Заказ работы

Заказать
Каталог тем

Самые новые

Значок файла Производственная специальная практика: Метод. указ. и рабочая программа / Сост.: Н.И. Швидков, В.Б. Деев, А.В. Феоктистов: СибГИУ. – Новокузнецк, 2002. – 14 с (2)
(Методические материалы)

Значок файла Программа и методические указания по проведению преддипломной практики на металлургических предприятиях.: Метод. указ. / Сост.: И.К.Коротких, А.А.Усольцев, А.И.Куценко: СибГИУ - Новокузнецк, 2004- 20 с (2)
(Методические материалы)

Значок файла Программа и методические указания по проведению производственной практики на металлургических предприятиях. : Метод. указ / Сост.: И.К. Коротких, Б.А. Кустов, А.А. Усольцев, А.И. Куценко: СибГИУ - Но-вокузнецк 2003- 22 с. (2)
(Методические материалы)

Значок файла Применение регрессионного и корреляционного анализа при проведе-нии исследований в литейном производстве: Метод. указ. / Сост.: О.Г. Приходько: ГОУ ВПО «СибГИУ». – Новокузнецк. 2004. – 18 с., ил. (2)
(Методические материалы)

Значок файла Преддипломная практика: Метод. указ. и рабочая программа / Сост.: Н.И. Швидков, В.Б. Деев, А.В. Феоктистов: СибГИУ. – Новокузнецк, 2002. – 9 с. (4)
(Методические материалы)

Значок файла Неразрушающие методы контроля Ультразвуковая дефектоскопия отливок Методические указания к выполнению практических занятий по курсу «Метрология, стандартизация и сертификация» Специальность «Литейное производство черных и цветных металлов» (110400), специализации (110401) и (110403) (6)
(Методические материалы)

Значок файла Муфта включения с поворотной шпонкой кривошипного пресса: Метод. указ. / Сост. В.А. Воскресенский, СибГИУ. - Новокуз-нецк, 2004. - 4 с (10)
(Методические материалы)

Каталог бесплатных ресурсов

К двухсотлетию Канта

  Когда тот или иной автор упрекает философию в использовании метафор, он
попросту  признается, что  не понимает  и  философию и метафору.  Ни один из
философов  не избежал  подобных  упреков[*Заметим,  что  Аристотель  порицал
Платона не с тем,  чтобы подвергнуть его метафоры[1]  критике, а,  напротив,
утверждая,  что некоторые  его  притязающие  на строгость  понятия, например
"сопричастность", на самом деле всего лишь метафоры]. Метафора - незаменимое
орудие разума, форма  научного  мышления.  Употребляя ее, ученому  случается
сбиться и принять косвенное  или метафорическое выражение собственной  мысли
за  прямое. Подобная путаница, конечно же, достойна  порицания и должна быть
исправлена; но ведь такого рода  погрешность  может допустить при расчетах и
физик. Не  следует же  отсюда, будто математику надлежит изгнать из  физики.
Ошибка в  применении метода не довод против него самого.  Поэзия  изобретает
метафоры, наука их использует, не более. Но и не менее.
     С  боязнью  метафор в  науке происходит ровно то же, что  со  "спором о
словах". Чем неусидчивее  ум,  тем  охотнее он считает любую дискуссию всего
лишь спором о словах. И, напротив, до чего же редки эти споры на самом деле!
Строго говоря, вести их способен  лишь тот, кто  искушен  в  грамматике. Для
других же слово равно  значению. И потому, обсуждая слова, труднее  всего не
подменять их  значениями.  Или тем, что старая  логика по традиции именовала
понятиями. А  поскольку понятие  - это  в свою очередь нацеленность мысли на
предмет,  споры будто бы о  словах -  на  самом деле дискуссии  о предметах.
Разница между двумя  значениями  или понятиями - иначе говоря, предметами  -
бывает  настолько  мала,  что для человека  практического либо недалекого не
представляет  никакого  интереса.  И  тогда он  обрушивается на собеседника,
обвиняя  его в  пустых  словопрениях.  Мало ли  на свете близоруких, готовых
считать,  будто все кошки и  впрямь серы! Но  точно так  же всегда  отыщутся
люди,  способные находить высшее  наслаждение  в  малейших  различиях  между
предметами; эти виртуозы оттенков есть всюду, и в поисках любопытных идей мы
обращаемся именно к ним, спорщикам о словах.
     Ровно  так же  неспособный или  не приученный размышлять  ум при чтении
философского труда вряд ли примет  за  простую метафору мысль, которая  и  в
самом  деле всего лишь  метафорична.  То,  что выражено in  modo obliquo, он
поймет  in modo  recto, приписав автору  ошибку, которую  в действительности
привнес сам. Ум философа  должен, как никакой другой, безостановочно и гибко
переходить  от прямого смысла к переносному, вместо того  чтобы костенеть на
каком-то  одном. Киркегор рассказывает  о пожаре  в  цирке.  Не найдя,  кого
послать к  публике  с  неприятным  известием,  директор отправляет  на арену
клоуна. Но,  слыша трагическую новость из клоунских уст, зрители думают, что
с ними  шутят, и не трогаются с места. Пожар разгорается, и зрители гибнут -
от недостаточной пластичности ума.
     Метафору  в науке используют  в двух разных случаях.  Во-первых,  когда
ученый  открывает  новое  явление,  иначе  говоря,  создает новое понятие  и
подыскивает ему имя. Поскольку новое  слово  окружающим ничего не скажет, он
вынужден прибегнуть к повседневному словесному обиходу, где за каждым словом
уже  записано значение. Ради ясности он  в  конце концов избирает  слово, по
смыслу  так  или иначе  близкое  к изобретенному понятию. Тем  самым  термин
получает  новый  смысловой оттенок, опираясь на прежние и не отбрасывая  их.
Это  и  есть  метафора.   Когда  психолог  вдруг  открывает,  что  мысленные
представления  связываются между собой, он  говорит,  что они сообщаются, то
есть  ведут  себя  словно  люди.  Точно  так  же  и тот, кто  первым  назвал
объединение   людей  "обществом",  придал  новую  смысловую   краску   слову
"сообщник",   прежде    обозначавшему    просто-напросто   идущего   следом,
последователя, sequor. (Любопытно, что этот исторический пример подтверждает
идеи о происхождении  общества, изложенные в моей книге "Испания с перебитым
хребтом".)  Платон пришел  к  убеждению,  будто  истинна  не  та  изменчивая
реальность,  что  открыта глазу, а  другая  - непоколебимая,  невидимая,  но
предвосхищаемая   в  форме   совершенства:  несравненная   белизна,   высшая
справедливость. Для этих незримых, но открытых  разуму сущностей  он нашел в
обыденном  языке слово  "идея",  то есть  образ, как  бы  говоря:  ум  видит
отчетливее глаза.
     Строго  говоря, следовало  бы заменить  и  сам  термин  "метафора", чей
привычный смысл может  увести  в сторону.  Ведь метафора  - это  перенесение
имени. Но  тысячи случаев  переноса не имеют  ничего общего с метафорой. Вот
лишь несколько избитых примеров.
     Слово   "монета"   означает   отчеканенный    металлический    предмет,
опосредующий торговые операции.  Но первоначально  оно значило  "та, которая
увещевает, уведомляет и оповещает" и было прозвищем Юноны. В Риме стоял храм
Юноны  Монеты,  при  котором  существовала  и служба чеканки.  Этот придаток
отобрал  у Юноны  имя. И теперь при  слове  "монета" никто уже не вспомнит о
надменной богине.
     Слово "кандидат"  означало человека в  белых одеждах.  Когда  гражданин
Рима избирался на государственную должность, он представал перед голосующими
в белом наряде. Теперь кандидат - это каждый, кого избирают, вне зависимости
от  цвета  платья.  Больше  того,  избирательные  торжества  нашего  времени
склоняются к черному костюму.
     "Забастовать"  - по-французски  "se  mettre en greve"[2].  Почему слово
"greve" означает забастовку? Сами говорящие этого не знают, да и не задаются
подобным  вопросом.  Для  них слово  напрямую  отсылает  к  смыслу.  "Greve"
первоначально значило "песчаный берег". Парижская ратуша была неподалеку  от
реки.  Перед ней  простирался песчаный берег, greve, по которому  и ратушная
площадь получила  название place de la Greve. Здесь собирались  безработные,
позже -  уволенные, в  ожидании  найма.  Faire  greve  теперь  уже  означало
"остаться без места", а сегодня подразумевает  добровольный отказ от работы.
Всю эту  историю воскресили филологи, но  ее  не  существует  для  рабочего,
просто пользующегося данным словом.
     Это примеры неметафорического переноса. Слово  в таких случаях начинает
вместо одного значить другое, отказываясь от первого смысла.
     Когда  говорят о  глубинах души, слово "глубины" не относят к  явлениям
духовным: они  вне пространства, вне материи и не обладают соответственно ни
поверхностью,  ни  глубиной.  Называя некую часть души "глубинами", мы  ясно
сознаем,  что пользуемся  словом  не  по прямому  назначению, хотя  и  через
посредство  его  обиходного смысла. Произнося  слово  "красный", мы прямо  и
непосредственно отсылаем к названному цвету. Напротив, говоря  о  "глубинах"
души, мы сначала имеем в  виду  глубины тоннеля  или  чего-то  подобного,  а
затем, разрушив этот первичный  смысл, стерев в  нем всякий след физического
пространства,  переносим  его  на  область  психического.   Метафора   живет
сознанием  этой двойственности. Употребляя слово в несобственном смысле,  мы
помним, что он - несобственный.
     Тогда  зачем  же  мы его  употребляем?  Почему  не пользуемся  прямым и
непосредственным обозначением? Если так называемые "душевные глубины" встают
перед  нами столь же отчетливо, как красный  цвет,  отчего не найти  для них
точное, неповторимое слово? Дело в том, что нам трудно не только назвать, но
даже помыслить  их. Реальность ускользает, прячась  от  умственного  усилия.
Тогда-то  перед  нами  и начинает брезжить  вторая,  куда более  глубокая  и
насущная роль метафоры в познании. Мы  нуждаемся  в ней не  просто для того,
чтобы,  найдя имя, довести наши  мысли  до сведения других, - нет, она нужна
нам  для нас  самих:  без нее невозможно мыслить о некоторых особых, трудных
для ума предметах.  Она  не только средство выражения, но и одно из основных
орудий познания. Рассмотрим же почему.
     Джон Стюарт  Милль полагал: будь  все влажное холодным, а  все холодное
влажным и одно непредставимым без другого, мы бы не поверили, что имеем дело
с  разными свойствами. Точно так  же, если  бы мир  состоял целиком из синих
предметов и  всякий раз являлся перед  нами синим, нам было бы труднее всего
ясно и отчетливо сознавать синеву  как таковую. Для собаки предмет  особенно
ощутим,  когда  движется,  источая  при  этом  облачко  запаха.  Но  и  наше
восприятие  и  мышление схватывает изменчивое  лучше, чем  постоянное.  Живя
рядом  с  водопадом,  к  его  грохоту  привыкаешь:  напротив, случись потоку
застыть, мы почувствовали бы самое невероятное - тишину.
     Поэтому чувство, по Аристотелю, есть способность воспринимать различия.
Оно схватывает разнообразное и переменчивое, но притупляется и слепнет перед
устойчивым и неизменным. Потому и Гете парадоксально и по-кантовски  считает
предметы различиями,  которые мы  между ними  проводим.  Сама по себе ничто,
тишина реальна для нас лишь на фоне иного - шума. Стоит шуму вокруг внезапно
стихнуть, и  обступившая  тишина  захлестывает  нас, цепеня, словно  кто-то,
суровый и важный, склонился над нами, пригвождая взглядом.
     Поэтому  отнюдь не все в равной мере поддается  мысли, оставляя по себе
отчетливый  образ, резкий и ясный профиль. Разум склонен опираться на легкое
и доступное, чтобы достигнуть более трудного и неуловимого.
     Подытожим: метафора - это действие ума, с чьей помощью мы постигаем то,
что  не  под  силу понятиям. Посредством  близкого  и  подручного  мы  можем
мысленно  коснуться  отдаленного и  недосягаемого. Метафора удлиняет  радиус
действия мысли, представляя собой  в  области  логики нечто вроде удочки или
ружья.
     Я не хочу сказать, будто благодаря ей преодолеваются границы  мышления.
Она  всего  лишь обеспечивает  практический доступ  к тому,  что брезжит  на
пределе   достижимого.   Без  нее  на   горизонте  сознания   оставалась  бы
невозделанная область, в принципе входящая в  юрисдикцию разума, но на самом
деле безвестная и неприрученная.
     Метафора в  науке  носит  вспомогательный  характер.  Яснее всего это в
сравнении с  поэзией,  где она и есть  самая  суть. Однако  эстетика видит в
метафоре лишь завораживающий отсвет прекрасного. А потому мало кто в должной
мере  понимает, что  метафора - это  истина,  проникновение в реальность. И,
стало быть, поэзия есть, среди прочего, исследование: она вырабатывает столь
же положительные знания, как наука.

     В "Стихах к городу Логроньо" Лопе де Вега изображает сад:

     "Глянь: ветер там купается в фонтанах,
     чьи воды в превращеньях неустанных
     раскидывают струи,
     то копьями хрустальными подъемля,
     то жемчугами осыпая землю, -
     и капли, на лету неуследимы,
     кудрями виснут, розны и едины".

     Лопе  де  Вега  представляет   фонтанные  струи  хрустальными  копьями.
Очевидно, что струи - не копья. И все же,  называя их так, поэт будит в  нас
удивление  и   радость.   Поэзия   в   вечном   противоборстве   превозносит
ниспровергаемое наукой. И обе  по-своему правы. Одна ценит в метафоре именно
то, к чему равнодушна другая.
     Фонтанная  струя  и   хрустальное  копье  -  два  конкретных  предмета.
Конкретно все, что может быть воспринято само по себе. Напротив, отвлеченное
воспринимается только слитно с чем-то  другим. Скажем, цвет  абстрактен:  он
связан с  некой  поверхностью  большего или меньшего  размера, той либо иной
формы.  Но  и поверхность видна  лишь  постольку,  поскольку так  или  иначе
окрашена. Цвет и поверхность обречены  на совместное существование: друг без
друга они не  встречаются и, при всех  различиях, неразлучны. При  некотором
напряжении  ума мы в силах отделить их  друг от друга; это напряжение и есть
абстракция.  Мы  абстрагируемся  от  одного, чтобы оставить  по  возможности
отдельным другое и тем самым отличить его.
     Все  конкретное  состоит  из  более  простого  и отвлеченного.  Скажем,
хрустальное копье обладает, среди прочего, формой и цветом; рука придала ему
и движение к цели. Точно так же  можно  абстрагировать от фонтанной струи ее
форму,  цвет и приданное напором движение ввысь. Если  взять струю и копье в
целом,   между   ними  множество  различий;  но  стоит 


Размер файла: 37.42 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров