Заказ работы

Заказать
Каталог тем
Каталог бесплатных ресурсов

ГУМАНИТАРНАЯ ПСИХОЛОГИЯ: ПРЕДМЕТ И ЗАДАЧИ

Волею судеб мы живем в ситуации конца века, конца тысячелетия, а это особая культурно-историческая и экзистенциальная ситуация, в которой люди ощущают необходимость подвести черту. Психологам также приходится ощущать себя завершителями определенных тенденций развития внутри своей науки и практики; не подведя определенные итоги, невозможно открыть и новые перспективы.

Цель данной публикации заключается в том, чтобы очень схематично обозначить эти тенденции и показать одновременно, что их развитие привело к рождению некоего нового психологического плода, назовем его пока условно гуманитарной психологией. Условно — потому что его природу и свойства еще предстоит определить.

Гуманитарная психология не чье-либо единоличное изобретение, открытие или произведение, а итог усилий всего профессионального психологического сообщества. Надо осознать масштабность происходящего, и, для того чтобы понять, что некий порог уже пройден, необходимо назвать этот продукт достаточно громким словом. Если этого не сделать, будут продолжаться попытки отнести означенные тенденции к разряду, может быть, больших, но частных преобразований. А такие попытки предпринимались неоднократно. Говорили о смене исследовательских парадигм [3], искали новый метод [7], междисциплинарный подход [4], пытались ввести множественную онтологию, говоря о “психических реальностях” [10].

Тот, кто следил за развитием отечественной теоретической психологии, без труда вспомнит соответствующие статьи и другие публикации, в которых было отчетливо выражено предвосхищение перемен. Впервые этот процесс обрел свое имя в статье Б. Братуся [3], который очень точно определил эти перемены как рождение гуманитарной психологии. Теперь необходимо осознать происходящее во всей его глубине и высоте. Созревший плод — это не только и не столько смена исследовательской парадигмы или даже смена всей научной методологии, т. е. переориентация с естественнонаучного на гуманитарный метод исследования, не смена методологических принципов, например

20

 

естественнонаучных технологий исследования на инженерно-деятельностные, не изменение категориального строя психологии (например, категории “деятельность” на категорию “сознание” или другую в качестве базисной), не создание множества новых онтологических картин и уже тем более не какая-то новая научная школа, подход или направление. Это единство многих составляющих.

Я бы определила гуманитарную психологию как постклассическое состояние, или постклассический период развития как психологической науки, так и психологической практики. Это не означает, что каждый член психологического сообщества волей-неволей уже вступил в этот период или находится в этом состоянии.

Итак, классика и современность. Перейдем к содержательной постановке проблемы. При этом необходимо найти достаточно четкие критерии различения, иначе можно увязнуть во множестве малосущественных деталей. И самое главное, понять, почему постклассическое состояние психологии должно ассоциироваться со словом “гуманитарная”.

 

1. ПРОБЛЕМНАЯ СИТУАЦИЯ

 

Можно выделить три достаточно автономные, но в то же время взаимосвязанные характеристики проблемной ситуации, три ее аспекта: социально-психологический и два общефилософских, один из которых имеет отношение к гносеологии, а другой — к определению человека.

Первый социально-психологический аспект проблемной ситуации создает напряженно-конфликтное проблемное поле внутри профессионального сообщества психологов, манифестирует противоречия более глубокого уровня, формирует его мотивационно-энергетический потенциал. Интересно, что в силу особых исторических условий, в которых оказалось наше профессиональное сообщество, эта напряженность наиболее отчетливо дала о себе знать именно у нас в стране.

Психология с начала XIX столетия пыталась построить и утвердить себя как позитивная естественнонаучная дисциплина. В Европе и Америке сложились культурные традиции и нормы, основанные на философии Просвещения и рационализма, которые способствовали тому, что “научность” вошла в общественное сознание как ценность и стала атрибутом массовой идеологии.

К середине XIX в. в общественном сознании начали отчетливо проявляться антисциентистские тенденции. В отечественной психологии эти две тенденции оформились в противостояние научной (академической) и практической психологии. На Западе такого противостояния не случилось, поскольку обе психологии — классическая и неклассическая - и соответствующие типы практики стали развиваться изолированно друг от друга. Борьба шла внутри каждой из них, между различными школами и направлениями ( например, между гуманистической психологией и психоанализом). Более того, неклассическая психология, не сразу осознав свои особые гносеологические предпосылки, пыталась следовать общепризнанным, т. е. принятым как ценности, нормам “научности”. Так, и З. Фрейд, и К. Роджерс в своих трудах постоянно доказывают приверженность этим нормам. На самом же деле именно З. Фрейд построил новую гносеологическую ситуацию, и ему по праву принадлежит пальма первенства в создании самого метода гуманитарной психологии. Ведь это он превратил классический естественнонаучный эксперимент, в котором изучению подвергались закономерности связи между элементами сознания, в неклассическую проективную технику свободных ассоциаций. Но он не понял до конца, какого рода гносеологическую революцию он совершил, потому что впоследствии хотел создать словарь символов, пытаясь трактовать каждый из них однозначно, что противоречит самой сущности символа как такового с его многозначностью, с его проективным потенциалом. Следующий шаг сделал уже К. Г. Юнг.

Перейдем к рассмотрению гносеологических оснований гуманитарной психологии, т. е. ко второму аспекту той проблемной ситуации, о которой говорилось вначале.

 

21

 

Тому, кто знаком с лекциями и печатными работами М. К. Мамардашвили, не нужно об этом подробно рассказывать [9]. Тем же, кто об этом не знает, необходимо вкратце объяснить, в чем тут суть дела.

Классическая наука восходит в своих основаниях к S-O-расчленению сознания. Это значит, что сама возможность познавательного отношения к действительности основана на допущении, произвольность которого обнаружилась не сразу, а по мере развития в ходе истории как самой философии, так и науки. Это допущение состоит в том, что человек как исследователь устроен таким образом, при котором он сам для себя не несет в себе чего-то такого, что могло бы быть принципиально недоступно его самонаблюдению, он самопрозрачен и в силу этого может быть принят за константу, вынесен за скобки, и тогда исследуемый природный феномен проявит свою истинную сущность, для чего достаточно проконтролировать, т. е. фактически проэкспериментировать с условиями его существования. Это скрытое допущение самодоступности субъекта, получившее в гносеологии название абстракции самосознания, лежит в основании классической познавательной ситуации в любой науке, относящейся к естествознанию, будь то физика или психология.

Однако к началу XX в. постепенно выясняется условность такого рода допущения, выясняется, что устройство человека гораздо более сложно, чем предполагал Р. Декарт, к “Рассуждениям о методе” которого восходит рационалистическая философия, и гносеология в частности. Вследствие этого классическая наука, делаем мы вывод, всего лишь один из вариантов всех возможностей познавательного отношения человека к действительности. В начале XX в. начинает оформляться новая неклассическая ситуация, постулат субъекта как предельной абсолютной способности самосознания начинает разрушаться. Этот процесс находит выражение в создании различных философских систем: в феноменологии Э. Гуссерля, в разработке представления об идеологической природе сознания у К. Маркса — в его учении о так называемых “превращенных формах сознания” и т. д. Подобное происходит не только в философии, но и в самих науках, как тех, что изучают природные объекты, так и тех, которые исследуют человека. Появление неклассической физики связано с фактическим разрушением того гносеологического фундамента, на котором строилась классическая физика. Гносеологическая ситуация осложняется в той степени, в какой человек постепенно начинает осознавать принципиальную неустранимость субъективности из акта познания. Вот что об этом пишет В. Гейзенберг: “В описание атомных процессов снова вводится субъективный элемент, так как измерительный прибор создан наблюдателем. Мы должны помнить, что то, что мы наблюдаем, — это не сама природа, а природа, которая выступает в том виде, в каком она выявляется благодаря нашему способу постановки вопросов” [5; 36].

Разрушение классической гносеологической ситуации проявилось и во введении категории “бессознательное” в психологии, и в работах тех гуманитариев, где осуществлен символико-смысловой подход к сознанию, а не орудийно-знаковый. У нас можно сослаться в первую очередь на работы А. Лосева и М. Бахтина.

Однако маргинальность разрушителей классической гносеологии дала о себе знать в истории самым плачевным образом. Так, К. Маркс полагал, что превращенные формы сознания человека укоренены в особых, скажем так, извращенных, формах его социального бытия, и поэтому стоит только перестроить саму жизнь, как они исчезнут. Все мы помним знаменитую мысль К. Маркса, согласно которой до сих пор философы спорят о том, как изучать мир, вместо того чтобы искать реальные способы его переустройства. Можно не без оснований полагать, что марксистская психология восходит к этой мысли.

Сегодня ясно, что вся самонадеянная практика формирования “нового человека”, восходящая к сакраментальному “бытие определяет сознание”, рухнула как определенная ценностная установка, имеющая по своей природе ту же идеологизированную

 

22

 

суть, статус ценности, а не истины. Нам дорого пришлось заплатить за опыт такого осознания.

Почему приходится сейчас говорить об этом? Потому что делается все более очевидным, что никакие формы сознания не исчезают из него по мере появления новых, а сосуществуют с ними наравне. Сознание скорее устроено по принципу матрешки, т. е. донаучные мифологические образования воспроизводятся и никуда не исчезают по мере наслаивания новых структур. Достаточно обратить свой взор на современное диковинное квазинаучное мифотворчество и отослать вас к той литературе, которой заполнены сегодня наши книжные развалы. Более того, возникает неожиданное на первый взгляд предположение о том, что мифологическое сознание играет не последнюю роль в системе духовной культуры, в порождении новых культурных форм. Актуализация той или иной структуры сознания, вероятнее всего, происходит по механизму “вызов-ответ”.

Итак, социальное переустройство не способно изменить человека настолько, чтобы устранить самовоспроизводящиеся пласты архаики в его сознании, они неподконтрольны самому человеку. Приходится мириться с тем, что человек устроен по-другому, нежели считали философы-рационалисты, а также те, кто полагал, что этот факт — всего лишь временные, по мере поступательного движения истории устранимые неприятности. Осознав это достаточно отчетливо, мы можем понять, что дело не только в том, чтобы расширить объект исследования за счет включения в него современных культурных форм мифотворчества, но и в том, что следует изменить радикально представление об ученом, так как и ему не чужды неожиданно для него манифестирующие архаические слои его сознания. Это означает, что нужно перейти к формулированию иного гносеологического принципа, нежели постулат субъекта.

Но прежде чем это сделать, зададимся вопросом: отчего оказалась несостоятельной проектно-утопическая философия К. Маркса? Оттого, что то самое бытие, которое полагалось первичным по отношению к сознанию, ограничивалось социально-деятельностным аспектом существования человека. Вследствие этого борьба с натурализмом, которая выкристаллизовала особенности советской психологической школы, не привела и не приведет нас к победе. Эта школа несет на себе печать безысходной философской маргинальности. “Деятельностная сущность человека как философский принцип” [11], способный оформить новую неклассическую гносеологическую ситуацию, несостоятелен по той причине, что не принимает в расчет некоторые сущностные моменты в определении самого феномена “Человек”.

Здесь приходится перейти к той стороне проблемной ситуации, которая была обозначена третьим пунктом, и поставить вопрос, ответ на который заведомо невозможно дать окончательно, но без попытки ответа на него невозможно продвинуться конструктивно в решении проблемы.

Зададим же себе этот вопрос: обладает ли человек какой-то вне истории и культуры природой? Природой, трансцендентной его социокультурным формам, тем, что служат лишь отливками, конкретно-историческими матрицами, в которых манифестирует вневременной аспект человеческого существования?

Я отвечаю на этот вопрос положительно. Назовем это нечто душой. И зададим себе следующий вопрос: что же это такое? Определим это нечто как способность страдать или способность чувствовать амбивалентность ситуации. Существуют некоторые экзистенциальные, т. е. неустранимые из жизни, противоречия, каким бы социокультурным способом ни была обустроена жизнь человека. Вы, безусловно, дополните список такого рода противоречий: например, невозможность быть одновременно мужчиной и женщиной, живым и мертвым, взрослым и ребенком и т. д. Странно, но то, что невозможно для чисто биологических форм существования, для животных оказывается и невозможным, и в то же время осуществимым и постоянно осуществляемым человеком. Невозможно быть одновременно мужчиной и женщиной? А Будда,

 

23

 

а механизмы идентификации, благодаря которым биологический пол человека не соответствует его психологическим составляющим? Невозможно быть одновременно и живым и мертвым? А Христос? Вся история человечества не движется ли этими невозможностями? Не представляет ли собой история лишь попытки преодолеть нечто неустранимое, что составляет собственно человеческое в человеке безотносительно тем конкретным социокультурным формам, в которые отливается его здешнее существование? Таким образом, определение человека, не принимающее в расчет его способность страдать, неполноценно, а наука или практика, игнорирующая эту сущностную человеческую способность, не может быть гуманитарной, т. е. “человеческой”.

Признание этого факта имеет весьма существенные следствия. Так, непосредственным следствием и одновременно критерием для того, чтобы понять, что такое гуманитарная психотерапия в отличие от иного рода психокоррекционной работы, является интенция психотерапевтического процесса не на социальную адаптацию, а на смысловые аспекты жизненной коллизии. Терапевт, работающий исключительно на социальную приспособляемость, на устранение болезненного симптома, “сервильный” (от слова “сервис” — “обслуживание”), рискует выпустить в свет психологического калеку, полагающего, что он может рассчитывать в этой жизни на беспроблемное существование. Такой духовно незрелый клиент будет искать психологическую опору в своем консультанте и в итоге создается возможность для взаимоманипулирования и духовного паразитизма.

Терапевт, осуществляющий подлинно гуманитарную практику, будет строить стратегию работы иначе: на основе принципа реальности, сформулированного еще З. Фрейдом, т. е. принятия жизни во всей полноте, с неустранимостью из нее страдания. При такой стратегии работы переосмысляется сама проблема, реальным становится только то, что, возможно, достигается то, что можно назвать большей духовной зрелостью или экзистенциальной устойчивостью, а достижение социальной адаптации при этом решается без особых усилий — на ней не концентрируется внимание терапевта, симптом устраняется сам собой. Я сейчас не буду касаться того, с помощью какой техники осуществляется такого рода работа. Фактически техника при этом может быть использована любая, годятся любые психотерапевтические приемы и методы, если только устранение симптома или проблемы не превращается в самоцель для терапевта. "Вся забота терапевта связана со смысловой переработкой проблемы. Итак, сформулируем главный методологический принцип гуманитарной работы с человеком: запрет на проектирование результата. Иначе можно назвать его антидеятельностным или антипроектировочным принципом. Или еще одна формулировка: от результата к смыслу.

Несомненно, что этот принцип обусловлен самой символико-смысловой природой гуманитарного знания в отличие от знаково-инструментальной природы знания, нацеленного на изменение предмета деятельности.

Чтобы обрисовать постклассическое состояние психологии, были выделены три характеристики ситуации, в которой она оказалась. Для этой ситуации характерны: 1) социально-психологическая напряженность внутри профессионального сообщества; 2) лежащее за поверхностным социальным конфликтом глубинное изменение оснований классической науки (несостоятельность S-O-парадигмы);

3) невозможное для классической науки представление о человеке как обладателе некоей духовной сущности, ибо классическая наука основана на некоторых произвольных допущениях, ограничивающих существование человека и тем самым его природу либо условиями натурального ряда, либо культурно-историческим и социально-деятельностным функционированием.

Заметим, что мы удержались при этом от прямых онтологизаций духовной составляющей человека через представления религии, мифологии и т. п. Мы удержались на уровне определения души как




Размер файла: 66.36 Кбайт
Тип файла: htm (Mime Type: text/html)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров