Заказ работы

Заказать
Каталог тем
Каталог бесплатных ресурсов

К ПРОБЛЕМЕ ЧЕЛОВЕКА В ПСИХОЛОГИИ

Современная российская психология в отличие от современной российской экономики или политики находится отнюдь не в упадке и разложении. В последние годы появилось много ярких и плодотворных работ психологов разных поколений, и за каждым направлением можно обнаружить (правда, чаще имплицитно, чем явно) опору на те или иные представление, образ, модель человека. Однако в данной статье, не имея возможности затронуть все многоцветье мнений, сосредоточимся лишь на трех подходах, которые обозначим как гуманитарную, нравственную и христианскую психологию. Заметим сразу: они взяты не потому, что наиболее распространены и популярны. Напротив, принципы гуманитарной психологии и христианской психологии находятся лишь в стадии начального оформления, а нравственная психология, по-видимому, впервые постулируется в этой работе. Но взятые в единой связке (не исключающей внутреннего противоборства и полемики), они намечают логику одной из перспективных, на наш взгляд, линий отношения к проблеме человека в отечественной психологии.

 

*

 

Одна из первых попыток осознанно ввести сам термин “гуманитарная психология” в отличие от широко известного термина “гуманистическая психология” состоялась, по-видимому, в мае 1990 г., когда ряд московских психологов собрались в большой аудитории Института общей и педагогической психологии АПН СССР (ныне Психологический институт РАО), чтобы учредить отечественную Ассоциацию гуманистической психологии. На собрании, однако, возник спор о целесообразности именно такого названия новой ассоциации. Инициатором спора оказался тогда автор этих строк, который попытался в своем докладе доказать необходимость иного термина, исходя из того, что “гуманистическая психология” — уже сложившееся течение в мировой психологии, закрепленное, связанное с определенными воззрениями и именами (Г.Олпорт, А.Маслоу, К.Роджерс и другие), тогда как речь должна идти о новом и более широком подходе, в котором могут быть соотнесены и другие гуманитарные парадигмы, включая, разумеется, оригинальные достижения отечественной психологии. Например, положения культурно-исторической психологии

 

4

 

Л.С.Выготского, ценность которых порой превосходит (или, как однажды выразился В.В.Давыдов, “с головой покрывает”) многие рассуждения западных гуманистических психологов. Однако эта и другая аргументация (см. [5]) большинством того учредительного собрания принята не была, и Ассоциация психологов была все же названа “гуманистической”, а не “гуманитарной”. Говорили о непривычности термина, трудности дифференциации с другими подходами, о том, что рамки традиционного западного понимания гуманистической парадигмы можно понимать более свободно и т.п. Короче, доводы были отвергнуты, несмотря на то, что автор этих строк был избран тогда президентом (1990 — 1993) Ассоциации.

Тем не менее дальнейшее развитие показало все же необходимость введения в оборот отечественной науки именно понятия гуманитарной психологии, причем действительно течение стало оформляться не на западный манер, а по-российски, т.е. очень широко, с включением не только специально психологических и психотерапевтических, но и общих смысложизненных вопросов и проблем. В сознании определенной части российских психологов постепенно произошел, точнее, происходит поворот в ориентации: от прежней — естественнонаучной, от подражания, упования на образцы естественных наук к ориентации на образцы, достижения и ценности гуманитарного восприятия. Сейчас идет как бы собирание воедино гуманитарного мировоззрения. Мы сталкиваемся, знакомимся, по сути, впервые с теориями, взглядами, которые ранее были труднодоступными для отечественных психологов; открываются целые континенты русской философской мысли, появляются неизданные сочинения литературоведов и историков, раскрывается во всей полноте художественное творчество русского зарубежья и т.п. Все это, соединенное вместе, составит удивительное по силе и яркости полотно или — по отношению к психологии — целостное зеркало, отражаясь в котором она сможет по-новому увидеть и понять свои проблемы1.

Следует заметить, что отечественная гуманитарная психология оформляется (что было некогда и с гуманистической психологией на Западе) как секулярная, и если речь заходит о духовном, то оно в основном понимается как проект, проекция, из-себя-построение, лишенное самостоятельного онтологического статуса. К тому же в этом нередко усматривается принципиальный момент: “Мы удержались... — пишет, например, Л.И.Воробьева в одной из первых статей, посвященных гуманитарной психологии и психотерапии, — от прямых онтологизаций духовной составляющей человека через представления религии... Мы удержались на уровне определения души как способности чувствовать неустранимые противоречия, обозначили символ, архетип как способ удержания и трансляции такого рода противоречий, в которых одновременно кумулирован опыт, накопленный человечеством для их преодоления. Разумеется, это не избавляет нас от столкновения с онтологической проблематикой, но позволяет подойти к ней разумно, не теряя, а расширяя возможности выбора и конструирования” [7; 23 — 24]. Если говорить в этом плане о практической стороне (гуманитарной психотерапии), то она должна вести человека ко все более широкому и равноприемлемому

 

5

 

выбору. “Это похоже, — поясняет Л.И.Воробьева, — на вычерчивание траектории пути, конечный пункт назначения которого неизвестен. Смысл состоит только в уменьшении неопределенности положения”. Учитывая же многоаспектность, многопозиционность гуманитарного знания, “вопрос о его истинности — ложности отпадает сам собой” [7; 28]. Исходя из такой позиции становится понятным стремление сугубо рядоположно анализировать все новые аспекты и подходы, будь то язычество, изменения сознания под влиянием наркотиков, воздействие разных видов искусства, буддизм или христианство. В результате такого перебора, последовательного гуманитарного анализа исследователи надеются извлечь некое соединенное содержание и перенести его затем в психологию. Гуманитарный идеал научного познания, считает, например, В.М.Розин, предполагает изучение уникальных духовных феноменов, “которое способствует духовному процессу в человеке и высвобождает место для его развития” [21; 14]. Занятие, безусловно, важное, однако может ли область духовного адекватно отражаться лишь гуманитарной парадигмой или здесь подразумевается и другой язык, другие способы познания и водительства? И главное, “высвобождая место для развития”, как все же не задаться вопросом: развития куда, для чего?

 

*

 

Ответ на вопрос о направлениях и смысле развития требует соотнесения с более широкой темой — темой человека и его сущности. О необходимости обращения к этому уровню ясно говорил С.Л.Рубинштейн: за проблемой психического “закономерно, необходимо встает другая, как исходная и более фундаментальная — о месте... не сознания только как такового во взаимосвязи явлений материального мира, а о месте человека в мире, в жизни” [24; 256]. Рассуждения, восходящие к этому уровню, относятся по преимуществу к философско-психологическим, или философской психологии (термин Г.И.Челпанова), поскольку затрагивают область, пограничную между философией и психологией, куда могут быть сведены, стянуты нити отдельных психологических исследований и воззрений, где они могут быть отражены в своем единстве, откуда мы можем обозреть, воспринять психологию как единое целое, проникнуть в ее общий смысл и назначение.

То, насколько порой важно обращение к этому уровню, можно показать на примере одного из эпизодов научной жизни, рассмотрение которого поможет заодно представить понимание автором проблемы человека в психологии.

В 1982 г. вышла хрестоматия по психологии личности [22]. Эта быстро завоевавшая популярность учебная книга содержала среди прочих отрывки из сочинений М.М.Бахтина, в частности, его слова о том, что “...подлинная жизнь личности совершается как бы в точке... несовпадения человека с самим собой, в точке выхода его за пределы всего того, что он есть как вещное бытие, которое можно подсмотреть, определить и предсказать помимо его воли, "заочно". Правда о человеке в чужих устах, не обращенная к нему диалогически, т.е. заочная правда, становится унижающей и умертвляющей его ложью” [22; 255 — 256].

Если вдуматься в эти слова, то они представляют, по сути, смертный приговор для научной психологии личности, которая построена как раз на подслушивании и подсматривании, на стремлении к получению заочной правды. Редакторы хрестоматии этой опасности не усмотрели и в предисловии к извлечениям из М.М.Бахтина, напротив,

 

6

 

лишь подчеркнули, сколь “глубоко гуманистичен... протест против "овнешняющего" и "завершающего" определения личности” [22; 250]. Опасность внедрения такой безоговорочной трактовки (напомним, что речь шла об учебном издании для широкого пользования) была замечена А.В.Петровским. “Трудно найти, — писал он в специальной заметке по этому поводу, — другое столь сильно и лаконично выраженное обвинительное заключение, предъявленное детерминистской психологии, которая в своей экспериментальной практике, минуя интроспекцию, пытается получить (подсмотреть, предсказать, определить) эту заочную правду о личности другого человека, исследуя как раз то ее "вещное" бытие, которое Бахтин... объявляет "унижающей и умертвляющей ложью"” [20; 57]. Далее А.В.Петровский утверждал, что как раз при опоре на “вещное бытие”, только принимая его реалии, возможно объективное познание личности, в том числе и “диалогическое проникновение в ее глубины”. Этим утверждением, при всей несомненной авторитетности его автора, не снималась, однако, главная проблема: если возможна “заочная правда о личности” (а это, действительно, необходимое условие научности психологии), то какова должна быть эта правда, чтобы она согласовывалась, не противоречила трансцендирующей, не имеющей фиксированных границ природе человеческого развития?

Решение спора возможно, на наш взгляд, только при условии разведения, различения понятий “человек” и “личность”. Отечественная психология, сделавшая столь много для различения понятий “индивид”, “личность”, “характер”, “индивидуальность” и т.п., прошла почему-то мимо этого, столь принципиально важного вопроса. Между тем то, о чем говорит и на чем настаивает М.М.Бахтин, относится прежде всего к общему понятию “человек”. Выше уже приведенных слов, послуживших основой спора, он пишет: “Человек никогда не совпадает с самим собой. К нему нельзя применить формулу тождества: А есть А” [22; 255]. Эти слова целиком согласуются с пониманием человека как безмасштабного существа, трансцендирующего свои границы, не поддающегося конечным определениям и т.п. Аппарат психологической науки не может и не должен быть применен здесь непосредственно. Другое дело — личность с позиций психолога. Она может быть понята как особый психологический инструмент, орудие, принадлежащее, служащее человеку, как и другие психологические орудия и инструменты.

Вспомним расхожий в психологии афоризм: “Мыслит (или запоминает) не мышление (или память), а человек”. Так же и бытийствует не личность, а человек. Если начинает мыслить мышление или запоминать память, то это либо патология, либо мука (например, жизнь описанного А.Р.Лурия мнемониста [16]), выход орудия из-под власти. Это касается и остального, включая и характер, и личность. Каждое из подобных образований может претендовать на роль главного и целого. Например, характер в подростковом возрасте, подсознание при невротическом развитии. Наиболее тонкая и современная подмена — подмена человека личностью, попытка выведения из нее самой оснований человеческой жизни, некий персоноцентризм, успешно насаждаемый и психологией.

Но в чем тогда видится специфика личности как психологического инструмента? Вспомним, что человек единственный из всех живых существ не принадлежит своему роду по факту рождения. Ему надо человеческую сущность присвоить, “выделаться в человека”. По словам немецкого философа И.Гердера, “человек первый вольноотпущенник




Размер файла: 99.08 Кбайт
Тип файла: htm (Mime Type: text/html)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров