Заказ работы

Заказать
Каталог тем

Самые новые

Значок файла Зимняя И.А. КЛЮЧЕВЫЕ КОМПЕТЕНТНОСТИ как результативно-целевая основа компетентностного подхода в образовании (4)
(Статьи)

Значок файла Кашкин В.Б. Введение в теорию коммуникации: Учеб. пособие. – Воронеж: Изд-во ВГТУ, 2000. – 175 с. (5)
(Книги)

Значок файла ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ КОМПЕТЕНТНОСТНОГО ПОДХОДА: НОВЫЕ СТАНДАРТЫ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ (6)
(Статьи)

Значок файла Клуб общения как форма развития коммуникативной компетенции в школе I вида (11)
(Рефераты)

Значок файла П.П. Гайденко. ИСТОРИЯ ГРЕЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ В ЕЕ СВЯЗИ С НАУКОЙ (12)
(Статьи)

Значок файла Второй Российский культурологический конгресс с международным участием «Культурное многообразие: от прошлого к будущему»: Программа. Тезисы докладов и сообщений. — Санкт-Петербург: ЭЙДОС, АСТЕРИОН, 2008. — 560 с. (16)
(Статьи)

Значок файла М.В. СОКОЛОВА Историческая память в контексте междисциплинарных исследований (15)
(Статьи)

Каталог бесплатных ресурсов

ПРОБЛЕМЫ ПСИХОЛОГИИ РАЗВИТИЯ (ЧИТАЯ О. МАНДЕЛЬШТАМА)

Начну с необходимого отступления от первона­чально задуманного плана статьи. Оно связано с тем, что я выбрал не лучшее время для раз­мышлений о фундаментальных проблемах психо­логии развития, чем объясняется и перерыв в ее публикации. В «Поэме горы» Марины Цве­таевой имеется ремарка: «Высота бреда над уров­нем жизни». Кажется даже, что в наше время эта высота является рекордной. Бред, абсурд, хаос, в большей мере характеризуют наше время, чем время, в которое жили О. Мандельштам, М. Цветаева, хотя и тогда всего этого было до­статочно. Но все же смесь бездумного энтузиаз­ма с беспросветным страхом нуждается в более сильных определениях. От абсурда легче про­рваться к смыслу (если и не с большой бук­вы, то к минимально здравому), чем от инфер­нальной тюремно-лагерной кухни ленинско-сталинских времен. Но и оттуда был ход не только в лагерную пыль, в небытие. Ж. Нива в книге об А. И. Солженицыне пишет, что в самой сердцевине своего лагерного опыта он открыл не мрак абсурда, но сияние смысла. Именно в ла­гере окончательно выковался его характер. Это, конечно, случай исключительный, по крайней мере не такой уж частый. Его объясняет и сам А. И. Солженицын в письме А. Т. Твардовскому: «Всю жизнь свою я ощущаю как постепенный подъем с колен, постепенный переход от вы­нужденной немоты к свободному голосу. Так вот письмо Съезду, а теперь эти письма были таки­ми моментами высокого наслаждения, освобожде­ния души» (Солженицын А. И. Бодался теленок с дубом. Париж, 1975. С. 295). Ж. Нива пишет, что у А. И. Солженицына «дело идет о том, чтобы сообщить смысл и ценность ситуации не­вольного аскетизма, в которую загнан человек — крепостной ГУЛага; происходит в некотором смысле «второе рождение» человека в ситуации абсолютной обездоленности. Человек может воз­родиться или выродиться, он на распутье (сим­волическая ситуация, которую мы встречаем в каждом из солженицынских произведений)» {Нива Ж. Солженицын. Лондон, 1984. С. 62). Этим урокам выковывания в лагере автономной чело­веческой личности противостоит данная В. Шаламовым характеристика концентрационного лагеря как места разложения, распада всего чело­веческого. По словам Ж. Нива, В. Шаламов был самым могучим истолкователем этого разло­жения человека в лагере.

Едва ли следует обсуждать, на чьей стороне правда: проклинать ли тюрьму, как В. Шаламов, или благословлять ее, как А. Солженицын. Речь действительно идет о распутье, о возможности возрождения или вырождения человека. Такая возможность имеется не только в бесчеловечных по определению и своей сути ситуациях, но и в нормальной, разумеется, не лишенной своих испы­таний человеческой жизни. Она реальна и в си­туации нашего родного, своими руками построен­ного театра абсурда, в котором даже хорошие актеры не могут прилично сыграть роли мини­стров культуры.

Не следует забывать, что когда речь идет о вы­боре, о распутье, то всегда имеется в виду лич­ный выбор (оставим в стороне неподсудные мо­рали ситуации, разрушения личности посредством физических и нравственных пыток). Но природа абсурда состоит в том, что появление свободы личного выбора вовсе не автоматически влечет за собой сам акт выбора. У нас, выросших в условиях рабства, атрофирована установка к вы­бору, к самостоятельному действию. Воспитанные на коллективных первобытных мифах, мы не имеем опыта в создании своих собственных, ин­дивидуальных мифов. Когда первые разрушаются или разрушены, мы ожидаем, что кто-то пред­ложит нам новые. Отсюда растерянность, апа­тия, нигилизм, в том числе и правовой. Какие-то центральные комитеты, КГБ еще продолжают хо­зяйничать и орудовать в наших собственных го­ловах. Внешнее манипулирование сознанием и деятельностью в соответствии с законами психо­логии интериоризировалось, и мы сами стали субъектами и объектами манипулирования своим сознанием. Слепой и привычной верой в нашу за­висимость от государства, остающегося, к сожа­лению, по архетипу своих намерений и действий все еще большевистским, мы задерживаем свое «второе рождение».

По-человечески веру в государство можно по­нять, как понимал ее свидетель эпохи О. Ман­дельштам: «Люди мечтали о железном порядке, чтобы отдохнуть и переварить опыт разрухи. Жажда сильной власти обуяла слои нашей стра­ны» (см.: Мандельштам Н. Воспоминания. Вторая

 

51

 

книга. Париж, 1972. С. 87). Сильную власть пережили далеко не все. Об этом уместно на­помнить тем, кто о ней тоскует.

Второе рождение—это дело не власти. Оно, как и духовное возрождение, о котором говорят на каждом перекрестке, не может быть коллек­тивным, а только личным делом каждого. Это хорошо понимал (и руководствовался этим) Б. Пастернак, живя в значительно более суровой, по сравнению с нашей, ситуации. В письме О. Мандельштаму он писал: «Финальный стиль (конец века, конец революции, конец молодости, гибель Европы) входит в берега, мелеет, мелеет и перестает действовать. Судьбы культуры в кавыч­ках вновь, как когда-то, становятся делом вы­бора и доброй воли. Кончается все, чему дают кончиться, чего не продолжают. Возьмешься про­должать, и не кончится. Преждевременно желать всему перечисленному конца. И я возвращаюсь к брошенному без продолжения. Но не как имя, не как литератор. Не как призванный по финаль­ному разряду. Нет, как лицо штатское, естествен­ное, счастливо-несчастное, таящееся, неизвест­ное» [10; 439]. Вот бы и нашим демократам, да и представителям других сверх меры распло­дившихся партий, вместо пропаганды своей мес­сианской по отношению к России роли поучиться скромности у великого поэта и заняться реаль­ным личным делом, направить свою энергию на мирные цели. М. К. Мамардашвили справедливо возражал против приписывания А. Д. Сахарову «статуса» пророка. Он говорил о том, что статус пророка — архаический статус, совершенно про­тиворечащий современному обществу. Этот статус даже в Евангелии был подвергнут сомнению. Евангелие говорит: ничего не предваряется ни Законом, ни пророком — твоим собственным уси­лием берется, и ко всему твое усилие касатель­ство имеет. Тот же мотив звучал и у О. Ман­дельштама:

 

И думал я: витийствовать не надо,

Мы не пророки, даже не предтечи,

Не любим рая, не боимся ада

И в полдень матовый горим как свечи.

 

А. Д. Сахаров был значительно скромнее многих своих сподвижников-демократов. Вот как он сам оценивал себя в интервью газете «Молодежь Эстонии» (от 11 октября 1988 г.): «Судьба моя была в каком-то смысле исключительной. Не из ложной скромности, а из желания быть точным, замечу, что судьба моя оказалась крупнее, чем моя личность. Я лишь старался быть на уровне собственной судьбы... В судьбу как рок я не верю. Я считаю, что будущее непредсказуемо и не определено. Оно творится всеми нами — шаг за шагом в нашем бесконечно сложном взаимо­действии. Но свобода выбора остается за чело­веком. Поэтому и велика роль личности, которую судьба поставила у каких-то ключевых точек истории».

Это близко к тому, что мы находим у Августина, который писал, что будущее переходит в про­шедшее через напряжение действия, т. е. через усилие, относящееся к настоящему времени.

Этот социокультурный контекст ситуации, в ко­торой приходится размышлять о проблематике психологии развития, нельзя обойти молчанием. Он мне понадобился для того, чтобы показать значение расширения прежде всего индивидуаль­ного сознания и индивидуального личностного роста. Без кропотливой и упорной работы имен­но в этой области невозможно никакое возрож­дение, будь то возрождение культуры, нации, России. Мы же (я имею в виду гуманитариев и в их числе — психологов) вновь уповаем на таинственную социализацию личности, индивида, субъекта, забывая о том, что имеется и встречный процесс — процесс индивидуализации социально­го содержания, социальной жизни. Процессы со­циализации и индивидуализации, о которых упо­минал еще Л. С. Выготский, могут быть не только встречными, но и расходящимися. В идеале граж­данское общество, а в нашем случае, к счастью, пока еще растерянное и не очень умелое госу­дарство, стремится с помощью своих институтов привить индивиду свою систему ценностей и свои представления о нормах его деятельности. В этом суть социализации, которая может принимать разные формы — от насильственного диктатор­ства по отношению к индивиду до демократического признания его свободного (желательно, и ответственного) отношения к действующим со­циальным нормам и ценностям, существующим в обществе.

Индивид удовлетворяет большую часть своих потребностей с помощью продуктов обществен­ного труда, поэтому усвоение социальных норм является необходимым условием его жизнедея­тельности. В этом суть индивидуализации, кото­рая также может принимать разные формы — от полного конформизма до непримиримого анта­гонизма по отношению к обществу. Эти две пары крайностей определяют широкий спектр лично-общественных отношений, главным условием фор­мирования которых в каждом конкретном слу­чае является индивидуальное сознание. Общество (и государство) видят в сознании индивида условие приобщения его к своим потребностям, средство достижения своих целей. Для индивида же сознание является не только условием или средством формирования его как личности. Созна­ние для него становится прежде всего целью, а потом уже и главным инструментом в деле утверждения своей индивидуальности, а не дости­жения каких-либо внеположенных или чуждых ему целей.

В отечественной психологии принималось во внимание только одно направление лично-об­щественного взаимодействия, а именно социали­зация индивида. Второе направление — индиви­дуализация социальной жизни, порождение ин­дивидуальным сознанием нового содержания — в лучшем случае лишь упоминалось в виде про­пагандистских деклараций о свободе, творческом потенциале, сознательности советских граждан и т. п. при полном игнорировании противоречи­вости и драматизма этого процесса. Такое игно­рирование было, видимо, главной причиной кор­розии, а затем и формального краха комму­нистической идеологии. Реально идущие даже в тоталитарном обществе процессы индивидуали­зации, может быть, точнее — индивидуации со­знания и образа жизни, достигли критической массы. Этой массы хватило для того, чтобы от­бросить официальную идеологию, которая многие десятилетия выдавалась за общественное созна­ние. Но ее не хватило для того, чтобы породить

 

52

 

новое, иное общественное сознание. Написав последнюю фразу, я задумался: а есть ли об­щественное сознание в принципе и что оно собой представляет, если таковое существует в действи­тельности? Возможно, общественное сознание — это фантом, изобретенный тоталитарным режи­мом для камуфляжа идеологии, для придания этому бесчеловечному монстру человекообразной формы.

Я могу себе представить, что такое родовое (выродившееся, правда, у нас), национальное (пробуждающееся у нас не в лучших своих фор­мах) самосознание. Могу себе представить и про­фессиональное (являющееся у многих предста­вителей интеллектуального труда суррогатом ро­дового) самосознание. Последнее чаще выступает в форме профессиональной этики. Но я не могу себе представить сознание толпы. Ее могут харак­теризовать  коллективно-бессознательное,  на­строения, страсти, такие, как агрессия или па­ника, даже бессмертная бессознательная стихия, но не сознание как таковое. Равным образом я не могу себе представить общественное созна­ние гражданского общества. Оно, если и су­ществует, не может быть унитарным. Граждан­ское общество потому и гражданское, что оно допускает, более того — предполагает наличие широкого спектра индивидуальных сознании, субъекты которых должны быть законопослушны. У него могут быть институты, предназначенные для изучения индивидуального сознания, для соз­дания условий его развития и проявления, но не для контроля за ним. В противном случае это не гражданское общество.

Об этом не стоило бы писать, если бы в нашей прессе, в том числе и научной, не появлялись идеи о создании (изобретении) новой идеологии или о конструировании новых форм общественно­го сознания. Мало этого, вновь говорят о кон­струировании новых (взамен социалистических) ценностей и мифов. Правда, мы должны быть рады, что уже почти не звучит идея создания нового человека. Но и здесь не нужно оболь­щаться. М.К. Мамардашвили за «круглым сто­лом» журнала «Природа», посвященном А.Д. Са­харову, говорил: «Идея создать нового человека и на этой основе построить коммунизм уже не популярна, но остатки ее в нас прочно проросли, так что в тайниках и закоулочках она все еще дает побеги. Почти все заповеди в Евангелии принадлежат так называемой исторической части христианства и только две из них внеисторические, метафизические, и обе они потакают че­ловеку. Нам завещаны две вещи — вечная жизнь и свобода — невыносимый дар свободы. Других заветов нет» (А. Д. Сахаров: Этюды к научному портрету / Сост. И. Н. Арутюнян, Н. Д. Морозо­ва М., 1991. С. 250). Идеи конструирования об­щественного сознания, идеологии, ценностей — это и есть побеги коммунистической идеи кон­струирования нового человека. Такие инженеры-конструкторы забывают о том, что субъектом создания общечеловеческих ценностей является само человечество, а не государство, не наука, не партия, даже если последняя именует себя де­мократической. В нашей ситуации этим институ­циям дай бог, создать благоприятные условия трансформации Homo Sovieticus'a в Homo Sa­piens. А. К. Авеличев сказал мне, что между ними должен быть еще Homo Errectus — прямоходящий. Мы ведь только-только начинаем под­ниматься с колен. Напомню, что даже А. И. Солженицыну это далось с трудом.

Государству морально тяжело отказаться от идеи распределения, дележа, захвата, уравнива­ния уже накопленных ценностей. Оно с трудом осваивает мысль, что основная функция государ­ства должна состоять в содействии производству духовных и материальных ценностей, в обеспече­нии условий для роста личного и общественного богатства. Такое разумное государство может возникнуть лишь после осознания и преодоле­ния коммунистической идеологии (М. М. Булга­ков сказал бы: после «полного ее разоблаче­ния»). Конечно, общественное сознание— это не изобретение большевиков. Они лишь совершили серию лукавых (точнее, бесовских) подмен. Из­вестно, что Гегель развивал принцип историзма в понимании сознания. Он исходил из того, что сознание личности (субъективный дух), будучи необходимо связано с объектом, определяется историческими формами общественной жизни. Последние толковались им как воплощение объек­тивного духа, а абсолютное самосознание мысли­лось как надличностное, всеобщее начало, дви­жущееся по своим имманентным законам.

Главная подмена состояла в том, что на месте воплощающего абсолютный дух сознания лично­сти было поставлено так называемое обществен­ное бытие, которое полностью было лишено созна­ния и самосознания. Оно представляло собой лишь материальные отношения людей к природе и друг к другу, возникающие вместе со становле­нием человеческого общества и существующие не­зависимо от общественного сознания. Если сле­довать этому, то даже само становление чело­веческого общества протекало без сознания. Не признавалась даже возможность бытийного, не говоря уж о рефлексивном, слоя сознания.

Справедливости ради следует сказать, что К. Маркс вслед за Л. Фейербахом выделял в бытии духовно-практическое сознание, а в об­щественное сознание включал все формы духовно­го производства и культуры. Понятия субъектив­ного и объективного духа вовсе исчезли из рас­суждений о так называемом историческом ма­териализме либо упоминались в критическом ключе. Поучителен следующий ход. Духовная культура была объявлена общественным созна­нием, что, впрочем, вполне логично, поскольку она подлежала планомерному и безжалостному уничтожению. В результате само общественное сознание опустело и опустилось, стало фикцией, поскольку сознание как таковое приобрело не­отъемлемый атрибут классовости, а общечелове­ческие ценности, и в их числе духовность, душа, право, мораль и нравственность, были заменены классовым интересом, революционной законностью. По отношению к такому пустому созна­нию утратили смысл размышления Гегеля об имманентных законах исторического развития сознания. В очередной раз переворачивая (что­бы не сказать перевирая) великого филосо­фа, Ленин писал: «Практическая деятельность человека миллиарды раз должна была приво­дить сознание человека к повторению разных логических фигур, дабы эти фигуры могли по­лучить значение аксиом. Это nota bene» (Ленин В.И.

 

53

 

Полн. собр. соч. Т. 29. С. 172). Этот нонсенс — придание свободно развивающемуся сознанию аксиоматического характера действи­тельно был хорошо замечен идеологами, которые миллиарды раз повторяли свои дубовые идеологемы, впечатывали их в головы, добиваясь того, чтобы они получали значение аксиом.

Следующий алогизм также представляется вполне логичным с практической точки зрения. С одной стороны, бытие, реальная жизнь людей независимы от общественного сознания, но с дру­гой стороны, именно бытие определяет сознание людей, или в другой формулировке: общественное сознание отражает общественное бытие. Конечно, при этом были приговаривания относительно воз­можности обратного влияния общественного сознания на общественное бытие, но если оно лишь сколок с бытия и бытие не зависит от сознания, то это действительно не более чем приговаривания, которые маскировали паниче­ский страх идеологов большевизма перед созна­нием людей, в каких бы формах оно ни выступало. Им было недостаточно редуцировать абсолютный дух, духовную культуру к общественному созна­нию, недостаточно и обезвредить общественное сознание, придав ему отражательные функции. Необходимо было узурпировать функции абсо­лютного духа, заместить собой уничтоженную ду­ховную культуру, взять на себя функции Де­миурга. Для этой цели сгодилось искаженное, но тем не менее «единственно верное учение», которому были приданы функции мировоззрения и унитарной идеологии. Абсурд состоял в том, что сознание стало, по определению, анемичным (вторичным, второсортным). Но был построен чудовищный по своим размерам пропагандист­ский аппарат для формирования, правда, не сознания, а правильного мировоззрения, комму­нистической идеологии. Выявившаяся особенно в последние десятилетия бездарность пропаган­дистских структур вынужденно дополнялась не меньшим фискальным и репрессивным аппаратом, задача которого состояла в выпалывании рост­ков пробуждающегося сознания.

Таким образом, абсолютный дух, мировая ду­ховная культура редуцировались к обществен­ному сознанию, а последнее—к идеологии, к скудному набору аксиом, выдававшихся за веч­ные истины. Буква заменила Дух. Эффективно эксплуатировались важные свойства, характери­зующие жизнь реального сознания. Наши идеоло­ги, которых М. К. Мамардашвили удачно назвал «самозванцами мысли», разработали правила «идеологического общежития». Отступления от этих правил, например наличие двоемыслия, преследовались и карались. Была разработана и соответствующая диалектическая риторика. Ее замечательное свойство состояло в том, что «реальность, из которой вынут идеал, и идеал, из которого вынута реальность, странно смыка­лись» (Л. М. Баткин).

В. Гавел, испытавший на себе идеологический механизм деформации личности, следующим об­разом описывает идеологию тоталитарного и посттоталитарного общества: «Идеология как иллю­зорный способ обретения своего места в мире, дающая человеку видимость, будто он представ­ляет собой самостоятельную, достойную и нрав­ственную личность, предоставляя ему тем самым возможность не быть таковой; идеология как муляж неких «общественных» и не связанных с корыстными побуждениями ценностей, позво­ляющий человеку обманывать свою совесть, скры­вать от других и от себя свое истинное положе­ние и свой бесславный modus vivendi. Это продуктивное — и одновременно вроде бы достой­ное — оправдание по отношению к «верхам», и «низам», и себе подобным, по отношению к людям и к Богу. Это завеса, за которой человек может удобно скрыть свой распад, своё опошление и приспособленчество. Это алиби, годное для всех» (Гавел В. Власть безвластных // Даугава. 1990. № 7. С. 106).

Этот идеологический муляж у слишком многих заместил свободное и трезвое сознание, заместил их человеческую сущность. Да и построен этот муляж вполне профессионально. Можно даже предположить, что его создатели неплохо усвоили уроки профессионального символизма и поставили усвоенное на службу утопическим идеалам. Задолго до В. Гавела механизм, если можно так выразиться, идеологического символизма описал О. Мандельштам: «По существу нет никакой раз­ницы между словом и образом. Слово уже есть образ запечатленный: его нельзя трогать. Никто не станет прикуривать от лампадки. Такие за­печатанные образы тоже нужны. Человек любит запрет, и даже дикарь кладет магическое запре­щение, «табу», на известные предметы. Но, с другой стороны, запечатанный, изъятый из употребления образ (то есть символ) враждебен человеку, он в своем роде чучело, пугало.

Все преходящее есть только подобие. Возь­мем, к примеру, розу и Солнце, голубку и де­вушку. Для символиста ни один из этих образов сам по себе не интересен, а роза — подобие Солн­ца, Солнце — подобие розы, голубка — подобие девушки, а девушка — подобие голубки. Образы выпотрошены как чучела и набиты чужим со­держанием. Вместо символического «леса соответ­ствий» — чучельная мастерская.

Вот куда приводит профессиональный симво­лизм. Восприятие деморализовано. Ничего на­стоящего, подлинного. Страшный контраданс «со­ответствий», кивающих друг на друга. Вечное подмигивание. Ни одного ясного слова, только на­меки, недоговаривания. Роза кивает на девуш­ку, девушка на розу. Никто не хочет быть самим собой» [7; 182—183].

Удивительные совпадения у процитированных авторов: идеология, муляж, выпотрошенный об­раз, символ, пустое слово и все такое важное, существенное, едва ли не главное в жизни — и вечное подмигивание и недоговаривание. Види­мость человека стала его сущностью. Вместо бы­тия и мысли диктат чистого ритуала: «...ничто нe препятствует все большему отрыву идеологии от действительности и превращению ее в то, чем она является в посттоталитарной системе: в иллюзорный мир, в чистый ритуал, в формали­зованный язык, не связанный содержательно с действительностью и представляющий набор ри­туальных знаков, заменяющих реальность псевдореальностью (Гавел В. Там же. С. 108).

О том же пишет и М. К. Мамардашвили: «Что это, как не дурной хоровод теней? Как будто все люди обязаны выполнять что-то по­средством дурного

Размер файла: 91.04 Кбайт
Тип файла: htm (Mime Type: text/html)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров