Заказ работы

Заказать
Каталог тем
Каталог бесплатных ресурсов

Л.Андреев. Собрание сочинений в 6-ти т. Т.2. Рассказы,пьесы.1904-1907.

Иисуса Христа много  раз предупреждали, что Иуда из  Кариота -- человек
очень дурной славы и его нужно остерегаться. Одни из  учеников,  бывавшие  в
Иудее, хорошо знали его сами, другие много слыхали о нем от людей, и не было
никого, кто мог бы сказать  о  нем доброе слово. И если порицали его добрые,
говоря,  что Иуда корыстолюбив, коварен, наклонен к притворству  и лжи, то и
дурные,  которых  расспрашивали  об  Иуде,  поносили  его  самыми  жестокими
словами. "Он ссорит нас постоянно,-- говорили они, отплевываясь,-- он думает
что-то свое и в дом влезает тихо, как скорпион, а выходит из него с шумом. И
у  воров есть  друзья, и у грабителей есть товарищи, и у  лжецов  есть жены,
которым  говорят они правду, а Иуда смеется над ворами, как  и над честными,
хотя сам  крадет  искусно,  и видом своим безобразнее всех  жителей в Иудее.
Нет, не наш он, этот рыжий Иуда из Кариота",-- говорили дурные, удивляя этим
людей  добрых,  для  которых  не  было большой разницы  между  ним  и  всеми
остальными порочными людьми Иудеи.
     Рассказывали  далее,  что свою  жену  Иуда бросил  давно,  и живет  она
несчастная  и  голодная,   безуспешно  стараясь  из  тех  трех  камней,  что
составляют поместье  Иуды, выжать  хлеб себе  на пропитание. Сам же он много
лет  шатается бессмысленно в народе  и  доходил  даже  до  одного моря  и до
другого  моря,  которое  еще  дальше,  и всюду  он лжет,  кривляется,  зорко
высматривает  что-то  своим  воровским  глазом,  и  вдруг  уходит  внезапно,
оставляя по  себе  неприятности и  ссору --  любопытный, лукавый и злой, как
одноглазый бес. Детей у  него не было, и это еще  раз говорило,  что Иуда --
дурной человек и не хочет бог потомства от Иуды.
     Никто из учеников  не заметил, когда впервые оказался около Христа этот
рыжий  и  безобразный иудей, но уж  давно неотступно шел он  по ихнему пути,
вмешивался  в разговоры,  оказывал маленькие услуги,  кланялся,  улыбался  и
заискивал. И то совсем привычен он становился,  обманывая утомленное зрение,
то  вдруг   бросался  в   глаза  и   в   уши,  раздражая   их,   как   нечто
невиданно-безобразное,  лживое  и  омерзительное.  Тогда   суровыми  словами
отгоняли  его, и  на  короткое время он пропадал  где-то у дороги,-- а потом
снова  незаметно появлялся,  услужливый,  льстивый и хитрый,  как одноглазый
бес.  И не было  сомнения  для некоторых из  учеников,  что  в  желании  его
приблизиться  к  Иисусу скрывалось какое-то  тайное  намерение, был  злой  и
коварный расчет.
     Но не послушал их  советов Иисус, не коснулся его слуха  их пророческий
голос.  С  тем духом светлого  противоречия,  который неудержимо влек его  к
отверженным и нелюбимым,  он  решительно  принял Иуду и  включил его в  круг
избранных. Ученики волновались и сдержанно роптали, а он тихо сидел, лицом к
заходящему  солнцу, и  слушал задумчиво, может быть,  их,  а может  быть,  и
что-нибудь другое. Уж десять дней не было ветра, и все тот  же оставался, не
двигаясь и не меняясь, прозрачный воздух, внимательный и чуткий. И казалось,
будто бы  сохранил  он  в своей прозрачной  глубине все то, что  кричалось и
пелось в эти дни людьми, животными и птицами,-- слезы, плач и веселую песню.
молитву  и  проклятия, и  от этих стеклянных, застывших голосов был он такой
тяжелый,  тревожный, густо насыщенный  незримой жизнью. И  еще раз  заходило
солнце. Тяжело пламенеющим шаром скатывалось оно книзу,  зажигая небо, и все
на  земле, что  было обращено к нему:  смуглое лицо  Иисуса,  стены  домов и
листья  деревьев,-- все покорно отражало  тот далекий  и  страшно задумчивый
свет. Белая стена уже не была белою теперь, и не остался белым красный город
на красной горе.
     И вот пришел Иуда.
     Пришел он, низко кланяясь, выгибая спину, осторожно и пугливо вытягивая
вперед  свою  безобразную   бугроватую  голову  --  как  раз  такой,   каким
представляли  его знающие. Он  был худощав, хорошего роста, почти такого же,
как Иисус, который слегка сутулился от привычки думать при ходьбе и от этого
казался  ниже, и  достаточно крепок силою был он, по-видимому,  но  зачем-то
притворялся хилым и болезненным и голос имел переменчивый: то мужественный и
сильный, то крикливый, как у старой женщины, ругающей мужа, досадно-жидкий и
неприятный  для  слуха, и часто слова Иуды хотелось вытащить из своих  ушей,
как гнилые, шероховатые занозы. Короткие рыжие волосы не скрывали странной и
необыкновенной формы его черепа: точно разрубленный с затылка двойным ударом
меча и  вновь  составленный, он явственно делился  на четыре  части и внушал
недоверие,  даже тревогу: за таким черепом не может быть  тишины и согласия,
за таким  черепом  всегда слышится шум кровавых и беспощадных битв. Двоилось
так же и лицо Иуды: одна сторона его, с черным, остро высматривающим глазом,
была живая, подвижная, охотно собиравшаяся в многочисленные кривые морщинки.
На  другой  же не  было морщин,  и  была  она мертвенно-гладкая,  плоская  и
застывшая, и  хотя по величине она равнялась первой, но казалась огромною от
широко  открытого слепого глаза. Покрытый белесой мутью,  не  смыкающийся ни
ночью, ни днем, он одинаково встречал и свет и тьму, но оттого ли, что рядом
с ним был живой и  хитрый товарищ, не верилось в его полную слепоту. Когда в
припадке робости или волнения Иуда закрывал свой живой глаз и качал головой,
этот качался  вместе  с движениями  головы  и молчаливо  смотрел. Даже люди,
совсем  лишенные  проницательности, ясно понимали,  глядя на  Искариота, что
такой человек не может принести добра, а  Иисус приблизил его и даже рядом с
собою -- рядом с собою посадил Иуду.
     Брезгливо  отодвинулся Иоанн,  любимый  ученик,  и  все остальные, любя
учителя своего,  неодобрительно потупились.  А Иуда сел -- и, двигая головою
направо и  налево, тоненьким голоском стал жаловаться на болезни, на то, что
у него болит грудь по ночам, что, всходя  на горы,  он задыхается, а  стоя у
края  пропасти,  испытывает головокружение  и едва  удерживается  от глупого
желания броситься вниз. И многое другое безбожно выдумывал  он, как будто не
понимая,  что  болезни  приходят  к  человеку  не  случайно,  а  родятся  от
несоответствия  поступков его с заветами предвечного. Потирал грудь  широкою
ладонью  и даже  кашлял притворно этот Иуда  из Кариота при общем молчании и
потупленных взорах.
     Иоанн, не глядя на учителя, тихо спросил Петра Симонова, своего друга:
     -- Тебе  не  наскучила  эта  ложь? Я  не могу дольше выносить ее и уйду
отсюда.
     Петр взглянул на Иисуса, встретил его взор и быстро встал.
     -- Подожди! -- сказал он другу. Еще раз взглянул на Иисуса, быстро, как
камень, оторванный от горы, двинулся к Иуде Искариоту и громко  сказал ему с
широкой и ясной приветливостью:
     -- Вот и ты с нами, Иуда.
     Ласково похлопал его рукою по согнутой спине и, не глядя на учителя, но
чувствуя  на  себе  взор его,  решительно  добавил  своим  громким  голосом,
вытеснявшим всякие возражения, как вода вытесняет воздух:
     -- Это ничего, что у тебя  такое скверное лицо: в  наши сети попадаются
еще  и не такие  уродины,  а при еде-то они  и есть самые вкусные. И не нам,
рыбарям господа нашего, выбрасывать улов  только потому,  что  рыба колюча и
одноглаза. Я видел однажды в Тире  осьминога, пойманного тамошними рыбаками,
и так испугался,  что хотел бежать.  А они  посмеялись надо мною, рыбаком из
Тивериады,  и дали мне поесть его, и я попросил  еще, потому что было  очень
вкусно. Помнишь, учитель, я  рассказывал тебе об этом, и ты тоже смеялся.  А
ты. Иуда, похож на осьминога -- только одною половиною.
     И  громко захохотал,  довольный  своею  шуткой. Когда  Петр  что-нибудь
говорил, слова его звучали так  твердо, как  будто он  прибивал их гвоздями.
Когда Петр двигался или что-нибудь делал, он производил далеко слышный шум и
вызывал ответ у самых глухих вещей: каменный пол гудел под его ногами, двери
дрожали и хлопали, и самый воздух пугливо  вздрагивал и шумел. В ущельях гор
его голос будил сердитое эхо,  а  по утрам на  озере, когда ловили  рыбу, он
кругло перекатывался по сонной и блестящей воде и заставлял улыбаться первые
робкие солнечные лучи. И, вероятно,  они любили за это Петра: на всех других
лицах  еще лежала  ночная тень, а его крупная голова, и  широкая  обнаженная
грудь, и свободно закинутые руки уже горели в зареве восхода.
     Слова Петра,  видимо одобренные учителем,  рассеяли тягостное состояние
собравшихся.  Но  некоторых, также  бывавших  у  моря и видевших  осьминога,
смутил  его  чудовищный образ,  приуроченный  Петром  столь легкомысленно  к
новому ученику.  Им вспомнились: огромные глаза,  десятки жадных  щупальцев,
притворное  спокойствие,-- и  раз!  -- обнял, облил,  раздавил и высосал, ни
разу  не  моргнувши  огромными  глазами.  Что это?  Но Иисус  молчит,  Иисус
улыбается и исподлобья с дружеской насмешкой смотрит на Петра, продолжающего
горячо рассказывать  об  осьминоге,--  и один  за  другим подходили  к  Иуде
смущенные ученики, заговаривали ласково, но отходили быстро и неловко.
     И  только Иоанн Зеведеев  упорно молчал  да  Фома,  видимо, не  решался
ничего  сказать,  обдумывая происшедшее. Он внимательно разглядывал Христа и
Иуду,  сидевших  рядом,  и  эта  странная  близость  божественной красоты  и
чудовищного безобразия, человека  с кротким  взором и осьминога с огромными,
неподвижными,  тускло-жадными  глазами  угнетала  его  ум, как  неразрешимая
загадка.  Он напряженно морщил прямой, гладкий лоб, щурил глаза, думая,  что
так будет видеть  лучше,  но добивался только того, что  у Иуды как будто  и
вправду  появлялись восемь беспокойно  шевелящихся ног. Но это было неверно.
Фома понимал это и снова упорно смотрел.
     А  Иуда понемногу  осмеливался:  расправил  руки,  согнутые  в  локтях,
ослабил  мышцы, державшие  его  челюсти  в  напряжении,  и  осторожно  начал
выставлять на свет свою бугроватую голову. Она и раньше была у всех на виду,
но Иуде  казалось, что  она глубоко  и непроницаемо  скрыта от глаз какой-то
невидимой, но  густою и хитрою пеленою. И вот теперь,  точно вылезая из ямы,
он чувствовал на  свету свой странный  череп, потом  глаза -- остановился --
решительно  открыл  все свое лицо. Ничего  не произошло. Петр ушел  куда-то,
Иисус сидел задумчиво, опершись головою на руку, и тихо покачивал  загорелой
ногою,  ученики разговаривали  между  собой,  и только  Фома  внимательно  и
серьезно рассматривал его как добросовестный  портной, снимающий мерку. Иуда
улыбнулся -- Фома  не ответил на улыбку, но, видимо, принял ее в расчет, как
и  все остальное, и продолжал  разглядывать. Но что-то неприятное  тревожило
левую сторону Иудина лица,-- оглянулся: на  него из темного угла холодными и
красивыми очами смотрит Иоанн, красивый, чистый, не  имеющий ни одного пятна
на  снежно-белой совести. И, идя, как и все ходят, но чувствуя так, будто он
волочится  по земле,  подобно наказанной собаке. Иуда приблизился к  нему  и
сказал:
     -- Почему ты молчишь, Иоанн? Твои слова как золотые яблоки в прозрачных
серебряных сосудах, подари одно из них Иуде, который так беден.
     Иоанн пристально смотрел в неподвижный, широко открытый  глаз и молчал.
И видел, как отполз  Иуда, помедлил нерешительно и скрылся в  темной глубине
открытой двери.
     Так как встала полная луна, то многие пошли гулять.  Иисус  также пошел
гулять,  и  с  невысокой  кровли,  где устроил  свое  ложе  Иуда,  он  видел
уходивших. В лунном свете каждая белая фигура казалась легкою и неторопливою
и не шла,  а точно  скользила впереди  своей  черной  тени, и вдруг  человек
пропадал в  чем-то черном, и  тогда слышался его голос. Когда же люди  вновь
появлялись под  луной, они казались молчащими -- как белые стены, как черные
тени, как  вся  прозрачно-мглистая  ночь. Уже почти  все  спали, когда  Иуда
услыхал тихий голос  возвратившегося Христа.  И все стихло  в доме и  вокруг
него.   Пропел  петух,  обиженно  и  громко,  как   днем,  закричал   где-то
проснувшийся  осел и  неохотно, с  перерывами  умолк. А  Иуда все  не спал и
слушал, притаившись.  Луна осветила половину  его  лица  и, как  в замерзшем
озере, отразилась странно в огромном открытом глазу.
     Вдруг  он  что-то   вспомнил  и   поспешно  закашлял,  потирая  ладонью
волосатую, здоровую грудь: быть может, кто-нибудь еще не спит и слушает, что
думает Иуда.

II

     Постепенно к Иуде привыкли и перестали  замечать его  безобразие. Иисус
поручил ему денежный ящик, и вместе с этим  на него легли  все хозяйственные
заботы: он покупал необходимую пищу и одежду, раздавал милостыню, а во время
странствований приискивал  место для остановки и ночлега. Все  это  он делал
очень  искусно, так что  в скором времени  заслужил  расположение  некоторых
учеников, видевших его старания. Лгал Иуда постоянно, но и к этому привыкли,
так как  не  видели  за ложью  дурных поступков,  а  разговору  Иуды  и  его
рассказам она придавала особенный интерес и делала жизнь похожею на смешную,
а иногда и страшную сказку.
     По  рассказам  Иуды выходило  так, будто он знает всех людей, и  каждый
человек,  которого  он  знает,  совершил в  своей  жизни какой-нибудь дурной
поступок  или  даже  преступление.  Хорошими  же  людьми,  по  его   мнению,
называются те, которые  умеют скрывать  свои дела  и мысли, но  если  такого
человека обнять, приласкать и выспросить хорошенько, то из него потечет, как
гной  из  проколотой  раны,  всякая неправда,  мерзость и  ложь.  Он  охотно
сознавался,  что иногда лжет и сам, но уверял с клятвою, что другие лгут еще
больше,  и  если  есть  в  мире  кто-нибудь  обманутый, так  это  он.  Иуда.
Случалось, что некоторые люди по многу раз обманывали его и так и этак. Так,
некий хранитель  сокровищ у богатого  вельможи сознался  ему однажды, что уж
десять лет непрестанно хочет украсть вверенное ему  имущество, но не  может,
так  как  боится вельможи и своей совести. И Иуда поверил ему,-- а он  вдруг
украл  и  обманул  Иуду.  Но и  тут Иуда  ему поверил,-- а он  вдруг  вернул
украденное  вельможе  и  опять  обманул  Иуду. И  все  обманывают его,  даже
животные: когда он ласкает собаку, она кусает его за пальцы, а когда он бьет
ее палкой  -- она лижет ему  ноги и смотрит в глаза,  как дочь. Он убил  эту
собаку, глубоко зарыл ее и  даже заложил большим камнем, но кто знает? Может
быть, оттого, что он ее убил, она стала еще более  живою и теперь не лежит в
яме, а весело бегает с другими собаками.
     Все  весело  смеялись на рассказ Иуды, и сам он приятно улыбался,  щуря
свой живой  и насмешливый глаз, и тут  же, с тою же  улыбкой сознавался, что
немного  солгал:  собаки  этой  он не убивал.  Но он найдет ее  непременно и
непременно убьет,  потому что не желает быть обманутым. И от  этих слов Иуды
смеялись еще больше.
     Но  иногда  в   своих  рассказах  он  переходил  границы  вероятного  и
правдоподобного и  приписывал людям  такие наклонности,  каких не имеет даже
животное, обвинял в таких преступлениях, каких не было и никогда не  бывает.
И  так как он называл при  этом  имена  самых почтенных людей, то  некоторые
возмущались клеветою, другие же шутливо спрашивали:
     -- Ну, а твои отец и мать. Иуда, не были ли они хорошие люди?
     Иуда  прищуривал  глаз,  улыбался  и  разводил  руками.  И   вместе   с
покачиванием головы качался его  застывший, широко открытый глаз и молчаливо
смотрел.
     -- А  кто  был  мой отец?  Может  быть,  тот  человек, который бил меня
розгой, а  может  быть, и дьявол,  и козел, и петух.  Разве может Иуда знать
всех,  с кем  делила  ложе  его мать?  У Иуды много  отцов, про  которого вы
говорите?

Размер файла: 124.36 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров