отразилось в этой книге.

103

О ХАРАКТЕРЕ И СТИЛЕ КНИГИ

Новая книга М. Коула многопланова, но главным в ней является методологический план, для раскрытия которого вполне осознанно применяется исторический подход. Автор пытается не просто представить историю культурной психологии, начиная с Геродота и Гиппократа, но провести расследование причин, из-за которых культурная психология до сих пор остается маргинальной наукой, раздираемой противоречиями, с большим грузом нерешенных проблем и с весьма неясными перспективами на выживание. Именно в таком пессимистическом духе могут быть прочитаны слова “наука будущего”. Но автор — не безнадежный пессимист. На протяжении всей книги он ищет ответы на два сквозных вопроса:

·       почему психологам так трудно учитывать культуру?

·       как исследовать роль культуры в формировании человеческого мышления и поведения?

Вряд ли подобные вопросы могут заинтересовать массового читателя, и, как нам кажется, М. Коул на него и не ориентировался. Если отвлечься от того печального факта, что книга мгновенно рассыпается даже при осторожном перелистывании, и от досадных неточностей перевода (хотя их немало, но все же недостаточно, чтобы не выразить переводчикам и издателям благодарность), следует признать, что книга М. Коула сама по себе довольно трудна для чтения, для понимания, для целостного охвата. Причин много: широкий размах тематики, множество концепций, детальный анализ отдельных фактов и понятий, междисциплинарность. Но есть еще одна немаловажная причина, особенно релевантная для российского читателя. Она заключается в том, что М. Коул, видимо, писал в расчете на читателя, который знаком (из предыдущих работ) с его очень своеобразной концепцией психического развития и который если не сочувствует, то вполне толерантен к антиэволюционизму, во всяком случае — к культурному. Читатель же, который не знаком с предыдущими работами М. Коула, но знаком с концепцией Л.С. Выготского, будет довольно часто испытывать на себе эффекты обманутого ожидания. И хотя М. Коул значительное место отводит анализу точек пересечения и расхождения своих взглядов со взглядами российских психологов, но замечаемые им расхождения оцениваются преимущественно по шкале ценностей, принятой в американском научном истеблишменте. Дело в том, что в отечественном человекознании никогда не были популярны идеи антиэволюционизма (ни биологического, ни культурного), а идея развития и исторический подход всегда занимали приоритетное положение. К этому вопросу мы обязаны вернуться позднее.

Нельзя также не отметить, что данная книга отчасти имеет автобиографический характер и является как бы отчетом автора о собственной работе. М. Коул подробно рассказывает о своем пути к и в культурно-исторической психологии, дает самокритичный анализ своих исканий и увлечений, сомнений и промахов. Оценить это можно словами И. Канта: “В самом деле, что же может быть вреднее для познания, как ... скрывать испытываемые нами сомнения в собственных наших утверждениях или придавать видимость очевидности доводам, которые не удовлетворяют нас самих?” [8; 442].

Наконец, характерной чертой авторского стиля является принципиальный отказ от “дихотомического способа” мышления при анализе и решении основных проблем. М. Коул призывает и стремится преодолеть ряд “устаревших дихотомий”, к числу которых он относит идущее от В. Вундта и В. Дильтея разделение двух психологий, а также классические дихотомии: материальное — идеальное, индивидуальное — социальное, природное — культурное, внутреннее — внешнее.

104

ОБ ОСНОВНЫХ ИДЕЯХ КНИГИ

Мы не стремились пересказать содержание книги; наша задача — проследить основную сюжетную линию — извилистую и чрезвычайно напряженную.

Помимо двух предисловий (Н.Н. Корж и Ш.Г. Уайта) и авторского введения книга состоит из 11 глав, причем последняя глава фактически служит заключением, в котором дан краткий обзор обширного предыдущего материала и даются ответы на поставленные во введении два вопроса, упомянутые нами выше.

Из Введения уместно привести лаконичное определение культурной психологии как “дисциплины, изучающей роль культуры в психической жизни” [9; 16]. На наш взгляд было бы логично представить культурно-историческую психологию в виде того раздела культурной психологии, который сфокусирован на глобальной проблеме роли культуры в психическом развитии как в филогенезе (антропогенезе и последующей истории), так и в онтогенезе. Однако М. Коул предпочитает использовать термин “культурно-историческая психология” для обозначения одного из вариантов культурной психологии, к которому он причисляет и себя, и некоторых российских психологов.

В главе 1 излагается предыстория культурной психологии от Геродота до Г. Спенсера и В. Вундта. Здесь же сформулирован “основной тезис этой книги”. Он состоит в том, что научные (точнее, методологические) проблемы, поставленные В. Вундтом, “не получили адекватного рассмотрения в рамках сложившейся впоследствии научной парадигмы ни в психологии, ни в других науках об обществе и поведении человека. Вследствие этого попытки психологов, работающих в парадигме экспериментальной психологии XX в., заново ввести культуру как составляющую человеческой природы сталкиваются с неосознаваемыми и непреодолимыми трудностями” [9; 21]. Отталкиваясь от этой формулировки, можно сказать, что автор в дальнейшем преследует две цели: во-первых, он стремится осознать и эксплицировать трудности, непреодолимые, по его мнению, для экспериментальной методологии; во-вторых, вопреки и назло всем трудностям — “описать и обосновать один из путей создания психологии, не игнорирующей культуру в теории и практике” [9; 16]; и на этом пути ведущая роль отводится не экспериментальному подходу.

Необходимо пояснить, что под проблемами, поставленными В. Вундтом, подразумевается прежде всего методологическая несовместимость двух психологий: в терминах В. Вундта, это физиологическая (экспериментальная) психология, изучающая “элементарные” психические функции, и этническая психология (психология народов), нацеленная на изучение высших психических функций с помощью методов психологической интерпретации артефактов. (Разумеется, в современном понимании одноименные разделы, или отрасли психологии не так однозначно связаны с типами психических функций.) Однако реальное развитие этнической (“второй”) психологии пошло по пути использования забракованных В. Вундтом экспериментальных методов. Эта стратегия ассоциируется М. Коулом с названием “кросс-культурная психология”.

В главах 2 и 3 выборочно представлены экспериментальные исследования (в рамках кросс-культурной психологии) разных когнитивных процессов: от исследований сенсорной чувствительности и остроты зрения у папуасов Новой Гвинеи до решения интеллектуальных тестов представителями ряда африканских и американских (коренных) народов, причем некоторые из описанных исследований проводил сам М. Коул с соавторами. Не вдаваясь в детали, отметим, что содержание этих глав действительно демонстрирует серьезные основания для того, чтобы испытывать неудовлетворение от так называемых

105

экспериментальных исследований в кросс-культурной психологии, тем более основанных на использовании тестов.

Интересно отметить, что Л.С. Выготский еще в 1929 г. [3] написал критическую статью об исследовании врача А. Штилермана, который с помощью двух систем тестов: Бине — Симона и Г. Россолимо, измерял когнитивные способности школьников-узбеков и сравнивал полученные результаты с нормативными данными по русским и украинским детям. Результаты оказались далеко не в пользу узбекских детей. Критика Л.С. Выготского в основном имела методологический характер и очень близка по духу к критическому анализу М. Коула. Однако этот дух до сих пор не всем понятен и не всеми разделяется. Например, в “Психологическом журнале” (1997. № 3) была опубликована статья, в которой с явным восхищением приводятся данные из исследований “интеллектуального развития населения СССР в 20-е годы”. Особенно большой восторг у автора вызвали результаты как раз А. Штилермана и, в частности, тот “факт”, что среди детей одного из этносов (между прочим, с высокой древней культурой) 63,4 % имели легкую, а 19,8 % — глубокую умственную отсталость. Вслед за этим автор решил заняться разоблачениями. Нет, не кросс-культурной тестологии, а — Л.С. Выготского, который в своей критической статье “ни разу не назвал фамилии исследователя и национальность испытуемых”, и именно “это привело к тому, что Л.С. Выготский и А.Р. Лурия стали считаться в СССР пионерами этнопсихологии” [11; 153]. Логика данного высказывания — post hoc, ergo propter hoc — с одной стороны, служит иллюстрацией к идее П. Тульвисте о гетерогенности мышления, а с другой стороны, доказывает, что в “Психологическом журнале”, к сожалению, можно опубликовать любой бред, если он направлен против Л.С. Выготского. Кстати, такой характер вышеупомянутого обвинения (еще и оплаченного РГНФ) легко демонстрируется тем, что работы А. Штилермана абсолютно справедливо критиковались другими за чисто методические просчеты и после “коварной” статьи Л.С. Выготского (см., напр., журнал “Педология”. 1930. № 2). Мы просим извинения за столь длинное отступление, но оно, помимо прочего, показывает живучесть вульгарного некритического отношения к кросс-культурной тестологии. Рецидив такого отношения как раз и представила нам упомянутая статья в “Психологическом журнале”. Поэтому методологическая критика кросс-культурной психологии в книге М. Коула является полезной и вполне актуальной.

Последующие главы книги М. Коула преследуют конструктивную цель, состоящую в разработке альтернативной методологии культурной психологии. Особенно примечательно, на первый взгляд, обескураживающее название главы 4 — “От кросс-культурной психологии ко “второй” психологии”. Однако смысл его заключается не в том, чтобы сделать переворот на 180 градусов и вернуться к методологической концепции “психологии народов” и теоретическим взглядам В. Вундта. М. Коул предлагает гораздо более неожиданное решение. Он предлагает строить новую культурную психологии на основе культурно-исторической психологии Л.С. Выготского и его ближайших коллег — А.Р. Лурия и А.Н. Леонтьева.

О мотивах своего интереса к российским авторам М. Коул пишет так: культурно-исторический подход “привлекал меня, поскольку ясно объяснял происхождение многих противоречий, с которыми я столкнулся, пытаясь продраться через дебри кросс-культурной психологии. Он также предлагал систематический способ рассуждения, которое позволило бы придать больше смысла обсуждаемым вопросам” [9; 130]. В частности, одна из привлекательных сторон концепции Л.С. Выготского заключается в идее переплетения натуральной и

106

культурной линий развития в онтогенезе. Именно эта идея после соответствующего распространения ее на филогенез (глава 6) и на самый ранний онтогенез (глава 7), открывает путь и дает надежду на преодоление дихотомии “первой” и “второй” психологий; это путь “объединения двух ... мировоззрений, связанных соответственно с природной и культурной составляющими системы В. Вундта, в едином научном подходе” [9; 361]. Но камнем преткновения по-прежнему остаются методологические трудности при изучении “высших” процессов.

Автор прекрасно осознает, что концепция Л.С. Выготского в полной мере не может его удовлетворить хотя бы по той (и отнюдь не единственной) причине, что в школе Выготского экспериментальная методология играла, с точки зрения М. Коула, слишком большую роль. Поэтому реальная задача ставится в несколько иной форме: культурная психология должна опираться “на идеи российской школы культурно-исторической психологии, американский прагматизм начала XX в. и некий гибрид идей, заимствованных из ряда других дисциплин” [9; 50]. Разумеется, речь идет не о механическом объединении разнородных идей. Проводилась очень сложная работа по их взаимосогласованию. “Моя цель ... состояла в том, чтобы определить, какие изменения следует осуществить в теории, предложенной культурно-историческими психологами две трети века назад, чтобы привести ее в соответствие с современными данными и способами интерпретации” [9; 203].