Заказ работы

Заказать
Каталог тем

Самые новые

Значок файла Основы микропроцессорной техники: Задания и методические указания к выполнению курсовой работы для студентов специальности 200400 «Промышленная электроника», обучающихся по сокращенной образовательной программе: Метод. указ./ Сост. Д.С. Лемешевский. – Новокузнецк: СибГИУ, 2003. – 22 с: ил. (5)
(Методические материалы)

Значок файла Организация подпрограмм и их применение для вычисления функций: Метод. указ./ Сост.: П.Н. Кунинин, А.К. Мурышкин, Д.С. Лемешевский: СибГИУ – Новокузнецк, 2003. – 15 с. (3)
(Методические материалы)

Значок файла Оптоэлектронные устройства отображения информации: Метод. указ. / Составители: Ю.А. Жаров, Н.И. Терехов: СибГИУ. –Новокузнецк, 2004. – 23 с. (3)
(Методические материалы)

Значок файла Определение частотных спектров и необходимой полосы частот видеосигналов: Метод указ./Сост.: Ю.А. Жаров: СибГИУ.- Новокузнецк, 2002.-19с., ил. (2)
(Методические материалы)

Значок файла Определение первичных и вторичных параметров кабелей связи: Метод. указ./ Сост.: Ю. А Жаров: СибГИУ. – Новокузнецк, 2002. – 18с., ил. (2)
(Методические материалы)

Значок файла Операционные усилители: Метод. указ. / Сост.: Ю. А. Жаров: СибГИУ. – Новокузнецк, 2002. – 23с., ил. (3)
(Методические материалы)

Значок файла Моделирование электротехнических устройств и систем с использованием языка Си: Метод указ. /Сост. Т.В. Богдановская, С.В. Сычев (7)
(Методические материалы)

Каталог бесплатных ресурсов

Карлос Кастанеда. Путешествие в Икстлен

Введение

В субботу, 22 мая 1971 года я приехал в Сонору "Мексика", чтобы увидеться с Хуаном Матусом, индейцем-магом из племени яки, с которым я был связан с 1961 года. Я думал, что мой визит в этот день никак не будет отличаться от множества других визитов, которые я делал за те десять лет, пока я был его учеником. События, которые имели место в тот день и в последующие дни были для меня поворотными. На этот раз мое ученичество пришло к концу. Это не было каким-либо моим уходом, а законченным окончанием учения. Я уже представил мое ученичество в двух предыдущих книгах: "учение дона Хуана" и "отделенная реальность". Моим основным положением в обеих книгах было то, что основными моментами в учении на мага были состояния необычной реальности, производимые приемом психотропных растений. В этом отношении дон Хуан был экспертом в использовании трех таких растений: daturа iпохiа, известной, как дурман; lернорнеса williамвi, известной, как пейот; и галлюциноге- нный гриб из рода рsilесуве. Мое восприятие мира под воздействием этих психотропных веществ было таким запутанным и внушительным, что я был вынужден предположить, что такие состояния являлись единственной дорогой к передаче и обучению тому, чему дон Хуан пытался научить меня. Это заключение было ошибочным. Чтобы избежать любого недопонимания в моей работе с доном Хуаном, я хотел бы прояснить следующие моменты. До сих пор я не делал никаких попыток поместить дона Хуана в культурные рамки. Тот факт, что он считает себя индейцем яки не означает, что его знания магии известны индейцам яки в основном или практикуются ими. Все разговоры, которые мы провели с доном Хуаном во время моего ученичества велись на испанском языке, и лишь благодаря его отчетливому владению этим языком я смог получить полные объяснения системы верований. Я сохранил название этой системы - "магия", и я также по-прежнему называю дона Хуана магом, потому что это те категории, которые он использовал сам. Поскольку я был способен записать большинство из того, что было сказано на его позднейших фазах, я собрал большую кучу записок. Для того, чтобы сделать эти записки читабельными и в то же время сохранить драматическое единство учения дона Хуана, я должен был издать, а то, что я выпустил, является, я считаю не относящимся к тем вопросам, которые я хочу поднять. В моей работе с доном Хуаном я ограничивал свои усилия рамками видения его, как мага, и получения ч л е н с т в а в его знании. Для того, чтобы выразить свою мысль, я должен прежде объяснить основные моменты магии так, как дон Хуан представил их мне. Он сказал, что для мага мир повседневной жизни не является реальным или "вокруг нас", как мы привыкли верить. Для мага реальность, или тот мир, который мы все знаем, является только описанием. Для того, чтобы упрочить этот момент, дон Хуан сконцентрировал основные свои усилия на том, чтобы подвести меня к искреннему убеждению, что тот мир, который я имею в уме, как окружающий, был просто описанием мира; описанием, которое было накачено в меня с того момента, как я родился. Он указал, что любой, кто входит в контакт с ребенком, является учителем, который непрерывно описывает ему мир, вплоть до того момента, пока ребенок не будет способен воспринимать мир так, как он описан. Согласно дону Хуану мы не сохраняем памяти этого поворотного момента просто потому, что, пожалуй, никто из нас не имел никакой точки соотнесения для того, чтобы сравнить его с чем-либо еще. Однако, с этого момента и дальше ребенок становится ч л е н о м . Он знает описание мира и его членство становится полноправным, я полагаю, когда он становится способным делать все должные интерпретации восприятия, которые, подтверждая это описание, делают его достоверным. Для дона Хуана в таком случае, реальность нашей повседневной жизни состоит из бесконечного потока интерпретаций восприятия, которым мы, т.е. Индивидуумы, которые разделяют особое членство, научились делать одинаково. Ты идея, что интерпретации восприятия, которые делают мир, имеют недостаток, соответствует тому факту, что они текут непрерывно и редко, если вообще когда-либо, ставятся под вопрос. Фактически, реальность мира, который мы знаем, считается настолько сама собой разумеющейся, что основной момент магии состоящий в том, что наша реальность является просто одним из многих описаний, едва ли может быть принят, как серьезное заключение. К счастью, в случае моего ученичества, дона Хуана совершенно не заботило, могу я или нет понимать то, что он говорит. Таким образом, как учитель магии, дон Хуан взялся описывать мне мир со времени нашего первого разговора. Моя трудность в понимании его концепции и методов проистекала из того факта, что его описание было чуждым и несовпадающим с моим собственным описанием. Его утверждением было то, что он учит меня, как "видеть", в противоположность просто "смотрению", и что "остановка мира" была первым шагом к "видению". В течение многих лет я рассматривал идею "останавлива- ния мира", как загадочную метафору, которая на самом деле ничего не значит. И только лишь во время неофициального разговора, который имел место к концу моего ученичества, я полностью понял ее объем и важность, как одного из основных моментов в знании дона Хуана. Дон Хуан и я разговаривали о различных вещах в свободной и непринужденной манере. Я рассказал ему о моем друге и его проблеме со своим девятилетним сыном. Ребенок, который жил с матерью в течение последних четырех лет, и теперь жил с моим другом, и проблема состояла в том, что с ним делать. Согласно моему другу, ребенок был негоден для школы. У него не хватало концентрации, и он ничем не интересовался. Он всему оказывал сопротивление, против любого контакта восстает и убегает из дома. "У твоего друга действительно проблема", - сказал дон Хуан, смеясь. Я хотел продолжать рассказывать ему обо всех "ужасных" вещах, которые сделал ребенок, но он прервал меня. "Нет нужды говорить дальше об этом бедном мальчике", - сказал он. - "нет нужды ни для тебя, ни для меня рассматривать его поступки так или иначе в наших мыслях". Его манера была прямой, и его голос был тверд, но затем он улыбнулся. - Что может сделать мой друг? - спросил я. - Наихудшая вещь, которую он может сделать, это заставить ребенка согласиться с ним, - сказал дон Хуан. - Что ты имеешь в виду? - Я имею в виду, что отец ребенка не должен его шлепать или пугать в тех случаях, когда тот ведет себя не так, как хотелось бы отцу. - Но как он может научить его чему-либо, если он не будет с ним тверд? - Твой друг должен найти кого-нибудь другого, кто бы шлепал ребенка. - Но он не может позволить никому тронуть своего мальчика! - сказал я, удивленный его предложению. Дону Хуану, казалось, понравилась моя реакция, и он засмеялся. - Твой друг не воин, - сказал он. - если бы он был воином, то он бы знал, что наихудший вещью, которую можно сделать, будет противопоставить себя человеку прямо. - Что делает воин, дон Хуан? - Воин действует стратегически. - Я все же не понимаю, что ты имеешь в виду. - Я имею в виду, что если бы твой друг был воином, то он бы помог своему ребенку остановить мир. - Но как мой друг может сделать это? - Ему нужна была бы личная сила. Ему нужно было бы быть магом. - Но он не маг. - В таком случае он должен использовать обычные средства для того, чтобы помочь своему сыну изменить идею мира. Это не останавливание мира, но это подействует так же. Я попросил его объяснить свои слова. - Если бы я был твой друг, - сказал дон Хуан, - то я бы начал с того, что нанял бы кого-нибудь, кто бы шлепал маленького мальчика. Я пошел бы в городские трущобы и нанял бы наиболее страшно выглядящего человека, которого бы смог найти. - Чтобы испугать маленького мальчика? - Не просто для того, чтобы испугать мальчика, дурень, этот парнишка должен быть о с т а н о в л е н . Но этого не произойдет, если его будет бить собственный отец. - Если кто-либо хочет остановить других людей, то он всегда должен быть в стороне от того круга, который нажимает на них. Таким образом, он всегда сможет управлять давлением. Идея была необычной, но каким-то образом она находила во мне отклик. Дон Хуан подпирал подбородок левой ладонью. Его левая рука была прижата к груди, опираясь на деревянный ящик, который служил низеньким столом. Его глаза были закрыты, его глазные яблоки двигались. Я чувствовал, что он смотрит на меня через закрытые веки. Эта мысль испугала меня. - Расскажи мне еще, что должен делать мой друг со своим мальчиком. - Скажи ему, пусть он пойдет в городские трущобы и очень тщательно выберет мерзко выглядящего подонка, - продолжал он. - скажи ему, пусть он берет молодого, такого, в котором еще осталась какая-то сила. Дон Хуан обрисовал затем странную стратегию. Я должен был проинструктировать своего друга о том, что нанятый человек должен следовать за ним или ждать его в том месте, куда он придет со своим сыном. Этот человек в ответ на условный сигнал, который будет дан после любого неправи- льного поведения со стороны ребенка, должен был выскочить из укромного места, схватить ребенка и отшлепать его так, чтоб тот света не взвидел. - После того, как человек испугает его, твой друг должен помочь мальчику восстановить его уверенность любым способом, каким он сможет. Если он проведет эту процедуру три-четыре раза, то я уверяю тебя, что ребенок будет иметь другие чувства по отношению ко всему. Он изменит свою идею мира. - Но что, если испуг искалечит его? - Испуг никогда никого не калечит. Что калечит дух, так это постоянное имение кого-нибудь у себя на спине, кто колотит тебя и говорит тебе, что следует делать, а чего не следует делать. - Когда этот мальчик станет более сдержанным, ты должен сказать своему другу, чтобы тот сделал для него еще одну, последнюю вещь. Он должен найти какой-либо способ, чтобы получить доступ к мертвому ребенку, может быть в больнице или в конторе доктора. Он должен привести туда своего сына и показать ему мертвого ребенка. Он должен дать ему разок дотронуться до трупа левой рукой в любом месте, кроме живота трупа. После того, как мальчик это сделает, он будет обновлен. Мир никогда не будет тем же самым для него. Я понял тогда, что за все годы нашей связи с доном Хуаном, он осуществлял со мной, хотя и в другом масштабе, ту же самую тактику, которую он предлагал моему другу для сына. Я спросил его об этом. Он сказал, что он все время пытался научить меня, как "остановить мир". - Ты еще не сделал этого, - сказал он, улыбаясь. - ничто, кажется, не срабатывает, потому что ты очень упрям. Если бы ты был менее упрям, однако, то к этому времени ты, вероятно, остановил бы мир при помощи любой из техник, которым я обучил тебя. - Какие техники, дон Хуан? - Все, что я говорил тебе, было техникой останавливания мира. Через несколько месяцев после этого разговора дон Хуан выполнил то, что он намеревался сделать: обучить меня "остановить мир". Это монументальное событие в моей жизни заставило меня пересмотреть детально всю мою десятилетнюю работу. Для меня стало очевидным, что первоначальное заключение о роли психотропных растений было ошибочным. Они не были существенной чертой описания мира магом, но должны были только помочь сцементировать, так сказать, части того описания, которое я не был способен воспринять иначе. Моя настойчивость в том, чтобы держаться за свою стандартную версию реальности делала меня почти слепым и глухим к целям дона Хуана. Поэтому, просто отсутствие у меня чувствите- льности вызывало необходимость их применения. Пересматривая все свои полевые заметки, я понял, что дон Хуан дал мне основу нового описания в самом начале нашей связи, в том, что он называл "техникой для останавливания мира". В своих прежних работах я выпустил эти части моих полевых заметок, потому что они не относились к использованию психотропных растений. Теперь я на законном основании восстановил их в общем объеме учения дона Хуана, и они составили первые семнадцать глав этой книги. Первые три главы являются полевыми заметками, охватывающими события, которые вылились в мое "останавливание мира". Подводя итоги, я могу сказать, что в то время, когда я начинал ученичество, была другая реальность. Иначе говоря, было описание мира магами, которого я не знал. Дон Хуан, как маг и учитель, научил меня этому описанию. Десятилетнее ученичество, которое я прошел, состояло, поэтому, в устанавливании этой неизвестной реальности через развертывание ее описания. И добавление все более и более сложных частей по мере моего продвижения в учении. Окончание ученичества означало, что я научился новому описанию мира убедительным и ясным образом и что я стал способен к новому восприятию мира, которое совпадало с его новым описанием. Другими словами, я достиг ч л е- н с т в а . Дон Хуан утверждал, что для того, чтобы достичь "видения", следует "остановить мир". "Останавливание мира" действительно было нужным моментом определенных состояний сознания, в которых реальность повседневной жизни изменяется, поскольку поток интерпретаций, который обычно течет непрерывно, был остановлен рядом обстоятельств, чуждых этому потоку. В моем случае рядом обстоятельств, чуждых моему нормальному потоку интерпретаций, было описание мира магами. У дона Хуана необходимым условием для остановки мира было то, что следует быть убежденным. Другими словами, нужно научиться новому описанию в полном смысле, для того, чтобы наложить его на старое и, таким образом, сломать догматическую уверенность, которую мы все разделяем, что достоверность наших восприятий или нашей реальности мира не может ставиться под вопрос. После "остановки мира" следующим шагом было "видение". Под этим дон Хуан подразумевал то, что я хотел бы категоризовать, как "реагирование на перцепту- альные установки о мире, находящемся вне того описания, которое мы научились называть реальностью". Я убежден в том, что все эти шаги могут быть поняты единственно в терминах того описания, к которому они относятся. А поскольку это было описание, которое дон Хуан взялся мне давать с самого начала, я должен, в таком случае, позволить его учению быть единственным источником входа в него. Таким образом, я оставляю слова дона Хуана говорить самим за себя.

* ЧАСТЬ 1. Останавливание мира

========================================

Глава 1. Подтверждения из окружающего мира.

- Как я понимаю, вы очень много знаете о растениях, сэр? - сказал я старому индейцу, который был передо мной. Мой друг просто свел нас вместе и покинул комнату, и мы представлялись друг другу сами. Старик сказал мне, что его зовут Хуан Матус. - Это твой друг сказал тебе так? - спросил он. - Да, это он сказал. - Я собираю растения или, скорее, они позволяют мне собирать их, - сказал он мягко. Мы находились в зале ожидания автобусной станции в Аризоне. Я спросил его на очень официальном испанском языке, не позволит ли он мне расспросить его. Я сказал: - Не позволит ли мне джентльмен "кабальеро" задать ему некоторые вопросы? "Кабальеро" - производное слово от "кабальо" - лошадь, первоначально означало всадника или знатного человека на лошади. Он посмотрел на меня инквизиторски. - Я всадник без лошади, - сказал он с широкой улыбкой. Затем добавил: - я сказал тебе, что меня зовут Хуан Матус. Мне понравилась его улыбка. Я подумал, что, очевидно, он был таким человеком, которому нравится прямота, и я решил смело обратиться к нему с просьбой. Я сказал ему, что интересуюсь сбором и изучением лекарственных растений. Я сказал, что мой особый интерес лежит в использовании галлюциногенного кактуса - пейота, который я много изучал в университете в Лос-Анжелесе. Я думал, что мое представление очень серьезно, мои слова были очень сдержанными и звучали совершенно достоверно для меня. Старик медленно покачал головой, и я, ободренный его молчанием, добавил, что, без сомнения, было бы полезным для нас обоих собраться вместе и поговорить о пейоте. Именно в этот момент он поднял голову и взглянул мне прямо в глаза. Это был ужасный взгляд. И однако же он не был никоим образом ни угрожающим, ни устрашающим. Это был взгляд, который прошел сквозь меня. Я сразу же онемел и не мог продолжать говорить. Это был конец нашей встречи. И однако же он оставил крупицу надежды. Он сказал, что может быть я смогу когда-нибудь навестить его у него дома. Было бы трудно установить воздействие взгляда дона Хуана, если бы не сопоставить мой предыдущий опыт с уникальностью этого события. Когда я начал изучать антропологию, и, таким образом, встретил дона Хуана, я уже был экспертом в том, что называется "умей вертеться". Я покинул свой дом много лет назад, и это означало по моей оценке, что я был способен позаботиться о самом себе. Всегда, когда я бывал отвергнут, я обычно мог проложить себе путь лестью, тем, что шел на компромисс, спорил, сердился или, если ничего не помогало, то я хлюпал носом и жаловался. иными словами, всегда было что-то такое, что, как я знал, я могу сделать при данных обстоятельствах. И никогда в моей жизни ни один человек не останавливал моей инерции так легко и настолько полностью, как сделал дон Хуан в этот день. Дело было не только в том, что меня заставили замолчать. Бывали времена, когда я не мог сказать ни слова своему оппоненту из-за какого-то врожденного уважения, которое я чувствовал к нему. И все же в таких случаях моя злость или замешательство выражались в моих мыслях. Взгляд дона Хуана, однако, сделал меня немым до такой степени, что я перестал связно думать. Я был полностью заинтригован этим поразительным взглядом и решил искать встречи с ним. Я готовился в течение шести месяцев после этой первой встречи, читая об использовании пейота среди американских индейцев, особенно о культе пейота индейцев равнины. Я познакомился с каждой доступной работой и, когда я почувствовал, что готов, я вернулся назад в Аризону. Суббота, 17 декабря 1960 года Я нашел его дом после длинных и дорогостоящих расспросов среди местных индейцев. Была середина дня, когда я подъехал к дому и остановился перед ним. Я увидел дона Хуана, сидящего на деревянной молочной фляге. Он, казалось, узнал меня и приветствовал меня, когда я вылезал из машины. В течение некоторого времени мы обменивались пустыми стандартными фразами, а затем я прямо признался ему, что был очень неоткровенен с ним, когда мы встретились в первый раз. Я хвастался, что знал очень много о пейоте, в то время, как на самом деле я не знал о нем ничего. Он смотрел на меня, его глаза были очень добрыми. Я сказал ему, что в течение шести месяцев я читал, чтобы подготовиться к нашей встрече, и что на этот раз я действительно знаю намного больше. Он засмеялся. Очевидно, в моем заявлении было что-то смешное для него. Он смеялся надо мной, и я чувствовал себя немножко смущенным и задетым. Он, очевидно, заметил мое неудобство и заверил меня, что, хотя у меня были добрые намерения, на самом деле не было никакого способа подготовиться к нашей встрече. Я подумал о том, будет ли удобным спросить, имеет ли это заявление какой-либо скрытый смысл, но не сделал этого. Однако же он, казалось, был подстроен к моим чувствам и продолжал объяснять, что он имел в виду. Он сказал, что мои усилия напомнили ему сказку о неких людях, которых король обвинил и казнил когда-то. Он сказал, что в сказке наказанные люди никак не отличались от тех, кто их наказывал, за исключением того, что они произносили некоторые слова особым образом, присущим только им. Этот недостаток, конечно, и выдавал их. Король поставил заставы на дорогах в критических точках, где чиновники требовали от каждого прохожего произнести ключевое слово. Те, кто могли произнести его так, как король его произносил, оставались жить, но тех, кто этого не мог, немедленно казнили. Основой сказки было то, что однажды молодой человек решил подготовиться к тому, чтобы пройти через заставу, научившись произносить испытательное слово так, как это нравилось королю. Дон Хуан сказал с широкой улыбкой, что, фактически, это заняло у молодого человека "шесть месяцев" - столько времени ему понадобилось, чтобы добиться правильного произношения. И затем пришел день великого испытания. Молодой человек очень уверенно подошел к заставе и стал ждать, пока чиновник потребует у него произнести слово. В этом месте дон Хуан очень драматично остановил свой рассказ и взглянул на меня. Его пауза была очень рассчитанной и немножко казалась мне ловушкой, но я продолжал игру. Я уже слышал тему сказки раньше. Там дело было с евреями в германии и с методом, путем которого можно было сказать, кто еврей по тому, как они произносили определенные слова. Я знал также основную нить рассказа: молодой человек должен был быть схвачен из-за того, что чиновник забыл ключевое слово и попросил его произнести другое слово, которое было очень похожим, но которое молодой человек не научился произносить правильно. Дон Хуан, казалось, ждал от меня, чтобы я спросил, что случилось. Так я и сделал. - Что с ним случилось? - спросил я, пытаясь быть наивным и заинтересованным в сказке. - Молодой человек, который был действительно хитрым, сообразил, что чиновник забыл ключевое слово и прежде, чем этот человек успел сказать что-либо еще, он признался ему в том, что готовился в течение шести месяцев. Он сделал долгую паузу и взглянул на меня с предательским блеском в глазах. На этот раз он подменил карты. Признание молодого человека было новым элементом, и я уже не знал, чем закончится история. - Ну, что случилось потом? - спросил я, действительно заинтересованный. - Молодой человек был немедленно казнен, конечно, - сказал он и расхохотался. Мне очень понравился способ, каким он захватил мой интерес. Еще больше мне понравился способ, которым он связал сказку с моим собственным случаем. Фактически, он, казалось, составил ее для меня, он потешался надо мной очень тонко и артистично. Я засмеялся вместе с ним. После этого я сказал ему, что вне зависимости от того, насколько глупо это может звучать, я действительно заинтересован в том, чтобы узнать что-либо о растениях. - Я очень люблю гулять, - сказал он. Я подумал, что он намеренно меняет тему разговора для того, чтобы не отвечать мне. Я не хотел его настраивать против себя своей настойчивостью. Он спросил меня, не хочу ли я пойти вместе с ним на короткую прогулку в пустыню. Я с энтузиазмом сказал, что мне понравилось бы прогуляться по пустыне. - Это не пикник, - сказал он тоном предупреждения. Я сказал ему, что я очень серьезно хочу работать с ним. Я сказал, что нуждаюсь в информации, любого рода информации об использовании лекарственных растений, и что я собираюсь платить ему за его время и труды. - Ты будешь работать на меня, а я буду платить тебе зарплату. - Как много ты будешь платить мне? - спросил он. Я уловил в его голосе нотку жадности. - Сколько ты найдешь нужным, - сказал я. - Плати мне за мое время... Своим временем, - сказал он. Я подумал, что он - любопытнейшая личность. Я сказал ему, что я не понимаю, что он имеет в виду. Он заметил, что о растениях нечего сказать, поэтому взять мои деньги было бы немыслимо для него. - Что ты делаешь у себя в кармане? - спросил он, делая гримасу. - ты что, играешь со своим хером? - он говорил о моем незаметном записывании в миниатюрный блокнот, который находился в огромном кармане моей штормовки. Когда я рассказал ему, что я делаю, он сердечно рассмеялся. Я сказал, что не хотел беспокоить его, записывая прямо перед ним. - Если ты хочешь записывать - записывай, ты не обеспокоишь меня, - сказал он. Мы гуляли по окружающей пустыне, пока не стало почти совсем темно. Он не показывал мне никаких растений и не говорил о них совсем. Мы остановились на минуту отдохнуть у больших кустов. - Растения очень любопытные вещи, - сказал он, не глядя на меня. - они живые, и они чувствуют. В тот самый момент, как он сделал это заявление, сильный порыв ветра потряс пустынный чапараль вокруг нас. Кусты издали гремящий звук. - Ты слышишь это? - спросил он меня, приставляя правую руку к своему уху, как бы помогая своему слуху. - листья и ветер соглашаются со мной. Я засмеялся. Друг, который свел нас, уже предупреждал, чтобы я держался настороже, потому что старик был очень эксцентричен. Я подумал, что "соглашение с листьями" было одной из его эксцентричностей. Мы еще гуляли некоторое время, но он все еще не показывал мне никаких растений, и не сорвал ни одного из них. Он просто шел через кусты, слегка их касаясь. Затем он остановился, сел на камень и сказал мне, чтоб я отдохнул и осмотрелся. Я настаивал на разговоре. Я еще раз дал ему знать, что очень хочу учиться о растениях, особенно о пейоте. Я просил его, чтобы он стал моим информатором в обмен на какое-либо денежное вознаграждение. - Тебе не нужно платить мне, - сказал он. - ты можешь спрашивать меня все, что хочешь. Я буду рассказывать тебе все, что я знаю, а потом я расскажу тебе, что делать с этим. Он спросил меня, согласен ли я с его планом. Я был в восторге. Затем он добавил загадочное замечание: - Возможно, нет ничего такого, что можно учить о растениях, потому что о них нечего сказать. Я не понял того, что он сказал или того, что он под этим имел в виду. - Что ты сказал? - спросил я. Он повторил это замечание трижды, и затем весь район был потрясен ревом военного реактивного самолета. - Вот! Мир только что согласился со мной, - сказал он, приставляя левую ладонь к уху. Я находил его очень приятным. Его смех был заразите- льным. - Ты из Аризоны, дон Хуан? - спросил я, пытаясь удержать разговор в рамках того, чтобы он был моим информатором. Он взглянул на меня и утвердительно кивнул. Его глаза, казалось, были уставшими, я мог видеть белки его глаз вдоль нижних век. - Ты был рожден в этой местности? Он кивнул головой, опять не отвечая мне. Это походило на утвердительный жест, но это походило также и на нервное потряхивание головой человека, который задумался. - А откуда ты сам? - спросил он. - Я приехал из южной америки, - сказал я. - Это большое место. Ты приехал из нее из всей? Его глаза были опять пронзительными, когда он посмотрел на меня. Я начал объяснять ему обстоятельства своего рождения, но он прервал меня. - В этом отношении мы похожи, - сказал он. - я живу здесь сейчас, но на самом деле я яки из Соноры. - И это все! Я сам приехал из... Он не дал мне закончить. - Знаю, знаю, - сказал он. - ты есть тот, кто ты есть, оттуда, откуда ты есть. Так же как я - яки из Соноры. Его глаза были очень яркими, а его смех странно беспокоящим. Он заставлял меня чувствовать так, как если бы поймал меня на какой-то лжи. Я испытал любопытное ощущение вины. У меня было чувство, что он знает что-то, чего я не знаю или не хочу говорить. Мое странное раздражение росло. Он, должно быть, заметил его, потому что спросил, не хочу ли я поесть в ресторане в городе. По пути назад к его дому и затем ведя машину в город, я почувствовал себя лучше, но полностью не расслабился. Каким-то образом я чувствовал, что мне что-то угрожает, хотя и не мог найти причину. Я хотел ему купить пиво в ресторане. Он сказал, что никогда не пьет, даже пиво. Я засмеялся про себя. Я не поверил ему. Друг, который свел нас, говорил мне, что "старик большую часть времени находится не в себе". Мне действительно не было дела до того, лжет он или нет о выпивке. Он мне нравился. Было что-то умиротворяющее в его личности. Должно быть, на лице у меня отразилось сомнение, потому что затем он стал объяснять мне, что он пил в молодости, но затем однажды просто бросил это. - Люди вряд ли даже понимают, что мы можем выбросить из нашей жизни все что угодно в любое время. Просто вот так. - он щелкнул пальцами. - Ты думаешь, что можно бросить курить или пить так легко? - спросил я. - Конечно! - сказал он с большим убеждением. - курение и пьянство - это ничто, совсем ничто, если мы хотим их бросить. В этот момент автоматическая кофеварка, в которой кипела вода, издала громкий пронзительный звук. - Слышишь это! - воскликнул дон Хуан с сиянием в глазах. - кипяток согласен со мной. Затем он добавил после паузы: - Человек может получать согласие от всего вокруг него. В этот критический момент кофеварка издала поистине гортанный звук. Он взглянул на кофеварку и сказал: - благодарю вас, - кивнул головой, а потом расхохотался. Я опешил. Его смех был немножко чересчур громкий, но мне искренне все это нравилось. Затем моя первая реальная сессия с моим "информатором" закончилась. Я сказал ему, что мне нужно навестить некоторых друзей, и что я был бы рад повидать его снова в конце следующей недели. - Когда ты будешь дома? - спросил я. Он пристально рассматривал меня. - Когда ты приедешь, - заметил он. - Я не знаю точно, когда я приеду. - Тогда просто приезжай, не заботься. - Но что, если тебя не будет дома? - Я буду там, - сказал он, улыбаясь, и пошел прочь. Я побежал за ним и спросил его, не будет ли он возражать, если я привезу с собой фотоаппарат, чтобы сфотографировать его и его дом. - Об этом не может быть и речи, - сказал он с гримасой. - А как насчет магнитофона? Будешь ты возражать против этого? - Боюсь, что и такой возможности тоже нет. Я почувствовал себя раздраженным и стал горячиться. Я сказал, что не вижу логической причины его отказа. Дон Хуан отрицательно покачал головой. - Забудь это, - сказал он с силой. - и если ты еще хочешь видеть меня, никогда не говори об этом опять. Я выставил последнее слабое возражение. Я сказал, что фотоснимки и магнитофонные записи являлись бесценными для моей работы. Он сказал, что есть только одна вещь, которая бесценна для всего, что мы делаем. Он назвал ее "дух". - Нельзя обойтись без духа, - сказал он. - а у тебя его нет. Горюй об этом, а не о фотоснимках. - Что ты..? Он прервал меня движением головы и вернулся на несколько шагов. - Обязательно возвращайся, - сказал он мягко и помахал мне на прощание.

Глава 2. Стирание личной истории.

Четверг, 22 декабря 1960 года Дон Хуан сидел на полу около двери своего дома спиной к стене. Он перевернул деревянную молочную флягу и попросил меня садиться и чувствовать себя, как дома. Я предложил ему пачку сигарет, которую я привез. Он сказал, что не курит, но подарок принял. Мы поговорили о холоде ночей в пустыне и на другие обычные темы. Я спросил его, не мешаю ли я его нормальному распорядку. Он взглянул на меня с какой-то гримасой и сказал, что у него нет никакого распорядка и что я могу оставаться с ним до вечера, если хочу. Я приготовил несколько опросных листов по генеалогии и родовым отношениям, и я хотел заполнить их с его помощью. Я составил также по этнографической литературе длинный список культурных черт, которые, как считалось, присущи индейцам этого района. Я хотел пройтись по списку вместе с ним и отметить все вопросы, которые были знакомы для него. Я начал с опросных карт родовых отношений. Как ты называл своего отца? - спросил я. - Я называл его папа, - сказал он с очень серьезным лицом. Я почувствовал легкое раздражение, но продолжал, думая, что он не понял. Я показал ему опросный лист и объяснил, что один пропуск там оставлен для отца, а один - для матери. Я привел пример различных слов, которые используются в английском и испанском языках для того, чтобы называть отца и мать. Я подумал, что, может быть, мне следовало начать с матери. - Как ты называл свою мать? - спросил я. - Я называл ее мама, - заметил он очень наивным тоном. - Я имею в виду, какие другие слова ты использовал для того, чтобы назвать своего отца или мать? Как ты звал их? - сказал я, пытаясь быть терпеливым и вежливым. Он почесал голову и посмотрел на меня с глупым выражением. - Ага, - сказал он. - тут ты меня поймал. Дай-ка мне подумать. После минутного замешательства он, казалось, вспомнил что-то, и я приготовился записывать. - Ну, сказал он, как если бы он был захвачен серьезной мыслью. - как еще я звал их? Я звал их эй-эй, папа! Эй-эй, мама! Я рассмеялся против своего желания. Его выражение было действительно комичным, и в этот момент я не знал, то ли он был очень хитрый старик, который морочил мне голову, то ли он был действительно простачком. Используя все свое терпение, я объяснил ему, что это очень серьезный вопрос и что для моей работы очень важно заполнить все эти бланки. Я старался, чтобы он понял идею генеалогии и личной истории. - Как звали твоего отца и твою мать? - спросил я. Он взглянул на меня ясными и добрыми глазами. - Не трать время на эту муру, - сказал он мягко, но с неожиданной силой. Я не знал, что сказать. Казалось, кто-то другой произнес эти слова. За секунду до этого он был ошарашенным глупым индейцем, чесавшим свою голову, и уже через мгновение он сменил роль. Я был глупым, а он смотрел на меня неописуемым взглядом, в котором не было ни раздражения, ни неприязни, ни ненависти, ни сожаления. Его глаза были добрыми, ясными и пронизывающими. - У меня нет никакой личной истории, - сказал он после длинной паузы. - однажды я обнаружил, что не нуждаюсь больше в личной истории, также как пьянство, бросил ее. Я не совсем понял, что он хотел сказать. Неожиданно я почувствовал себя неловко, под угрозой. Я напомнил ему, что он заверил меня в том, что я могу задавать ему вопросы. Он повторил, что он совсем не возражает против этого. - У меня больше нет личной истории, - сказал он и взглянул на меня испытующе. - я бросил ее однажды, когда почувствовал, что в ней нет больше необходимости. Я уставился на него, пытаясь найти скрытое значение его слов. - Но как можно бросить свою личную историю? - спросил я в настроении поспорить. - Сначала нужно иметь желание бросить ее, - сказал он, - А затем следует действовать гармонично, чтобы обрубить ее мало-помалу. - Но зачем кто-либо будет иметь такое желание? - воскликнул я. У меня была ужасно сильная привязанность к моей личной истории. Мои семейные корни были глубоки. Я честно чувствовал, что без них моя жизнь не имела бы ни цели, ни длительности. - Может быть, тебе следует рассказать мне, что ты имеешь в виду под словами бросить личную историю, - сказал я. - Разделаться с ней, вот что я имею в виду, - заметил он, как отрезал. Продолжал настаивать, что не понимаю этого. - Ну, возьмем тебя, например. Ты - яки, ты не можешь изменить этого. - Разве я - яки? - спросил он, улыбаясь. - откуда ты знаешь это? - Правда! - сказал я. - я не могу этого знать наверняка. Это так. Но ты знаешь это, и именно это имеет значение. Именно это делает личную историю. - я чувствовал, что загнал его в угол. - Тот факт, что я знаю, являюсь я яки или нет, не делает его личной историей, - заметил он. - лишь тогда, когда еще кто-либо знает о нем, он становится личной историей. И уверяю тебя, что никто никогда этого не узнает наверняка. Я кое-как записал, что он сказал. Я перестал записывать и взглянул на него. Я не мог составить представления о нем. Мысленно я пробежал через свои впечатления о нем. Загадочным и беспрецедентным образом он взглянул на меня во время нашей первой встречи. Очарование, с которым он утверждал, что получает согласие от

Размер файла: 546.67 Кбайт
Тип файла: html (Mime Type: text/html)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров