Заказ работы

Заказать
Каталог тем

Самые новые

Значок файла Пределы: Метод. указ./ Составители: С.Ф. Гаврикова, И.В. Касымова.–Новокузнецк: ГОУ ВПО «СибГИУ», 2003 (0)
(Методические материалы)

Значок файла Салихов В.А. Основы научных исследований в экономике минерального сырья: Учеб. пособие / СибГИУ. – Новокузнецк, 2004. – 124 с. (0)
(Методические материалы)

Значок файла Дмитрин В.П., Маринченко В.И. Механизированные комплексы для очистных работ. Учебное посо-бие/СибГИУ - Новокузнецк, 2003. – 112 с. (0)
(Методические материалы)

Значок файла Шпайхер Е. Д., Салихов В. А. Месторождения полезных ископаемых и их разведка: Учебное пособие. –2-е изд., перераб. и доп. / СибГИУ. - Новокузнецк, 2003. - 239 с. (0)
(Методические материалы)

Значок файла МЕТОДИЧЕСКИЕ УКАЗАНИЯ К ВЫПОЛНЕНИЮ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ЧАСТИ ДИПЛОМНЫХ ПРОЕКТОВ Для студентов специальности "Металлургия цветных металлов" (0)
(Методические материалы)

Значок файла Учебное пособие по выполнению курсовой работы по дисциплине «Управление производством» Специальность «Металлургия черных металлов» (110100), специализация «Электрометаллургия» (110103) (0)
(Методические материалы)

Значок файла Контрольные задания по математике для студентов заочного факультета. 1 семестр. Контрольные работы №1, №2, №3/Сост.: С.А.Лактионов, С.Ф.Гаврикова, М.С.Волошина, М.И.Журавлева, Н.Д.Калюкина : СибГИУ. –Новокузнецк, 2004.-31с. (0)
(Методические материалы)

Каталог бесплатных ресурсов

ПРОБЛЕМЫ ПСИХОЛОГИИ РАЗВИТИЯ (ЧИТАЯ О. МАНДЕЛЬШТАМА)

В конце предыдущей части статьи речь шла о трудности анализа последнего перехода: от поступка к личности — человеку историческому, осознающему, понимающему свое место в исто­рии и действующему в принадлежащем ему вре­мени. Надеюсь, что и здесь психологические воз­зрения О. Мандельштама помогут преодолеть эти трудности. Само понятие личности не яв­ляется неизменным: оно исторично. «Древнее имя личности — герой»,— сказал в начале XX в. Вяч. Иванов. В истории европейского сознания заслуга открытия уникальной, неповторимой че­ловеческой личности принадлежит Августину. Он первый оценил значение и предпринял анализ философских и психологических понятий чело­века и человеческой личности, которая рассмат­ривается им в отношении к Абсолютной Лич­ности Творца (см.: Столяров А. А. Аврелий Ав­густин. Жизнь, учение и его судьбы // Аврелий Августин. Исповедь. М., 1991. С. 30).

Для О. Мандельштама была характерна уве­ренность в окончательном торжестве личности, цельной и невредимой [7; 159]. Он заметил, что после родовой эпохи наступило время осо­би, личности. Это, конечно, не значит, что лич­ность должна пренебречь родом. Напротив, под­линная личность не только представляет род, гордится им, она его делает.

Прав был П. А. Флоренский, говоря, что лишь при родовом самопознании возможно сознатель­ное отношение к жизни своего народа и к исто­рии человечества. В этом смысле личность выше рода, как, впрочем, и любой человеческой общ­ности, будь то коллектив, толпа, нация и т. п. О. Мандельштам, характеризуя мысль П. Чаадае­ва как национально-синтетическую, писал: «Син­тетическая народность не склоняет головы перед фактом национального самосознания, а возно­сится над ним в суверенной личности, самобыт­ной, а потому национальной» [7; 155—156]. И далее, о личности самого Чаадаева: «Он ощу­щал себя избранником и сосудом истинной на­родности, но народ уже был ему не судия! Какая разительная противоположность национализ­му, этому, нищенству духа, который непрерыв­но апеллирует к чудовищному судилищу толпы!» Наконец, «Чаадаев знаменует собой новое, углуб­ленное понимание народности как высшего рас­цвета личности» [там же].

М. К. Мамардашвили неоднократно подчерки­вал, что личность выше нации. За две недели до своей кончины он говорил: «Я не боюсь граж­данской смерти, я и так всю жизнь прожил во внутренней эмиграции. Но я в оппозиции к тем, кто сулит нам новое рабство. Я борюсь не против грузинского языка, я борюсь против того, что сейчас на этом языке говорится. Я не хочу веры. Я хочу свободы совести» {Мамар­дашвили М. К. Мысль под запретом // Вопр. филос. 1992. № 4. С. 71].

О. Мандельштам приводит пример взаимоотно­шений личностей: «На днях в Киеве встретились два замечательных театра: украинский «Березиль» и Еврейский камерный из Москвы. Вели­кий еврейский актер Михоэлс на проводах «Березиля», уезжающего в Харьков, сказал, обра­щаясь к украинскому режиссеру Лесю Курбасу: «Мы братья по крови» (оба «брата» стали жертвами сталинского режима.—В. 3.) ... Таин­ственные слова, которыми сказано нечто боль­шее, чем о мирном сотрудничестве и сожитель­стве народов» [7; 374]. Не могу не вспомнить в связи с этим, что мой учитель А. В. Запоро­жец учился актерскому искусству у Л. С. Курбаса, а психологии у Л. С. Выготского. Когда его учителя познакомились в начале 30-х гг., то оба в один голос сказали, что Запорожец — это самый способный их ученик. Он учился у них не только мастерству и знанию, но и высокой нравственности.

Друг О. Мандельштама биолог Б. С. Кузин вспоминает, что один из писателей — человек очень хороший и талантливый, С. А. Клычков — в каком-то споре с Мандельштамом сказал ему:

«А все-таки, Осип Эмильевич, мозги у Вас еврей­ские». На это Мандельштам немедленно отпа­рировал: «Ну что ж, возможно. А стихи у меня русские».— «Это верно. Вот это верно!» — с пол­ной искренностью признал Клычков (см.: Ку­зин Б. С. Об О. Э. Мандельштаме // Вопр. истории естествознания и техники. 1987. № 3. С. 142—143).

 

45

 

Мы находим у О. Мандельштама еще одну важнейшую черту, характеризующую личность:

«Средневековый человек считал себя в Мировом здании столь же необходимым и связанным, как любой камень в готической постройке, с достоин­ством выносящий давление соседей и входящий неизбежной ставкой в общую игру сил. Слу­жить — значило не только быть деятельным для общего блага. Бессознательно средневековый человек считал службой, своего рода подвигом, неприкрашенный факт своего существования» (7; 141].

Это не только бессознательное ощущение, но и начало осознавания и понимания себя членом рода, племени, нации, государства — в пределе человечества. Ощущение, а затем и осознание своей жизни как подвига-поступка — это и есть начало формирования себя как свободной и от­ветственной личности. (Трудно удержаться, что­бы не вспомнить наше привычно-циничное: «В жизни всегда есть место подвигу», причем в подавляющем числе случаев не оставалось места не только для достойной, а хотя бы для нормальной человеческой жизни, не говоря уже о поступках.)

Практически наугад взятые выписки о лично­сти, о человеке для О. Мандельштама не случай­ны, так как, по его словам, в центре подъемной силы акмеизма, его мужественной воли к поэзии и поэтике «стоит человек, не сплющенный в ле­пешку лжесимволическими ужасами, а как хо­зяин у себя дома, ... окруженный символами, то есть утварью, обладающий и словесными пред­ставлениями, как своими органами» [7; 186].

Понимал О. Мандельштам и свое собственное место в истории как таковой, а не только в исто­рии русской поэзии. В 1921—1922 гг. он писал, что общественный пафос последней «до сих пор поднимался только до «гражданина», но есть более высокое качество, чем «гражданин»,— по­нятие мужа» [там же]. Не его вина, что мы не реализовали общественный пафос даже своей старой поэзии» и лишь сейчас приступаем к по­строению гражданского общества. Но О. Ман­дельштам указал нам зону нашего ближайшего развития. Он исходил из того, что все стало тяжелее, громаднее, потому и человек должен, стать тверже как человек.

Возможно, с этим связано и название первого цикла его стихов — «Камень». Невольно возни­кали ассоциации: камень —petros — порода — культура.

Впоследствии О. Мандельштам и сам объяс­нил эти ассоциации, говоря о связи камня и куль­туры, о том, что необходимо выращивать куль­туру как породу: «Камень — импрессионистиче­ский дневник погоды, накопленный миллиона­ми лихолетий; но он не только прошлое, но и бу­дущее: в нем есть периодичность. Он алладинова лампа, проницающая геологический сумрак будущих времен» (7; 251].

Мандельштамовское «Мужайтесь, мужи...» свя­зано с его пониманием того, «что, когда мы вступили в полосу могучих социальных движе­ний, массовых организованных действий, когда борьба классов становится единственным настоя­щим и общепризнанным событием, акции лич­ности падают в сознании современников» [7; 203). Следствием этого является бессилие «пси­хологических мотивов перед реальными силами, чья расправа с психологической мотивировкой час от часу становится все более жестокой. Само понятие действия для личности подменяется дру­гим, более содержательным социально, понятием приспособления» [7; 204]. Это вполне естествен­но, поскольку, по его словам, опустошенное со­знание никак не могло выкормить идею долга [7; 162], а тем более породить поступок. Эти выписки взяты из эссе «Конец романа». Но О. Мандельштам замечает, что роман лишился не только фабулы, но и психологии, так как она не обосновывает уже никаких действий. За­мечу, что психологии лишился не только роман. Психологии, если и не всей, то значительной и существеннейшей ее части, лишилась огром­ная страна. Из психологии на долгие, долгие годы выпали разделы психологии сознания, пси­хологии поступка, психологии личности. Когда я говорю «выпали», то это не значит, что эти разделы отсутствовали, например, в учебниках, не преподавались в вузах. Там они, конечно, присутствовали, но не более того. И в лекциях, и в учебниках «пустопорожняя, раздутая трюиз­мами и арифметическими выкладками болтовня о гармонической личности, как сорная трава, лезла отовсюду и занимала место живых и пло­дотворных мыслей» [7; 38].

У Б. Л. Пастернака мы находим аналогичное: «Какое забвение своих собственных предначер­таний и мероприятий, давно не оставивших в жиз­ни камня на камне. Кем надо быть, чтобы с таким неостывающим горячечным жаром бредить из года в год на несуществующие, давно прекра­тившиеся темы, и ничего не знать, ничего кру­гом не видеть!» (Доктор Живаго. М., 1989. С. 287).

Об этом же, но еще более резко, вводя новый духовный, а не биологический смысл понятия «жизнь после смерти», писал М. К. Мамардашвили: «Вот этой-то посмертной жизнью мы и жили, жили призраками: мы были какими-то несущест­вующими существами, говорили о несуществую­щих вещах и дискутировали о несуществовании. Все у нас было ирреально» (Вопр. филос. 1992. № 5. С. 107).

Наконец, о советской алгебре и гармонии — Лидия Гинзбург: «Моя тема: как человек опре­деленного исторического склада подсчитывает свое достояние перед лицом небытия» (Гинз­бург Л. Претворение опыта. М., 1991. С. 234).

Об этом не следовало бы писать так подроб­но, если бы «сорная трава» о гармонически раз­витой личности, об изобретении новых общече­ловеческих ценностей, о принудительной социа­лизации личности, о посягательстве на свободу печати и т. д. не лезла до сих пор.

В психологии действительно почти не было речи о суверенности, самобытности, неповтори­мости («незаменимых людей нет» или: «есть че­ловек — есть проблема, нет человека — нет про­блемы»), свободе, ответственности человеческой личности.

Мне бы меньше всего хотелось, чтобы сказан­ное о психологии воспринималось как огульное осуждение всех ученых-психологов. Они, как и представители других наук, разделяли судьбу своего народа, всерьез принимали, к несчастью, совсем не шуточные правила идеологического общежития

 

46

 

и  участвовали в их создании и реали­зации. Многие не без выгоды для себя пользо­вались этими правилами. Другие искренне участ­вовали в воспитании коллективно-бессознатель­ных форм сознания. Я уже ссылался на свою статью, посвященную психоаналитической интер­претации научной деятельности А. Н. Леонтьева (см.: Психол. журн. 1991. № 4). В ней я пытал­ся показать, как ученый, сам обладающий уто­пическим сознанием, сделал сознание предметом исследования и что из этого вышло. Характер­но, что в безбрежной области изучения созна­ния А. Н. Леонтьев выбрал две относительно безопасные ниши: исторические корни возникно­вения сознания и развитие сознания в онтоге­незе. Вообще, проблемы развития психики ре­бенка, медицинская психология, в более позднее время — инженерная психология и эргономика — эти лукаво названные психологами прикладные области оказались относительно безопасным ме­стом, где решались некоторые фундаментальные проблемы науки. Это я говорю не в оправдание и не в осуждение психологов. Они в этом не нуждаются. Просто происходившее в нашей науке с незаурядными учеными должно быть осозна­но, получить свое наименование. Очень легко отринуть большой период истории отечественной психологии со ссылкой на то, что в условиях идеологического прессинга в ней ничего не могло произрасти, что она была, как и вся гуманитар­ная наука, пронизана социальной мифологией и алхимией. Но ведь были живые люди, талант­ливые ученые, много работавшие, нередко вы­нужденные лишь изустно передавать своим уче­никам культуру, писавшие эзоповским языком, использовавшие стандартные клише и «фигуры умолчания» и при всем при том творившие науку, а не фикции. Этот наш период нужно знать не только с нравственной, но и с профессиональ­ной точки зрения. У нас нет другой истории, это наша история, и ее незнание культуры не прибавляет. Не прибавляет и нравственности.

Как «средневековье не помещалось в системе Птоломея — оно прикрывалось ею» [7; 236], так и советская наука, в том числе и психология, не помещалась в прокрустовом ложе диалекти­ческого материализма — многие ученые прикры­вались им, чтобы не попасть на зуб народивше­муся племени святош-инквизиторов, ненавидев­ших науку. Чтобы убедиться в этом, достаточ­но прочесть труды П. Я. Гальперина, А. В. За­порожца, П. И. Зинченко, А. Р. Лурия, С. Л. Ру­бинштейна, А. А. Смирнова, Б. М. Теплова, Д. Н. Узнадзе, Д. Б. Эльконина и многих дру­гих. Далеко не все ученые были «печальными наборщиками готового смысла». Иное дело, что им приходилось проявлять невероятную изобре­тательность, чтобы выразить новую идею на об­щепринятом новоязе диамата.

Мне было приятно прочесть обращенное к фран­цузам слово в защиту советской интеллигенции со стороны французского философа Ж.-П. Вернана в его коротенькой рецензии на небольшую книжечку М. К. Мамардашвили «Мысль под за­претом»: «...ваше представление о бетонном Homo sovieticus, тиражированном миллионами неотли­чимых экземпляров,— миф, за которым скрывает­ся подлинная жизненная драма советской ин­теллигенции и реальная борьба не на жизнь, а на смерть, шедшая все годы после победы большевизма» (Вернан Ж.-П. Грузинский Сократ // Вопр. филос. 1992. № 5. С. 118).

Ведь не только психология, но и многие дру­гие науки развивались не по нормальной логике, включающей и наличие кризисов. Кризисы для любой науки в любой цивилизованной стране — это естественное явление. Они преодолеваются, меняются парадигмы, новые нередко кажутся па­радоксальными, наука из кризиса выходит об­новленной, помолодевшей. При этом она не на­чинается заново, а сохраняет связь времен, па­мять о прошлом и уважение к нему. Наша наука в целом, в том числе и психология, развивалась по безумной логике катастроф, когда ученым оставалось надеяться на случай, на чудо. В пси­хологии за годы советской власти легко насчитать пять — семь катастроф. Каждый раз следствием этого было «несчастье, когда вместо настояще­го прошлого с его глубокими корнями становит­ся «вчерашний день» [7; 288]. Отсюда и пред­ложения поискать новое название для психоло­гии, переименовать ее, убить душу.

Не вина ученых, что им как художникам не передавалось «все волненье века», что они, если и слышали, не могли выразить «шума и прора­стания времени». Не всем дано, как Констан­тину Леонтьеву, орудовать  глыбами времени, чувствовать столетия, как погоду, покрикивать на них [7; 48]. О. Мандельштаму это было дано: «И, в этот зимний период русской исто­рии, литература в целом и в общем представ­ляется мне как нечто барственное, смущающее меня... В этом никто не повинен, и нечего здесь стыдиться. Нельзя зверю стыдиться пушной своей шкуры. Ночь его опушила. Зима его одела. Ли­тература — зверь. Скорняк — ночь и зима» [7; 49]. Сказанное относится и к научной литера­туре. О. Мандельштам донес до нас свое ощу­щение и понимание шума времени, отголоски (хорошо бы не раскаты) которого доносятся до нас и сейчас. Это дорогого стоит, а ему это стоило жизни.

 

Лишив меня морей, разбега и разлета

И дав стопе упор насильственной земли,

Чего добились вы? Блестящего расчета:

Губ шевелящихся отнять вы не могли.

 

В другом стихотворении он сказал: «Видно, даром не проходит шевеленье этих губ». И. Брод­ский в предисловии к книге стихов репрессиро­ванной поэтессы Ирины Ратушинской писал:

«Осуждение поэта есть преступление не просто уголовное, но прежде всего антропологическое, ибо это преступление против языка, против того, чем человек отличается от животного». И. Брод­скому можно верить. Он пережил это на собствен­ном опыте.

Психология пошла по пути анализа, анатоми­рования личности, выделения из нее или при­писывания ей той или иной коллекции свойств (коллективизм, патриотизм и т. п.), т. е. по пути, который О. Мандельштам назвал созна­тельным разрушением формы, отрицанием лица явления: «Самоубийство по расчету, любопытст­ва ради. Можно разобрать, можно и сложить: как будто испытуется форма, а на самом деле гниет и разлагается дух» .[7; 170). С подобным подходом связан интерес к системному анализу

 

47

 

как к возможному методу или методологии ин­теграции выделенных свойств; связаны и давние мечты, и интенции к комплексному изучению че­ловека, личности. При этом довольно часто си­стемной интеграции или комплексному изучению подвергалось невозможное. Например, по воз­можности различить пуговицу на сорочке дела­лись заключения о способности к социальной перцепции. (Ср. у Гоголя: подъезжая к Плюш­кину, сразу не разберешь, «мужик или баба, нет, баба, нет, мужик».) Это напоминает и замеча­ние О. Мандельштама о В. Хлебникове: «Ка­кой-то идиотический Эйнштейн, не умеющий раз­личить, что ближе — железнодорожный мост или «Слово о полку Игореве» (7; 289]. Правда, в слу­чае Хлебникова Мандельштам тут же оговари­вается, что его поэзия идиотична в подлинном, греческом, неоскорбительном значении этого слова.

В изучении психологии личности применялись старые ходы ассоциативной психологии, исполь­зовавшиеся ею для анализа образа восприятия как суммы (ассоциации) ощущений. Как будто не было гештальтпсихологии с ее представления­ми об изначальной целостности перцепта, не бы­ло и динамической теории личности К. Левина, и многого другого.

Нас больше волновали проблемы мировоззре­ния, «невежественные мировые вопросы», «как переделать жизнь», каким путем и как произвести на свет «нового человека» и т. п. Здесь нам бы поучиться у акмеизма, который «мировоззрением не занимался: он принес с собой ряд новых вкусовых ощущений, гораздо более ценных, чем идея, а главным образом вкус к целостному сло­весному представлению, образу, в новом орга­ническом понимании» [7; 185].

Об этом же, но другими словами: «Передел­ка жизни! Так могут рассуждать люди, хотя, может быть, и видавшие виды, но ни разу не узнавшие жизни, не почувствовавшие ее духа, души ее. Для них существование это комок гру­бого, не облагороженного их прикосновением ма­териала, нуждающегося в их обработке. А ма­териалом, веществом жизнь никогда не бывает. Она сама, если хотите знать, непрерывно себя обновляющее, вечно себя перерабатывающее на­чало, она сама себя переделывает и претворяет, она сама куда выше наших с вами тупоумных теорий» {Пастернак Б. Доктор Живаго. М., 1989. С. 256).

Размер файла: 94.52 Кбайт
Тип файла: htm (Mime Type: text/html)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров