Заказ работы

Заказать
Каталог тем

Самые новые

Значок файла Неразрушающие методы контроля Ультразвуковая дефектоскопия отливок Методические указания к выполнению практических занятий по курсу «Метрология, стандартизация и сертификация» Специальность «Литейное производство черных и цветных металлов» (110400), специализации (110401) и (110403) (5)
(Методические материалы)

Значок файла Муфта включения с поворотной шпонкой кривошипного пресса: Метод. указ. / Сост. В.А. Воскресенский, СибГИУ. - Новокуз-нецк, 2004. - 4 с (6)
(Методические материалы)

Значок файла Материальный и тепловой баланс ваграночной плавки. Методические указания /Составители: Н. И. Таран, Н. И. Швидков. СибГИУ – Новокузнецк, 2004. – 30с (5)
(Методические материалы)

Значок файла Изучение конструкции и работы лабораторного прокатного стана дуо «200» :Метод. указ. / Сост.: В.А. Воскресенский, В.В. Почетуха: ГОУ ВПО «СибГИУ». - Новокузнецк, 2003. - 8 с (7)
(Методические материалы)

Значок файла Дипломное проектирование: Метод. указ. / Сост.: И.К.Коротких, А.А.Усольцев, А.И.Куценко: СибГИУ - Новокузнецк, 2004- 21 с (7)
(Методические материалы)

Значок файла Влияние времени перемешивания смеси на ее прочность в сыром состоянии и газопроницаемость: метод. указ./ Сост.: Климов В.Я. – СибГИУ: Новокузнецк, 2004. – 8 с. (7)
(Методические материалы)

Значок файла Вероятностно-статистический анализ эксперимента: Метод. указ. / Сост.: О.Г. Приходько: ГОУ ВПО «СибГИУ». – Новокузнецк. 2004. – 18 с., ил. (7)
(Методические материалы)

Каталог бесплатных ресурсов

Тертуллиан К ЯЗЫЧНИКАМ

Квинт Септимий Флорент Тертуллиан, 155(65?)-220(40?) гг, один из наиболее
выдающихся ранних христианских писателей и богословов, оставил после себя около
40 трактатов, 31 из которых сохранился. Он прожил бурную жизнь: родившись в
Карфагене в семье проконсульского центуриона, он перебрался в Рим, где вел
необременительную жизнь богатого бездельника, изучая риторику и философию. Затем
Тертуллиан переключился на право и стал адвокатом - и, вероятно, известным; о
некоем адвокате Тертуллиане упоминают даже "Дигесты" Юстиниана, сложенный в VI
веке классический кодекс римского права. Вероятно, тогда же выковался стиль,
позднее перекочевавший в его трактаты.а Обратившись в христианство в возрасте
около 35 лет, Тертуллиан стал священником и защищал свою новую веру так же, как
некогда своих клиентов в суде - обстоятельно, напористо и задиристо. Спустя
десятилетие Тертуллиан ушел к малоазийским сектантам-монтанистам, напоминавших
современных харизматов - аскетам и мистикам, презиравшим плоть, ждавшим скорого
конца света, поклонявшимся своим "пророкам" и искавшим прямой одержимости святым
духом, чтобы "говорить на языках" (на практике, это означает невнятные
глоссалалии), исцелять и обретать иные сверхъестественные способности. Но
Тертуллиану и этого было мало - он ушел и от монтанистов и основал собственную
секту, просуществовавшую не менее ста лет после его смерти.
Блаженный Иероним, написавший его биографию, назвал его "ardens vir" - "муж
неистовый", и этот внутренний огонь, гнавший Тертуллиана всю жизнь от веры к
вере и от группы к группе, прекрасно чувствуется в его сочинениях. аТертуллиан -
боец, его сочинения агрессивны. Он не академичен. В его трактатах всегда
слышено, как автор обращается к собеседнику - воображаемому или реальному,
парирует его доводы, и строит встречную систему взглядов против ожидаемых атак.
Он всегда ищет не победы по очкам, а капитуляции противника - и мало какой
аргумент может выстоять его атаку.
В число отцов Церкви Тертуллиан из-за своего отступничества не попал, но его
заслуги перед Церковью безмерны. Сочинения того периода, когда он еще был с
Церковью, до сих пор составляют ее золотой фонд.
В истории Тертуллиан остался своей знаменитой фразой "credo quia absurdim est"-
"Верую, ибо абсурдно". Это, строго говоря, не вполне точная цитата из его
трактата "О плоти Христа", где он полемизирует с гностиком Маркионом, но она
превосходно схватывает самую суть веры. Вера существует не благодаря, а вопреки
доказательствам. Если нечто может быть доказано, то это уже не предмет веры.
Вера требует усилия поверить именно в Невозможное, Немыслимое и Непостижимое -
без этого прорыва за пределы обыденности разума и сознания Бога не постичь. "И
я, презрев стыд, счастливо бесстыден и спасительно глуп, - пишет Тертуллиан (De
Carne Christi, 5) - Сын Божий распят - это не стыдно, ибо достойно стыда; и умер
Сын Божий - это совершенно достоверно, ибо нелепо; и погребенный, воскрес - это
несомненно, ибо невозможно." Это не полемический запал - это позиция,
краеугольный камень христианских убеждений. Верить в доказанное и показанное -
мало чести. Настоящая Вера начинается именно там, где кончаются опыт и
доказательства. Вера всегда - не БЛАГОДАРЯ, а ВОПРЕКИ. "Ты поверил в Меня,
потому что увидел - Блаженны невидевшие и уверовавшие" (Евангелие от Иоанна,
20:29).
Мы предлагаем здесь один из наиболее выдающихся трактатов Тертуллиана "К
язычникам" (Ad Nationes), написанныq Тертуллианом в момент расцвета его
проповеднической карьеры в 197 г. Трактат подробно разбирает (и разбивает)
сперва языческие представления о христианстве, а затем и собственные воззрения
язычников на своих богов.


{2}а
Книга первая - часть 1
1. Неведение ваше говорит само за себя, ведь с его помощью вы пытаетесь защищать
несправедливость Д и тем самым ее обличаете. Ибо все те, которые прежде вместе с
вами не знали и вместе с вами ненавидели, лишь только им удалось узнать,
перестают ненавидеть, потому что перестают не знать. Напротив, они сами делаются
тем, что ненавидели, и начинают ненавидеть то, чем были. Вы стонете, что число
христиан постоянно возрастает, вы вопите, что государство в осаде, что христиане
находятся повсюду Д на полях, в крепостях, в домах. Вы скорбите, как о
чувствительной потере, о том, что и мужчины, и женщины любого возраста и любого
состояния переходят к нам. Но вам и в голову не приходит, что тут может
скрываться некое благо. Куда вам догадаться, в чем тут дело, ведь вы не хотите
ближе нас узнать. Сама человеческая любознательность замерла в вас. Вам
прямо-таки нравится не знать то, знание чего доставило бы иному наслаждение. Вы
предпочитаете не знать, потому что уже ненавидите, как будто знаете наверняка,
что не будете ненавидеть, если узнаете. Но если для ненависти не будет никакого
основания, то кажется, что вам, разумеется, было бы лучше отказаться от прежней
несправедливости. Если же обвинение подтвердится, ненависть от этого ничего не
потеряет. Напротив, она еще более возрастет благодаря сознанию своей
справедливости. Ведь тогда уже не будет стыдно оттого, что надо исправляться, и
не будет досадно оттого, что надо извиняться. Мне хорошо известно, каким
возражением вы обыкновенно встречаете свидетельства нашей многочисленности. Вы
говорите, что не следует считать что-либо благом только потому, что оно многих
прельщает и привлекает к себе. Да, я знаю, что дух уклоняется и на сторону зла.
Сколько таких, которые отступают от достойной жизни! Сколько таких, которые
переходят на сторону зла! Многие Д по доброй воле, большинство же Д по крайности
обстоятельств. Но это Д сравнение неподобного. Ибо представление о зле настолько
у всех одинаково, что даже сами преступники, переходя на сторону зла и оставляя
добро, вступая на путь порока, не дерзают защищать зло, словно это добро.
Позорного они боятся, безбожного стыдятся. Вообще они действуют исподтишка и
избегают привлекать к себе внимание, а будучи пойманы, трепещут. Будучи
обвиняемы, они отпираются, и даже под пыткой сознаются с трудом и не всегда, а
будучи осуждены, Д сетуют. Они не останавливаются даже перед порицанием своего
естества, а свой переход от невинности к злой воле приписывают или звездам или
судьбе. Они желали бы от всего этого отмежеваться, поскольку не могут отрицать,
что это Д зло. Но делают ли что-нибудь подобное христиане? Никому из них не
стыдно: никто из них ни в чем не раскаивается, разве только в прошлом. Если
христианина порицают, он прославляется. Если его ведут в суд, он не
сопротивляется. Если его обвиняют, он не защищается. Если его допрашивают, он
сознается. Если его осудят, он прославится. Что же это за зло, в котором
отсутствует сама природа зла?
2. Да вы и сами судите христиан вовсе не так, как судите злодеев. Ибо схваченных
преступников вы пытками принуждаете сознаться, если они отрицают свои проступки;
а христиан, добровольно сознавшихся, вы подвергаете пыткам, чтобы они отреклись.
Какая извращенность Д противодействовать признанию, идти против самого
предназначения пыток, принуждать виновного уходить безнаказанным, отрекаться
против воли! Вы, поборники достижения истины любой ценой, только от нас одних
требуете вы лжи, принуждая нас говорить, что мы не то, что есть на самом деле!
Вы, я думаю, не хотите, чтобы мы были злодеями, и потому делаете все, чтобы
освободить нас от имени христиан. Действительно, других людей вы растягиваете на
дыбах и мучите, когда они отрицают то, в чем их обвиняют. Но им, если они
отрекаются, вы не верите; нам же, если мы отрекаемся, вы тотчас верите. Если вы
убеждены, что мы величайшие преступники, то почему в этом вы поступаете с нами
не так, как с прочими преступниками? Я говорю не о том, что вы не допускаете ни
обвинения, ни защиты (вы ведь неспроста осуждаете нас без обвинения и защиты),
но вот, например, если судят человекоубийцу, то дело завершается или дознание
считается оконченным не тотчас после того, как он сознается в человекоубийстве.
Ведь и тому, кто сознался, вы верите не сразу, а стараетесь узнать, кроме того,
{3}
и то, что из этого вытекает: сколько совершил он убийств? какими орудиями? где?
ради какой выгоды? с какими сообщниками и укрывателями? И все для того, чтобы
ничто из содеянного злым человеком не осталось в тайне, и чтобы ничего не было
упущено для принятия справедливого решения.
Но о нас, которых вы обвиняете в величайших и бессчетных преступлениях, вы
составляете приговоры самые краткие и самые поверхностные. Представляется, что
вы либо не хотите выставить обвинения по всем правилам против тех, кого любой
ценой желаете погубить, либо считаете, что не следует расследовать то, что вам
известно. Но еще чудовищнее, что вы принуждаете отрекаться тех, о которых имеете
достоверные сведения. Кроме того, как полезно было бы для вашей ненависти, если
бы вы постарались, следуя отвергнутой вами форме судебного разбирательства,
добиться не отречения, не того, чтобы освободить тех, которых вы ненавидите, но
их признаний в различных преступлениях! Ваша вражда получит полное
удовлетворение от увеличения наказаний, когда будет установлено, сколько каждым
справлено пресловутых пиров, сколько совершено прелюбодеяний во мраке. Поэтому
следует усилить розыски этого рода людей, вполне заслуживающих уничтожения;
следствие должно распространяться и на пособников с сообщниками. Пусть приведут
и детоубийц, и поваров, и самих собак-сводниц, и тогда дело разъяснится
полностью. А как бы возросло удовольствие от зрелищ! С какой охотой пошли бы
люди в цирк, если бы там должен был сражаться со зверями человек, пожравший
сотню детей! Ибо если о нас говорят столь ужасные и чудовищные вещи, то нужно же
пролить на них свет, чтобы не казались они невероятными и чтобы не охладела
общественная ненависть к нам. Однако многие теряют веру в это, из уважения к
природе, которая воспретила людям как употребление себе подобных в пищу, так и
совокупление с животными.
3. Тщательнейшие и неутомимейшие следователи в отношении других, куда менее
значительных преступлений, вы забываете свою тщательность по отношению к столь
ужасным и превосходящим всякое нечестие преступлениям, и не принимаете
признаний, которых всегда так недостает судьям, как и не проводите настоящего
следствия, которое обвинители всегда должны принимать во внимание. Из этого
следует, что против нас выставляется обвинение не в каком-либо преступлении, а в
самом нашем имени. Разумеется, если бы были известны действительные
преступления, то осуждению сопутствовали бы их названия. Тогда о нас объявляли
бы так: этого человекоубийцу, или кровосмесителя, или виновного в чем-либо
другом, в чем нас обвиняют, определено ввергнуть в темницу, распять, бросить
зверям. Но в ваших приговорах упоминается только то, что получено признание
христианина. Итак, здесь не указано никакого преступления, разве только считать
преступлением само имя. И действительно, имя есть истинная причина вашей
ненависти к нам. Итак, обвиняется имя, на которое, пользуясь вашим незнанием, и
нападает некая тайная сила. Поэтому вы не хотите знать то, относительно чего
убеждены, что вы этого наверняка не знаете, а поскольку вы не верите тому, что
не доказано, то, чтобы это не было легко опровергнуто, вы ничего не хотите
расследовать, для того чтобы, ссылаясь на преступления, наказывать враждебное
вам имя. Вот нас и принуждают отрекаться, чтобы лишить нас нашего имени. Когда
же мы отрекаемся, с нас снимают все обвинения без всякого наказания за
совершенное. И вот мы уже не кровопийцы и не развратники только потому, что
оставили наше имя. Но так как в своем месте рассматривается основание, на
которое вы опираетесь, обвиняя нас в этих преступлениях, то теперь скажите, а в
чем вина имени, какой его недостаток и вред? Ибо обвинению вашему дается отвод:
нельзя обвинять в таких преступлениях, которые не определены законом, не
подтверждены уликами и не указаны в постановлении суда. Я признаю кого-либо
преступником, если его дело доложено судье и проведено судебное расследование по
нему, причем разбирательство сопровождается состязанием сторон, в котором
устанавливается злой умысел.
Итак, я полагаю, что если и можно обвинять имена и слова, то разве только за то,
что они оскорбляют слух неблагозвучием, либо предвещают несчастье, либо
оскорбляют своим бесстыдством или выражают что-либо иначе, чем прилично
{4}
говорящему или приятно слушающему. Таковы провинности слов или имен Д точно так
же, как варваризмы, солецизмы и нескладные обороты образуют недостаток речи.
Христианское же имя, как показывает его значение, происходит от лпомазания». Но
так как вы неправильно называете нас лхрестианами» (ведь вы отнюдь не уверены
даже в произношении имени нашего), то оно происходит также от приятности или
доброты. Вы осуждаете в людях невинных и невинное имя наше, не тяжелое для
языка, не грубое для слуха, не зловещее для человека, не враждебное для
отечества, но Д и греческое, как многие другие, и благозвучное, и приятное по
своему значению. А имена должно наказывать, уж конечно, не мечом, не крестом, не
зверями.
4. Но вы говорите также, что секта наказывается за имя своего основателя.
Действительно, существует хороший и общераспространенный обычай называть секту
именем ее основателя. Так, по именам своих основателей философы называются
пифагорейцами и платониками, врачи Д эрасистратовцами, грамматики Д
аристарховцами. Итак, если секта плоха, потому что плох основатель ее, то она
наказывается, как отпрыск худого имени. Однако такое предположение
безосновательно. Чтобы узнать секту, следует узнать основателя прежде, чем
судить об основателе по секте. Но теперь вы, не зная секты, потому что не знаете
основателя, или не осуждая основателя, потому что не осуждаете секты, напираете
на одно только имя, как бы имея в нем секту и основателя, которых вы совершенно
не знаете. Однако философам позволено свободно уходить от вас и вступать в
секты, беспрепятственно принимая имена их основателей, и никто их не ненавидит,
хотя они открыто и публично изливают всю желчь своего красноречия против ваших
нравов, обычаев, одежды и всего образа жизни. При этом они презирают законы и не
обращают внимания на лица и некоторые из них безнаказанно пользуются своей
свободой против самих императоров. Но, конечно, философы только стремятся к
истине, особенно недоступной в этом веке, христиане же владеют ею. И вот,
владеющий истиной вызывает большую неприязнь, поскольку тот, кто еще только
стремится к ней, способен лишь на насмешки, а тот, кто ею владеет, ее защищает.
Так, Сократ был осужден потому, что приблизился к истине, ниспровергая ваших
богов. Хотя на земле тогда еще не было имени христианского. однако истина всегда
осуждалась. А ведь вы не будете отрицать в нем мудрости, так как об этом
засвидетельствовал даже ваш Пифийский оракул. лСократ мудрейший из людей», Д
сказал он. Истина победила Аполлона, и вот он сам возвестил против себя. Ибо он
сам признался, что он не Бог, признав мудрейшим того, который отрицал богов. Но
вы не считаете его мудрым. потому что он отрицал богов, между тем как он потому
и мудр, что отрицал богов. Вы и про нас, бывает, говорите так: лХороший человек
Луций Титий, но вот только христианин»; или: лЯ удивляюсь, что Гай Сей,
серьезный человек, сделался христианином» . По ослепленности глупостью хвалят
то, что знают, порицают то, чего не знают, и то, что знают, порочат тем, чего не
знают. Никому из вас не приходит в голову мысль о том, не потому ли кто-то добр
или мудр, что он христианин, или потому он и христианин, что мудр и добр, хотя
разумнее судить о неизвестном по известному, чем об известном по неизвестному.
Одних удивляет, что те, которых раньше они знали за людей пустых, низких,
бесчестных, вдруг исправились, и все-таки они склонны скорее удивляться, чем
подражать. Другие с таким упорством ополчаются против христиан, что жертвуют
даже выгодами, которые могли бы иметь от общения с ними. Я знаю двух мужей,
которые прежде чрезвычайно пеклись о поведении своих жен и с тревогой
прислушивались даже к царапанью мышей в их спальнях. Так вот, эти мужья, узнав
причину нового рвения и необыкновенного плена своих жен, даровали им полную
свободу Д перестали их ревновать, предпочитая быть мужьями скорее блудниц, чем
христианок. Себе самим они позволили перемениться в сторону зла, а женам
исправиться не позволили. Отец лишает сына наследства, хотя теперь его не в чем
упрекнуть. Господин заключает в тюрьму раба своего, которого прежде считал
необходимым для себя. Стоит только человеку узнать христианина, как он сразу
видит в нем преступника. Однако учение наше являет собой одно лишь добро, и мы
ничем другим не обнаруживаем себя, как своей добротой. Но разве не так же
{5}
проявляет себя зло Д у злодеев? Или только мы одни, вопреки законам природы,
называемся злодеями за свое добро? Ибо какое знамя носим мы пред собою, кроме
высочайшей мудрости, благодаря которой мы не поклоняемся хрупким делам рук
человеческих, кроме умеренности, благодаря которой мы воздерживаемся от чужого,
кроме скромности, которую мы не бесчестим даже глазами, кроме сострадательности,
благодаря которой принимаем участие в бедных, кроме самой истины, из-за которой
страдаем, кроме самой свободы, за которую умеем умирать? Кто хочет узнать, что
за люди христиане, должен прибегнуть к этим свидетелям.
5. Что касается ваших утверждений, что христиане Д люди самые низкие и подлые
вследствие их жадности, склонности к роскоши и бесчестности, то мы не будем
отрицать, что среди нас есть и такие. Но для защиты нашего имени достаточно было
бы и того, чтобы не все мы были таковы, чтобы не большинство нас было таково. На
всяком теле, будь оно сколь угодно беспорочно и чисто, непременно появится
родимое пятно, вырастет бородавка, высьшят веснушки. Самая ясная погода не
очищает небо настолько, чтобы на нем не осталось ни клочка облака. Пускай даже
на лбу, наиболее бросающейся в глаза части тела, появилось небольшое пятно, но
ведь все остальное в целом остается чистым. И небольшое зло является
свидетельством доброты всего остального. Поэтому, утверждая, что некоторые из
нас плохи, вы тем самым доказываете, что не все христиане таковы. Произведите
тщательное следствие над нашей сектой, которой приписываются различные пороки.
Когда кто-либо из нас оказывается неправ, то вы же сами говорите: почему он не
отдает долга, когда христиане бескорыстны? Почему он жесток, когда христиане
мягкосердечны? Конечно, вы этим свидетельствуете, что христиане не таковы, ведь
вы упрекаете этих людей как раз в том, что они, будучи христианами, таковы.
Велико различие между преступлением и именем, между мнением и истиной. В самой
природе имени заложено различие между названием вещи и ее существованием (dici
et esse). Так, сколько людей носят имя философов, хоть и не исполняют закона
философии? Все люди называются по имени своих занятий, однако кто не оправдывает
их делом, порочит истину словесной видимостью. Имя не может тотчас придать
существование называемому, и когда существования нет, имя оказывается ложным,
обманывающим тех, которые приписывают ему сам предмет, в то время как оно
зависит от предмета. Однако такого рода люди не приходят к нам и не имеют с нами
общения, а через свои пороки снова делаются вашими, потому что мы не вступаем в
общение даже с теми, которых ваше насилие или жестокость довели до отречения. А
ведь к нам скорее допускались бы невольные изменники учения, нежели
добровольные. Но между тем вы без основания называете христианами людей, от
которых отрекаются сами христиане, которые не умеют отрекаться.
6. Всякий раз как совесть ваша, тайный свидетель вашего незнания, бывает смущена
и угнетена этими нашими доказательствами и возражениями, которые выставляет от
себя сама истина, Д вы что есть духу бежите в свое убежище, а именно под защиту
законов. Конечно, вы не преследовали бы нашей секты, если бы этого не требовали
законодатели! Что же воспрепятствовало самим исполнителям законов твердо
держаться правил судопроизводства? Ведь за все преступления, преследуемые и
караемые законами, кроме наших, наказание налагается не прежде, чем будет
произведено следствие. Например, даже если дело касается убийцы или прелюбодея,
все равно разбираются в характере содеянного, хотя всем известно, что это за
преступления. Христианина наказывают законы. Если какое-либо преступление
совершено христианином, то оно должно быть открыто: никакой закон не воспрещает
производить расследование, которое идет даже на пользу законам. Ибо каким
образом ты будешь соблюдать закон, остерегаясь того, что им запрещается, когда
вследствие незнания ты лишен четкого представления о том, что именно ты должен
соблюдать? Всякий закон сознается как справедливый не сам по себе, а благодаря
тем, от кого он требует повиновения. Но подозрителен тот закон, который
уклоняется от проверки. Поэтому законы против христиан вы до тех пор будете
считать справедливыми, достойными уважения и исполнения, пока не узнаете то, что
они преследуют. Когда же вы это узнаете, они окажутся в высшей степени
несправедливыми и заслуженно будут отвергнуты с их мечами, крестами и львами:
{6}
нельзя ведь уважать несправедливый закон. Я же полагаю, что справедливость
некоторых ваших законов сомнительна, так как вы ежедневно умеряете их суровость
и ограничиваете их бездарность новыми поправками и постановлениями.
7. Но откуда в таком случае, говорите вы, могла взяться о вас такая молва,
которой, судя по всему, оказалось достаточно законодателям? Но, спрошу я вас,
какова порука или им тогда или вам теперь относительно ее достоверности? Да,
молва существует. Но не эта ли молва есть лзло, быстрее которого нет ничего»?
Однако почему же это зло, если бы она всегда бывала истинна? Не лжива ли она?
Чаще всего она не отступает от склонности ко лжи даже и тогда, когда сообщает
истину. Хотя в последнем случае молва не присоединяет лжи к истине, однако она
эту истину преувеличивает, преуменьшает, прихотливо преобразует. Почему? Потому
что это ей необходимо. Она существует только до тех пор, пока выдумывает. Она
живет, пока не объявит о чем-либо. После этого она гибнет и, как бы исполнив
долг вестницы, исчезает. Соответственно этому молва все всегда указывает
определенно и точно. Ведь никто не говорит, например: лУтверждают, что это
случилось в Риме», или: лЕсть слух, что он получил провинцию». Но всегда
говорят: лОн получил провинцию» и: лЭто случилось в Риме». Кроме одного лишь
сомневающегося в своих словах никто не ссылается на молву, потому что всякий
уверен, что он знает, а не мнит. Никто не верит молве, кроме глупого, потому что
мудрый не верит неверному. Молва, как бы широко она ни была распространена,
всякий раз, несомненно, исходит из одних уст, а потом мало-помалу
распространяется посредством других языков и ушей, и первоначальный
незначительный ее источник заглушается сплошным шумом общего говора, так что
никто не задумывается о том, не ложь ли была посеяна теми первыми устами. А это
часто случается Д или по врожденной склонности к зависти, или по беспричинной
подозрительности, или просто по страсти измышлять. Но хорошо, что время
открывает все, как об этом свидетельствуют ваши изречения, пословицы и сама
природа, которая так устроена, что ничто не скрывается, даже и то, о чем молва
не возвестила.
Смотрите, что за диковинный закон выставили вы против нас. Некогда закон этот
нас обвинил, немалое протекшее с тех пор время подкрепило обвинение и довело его
до достоверности, но доказать выдвинутые обвинения так и не удалось. При
императоре Августе имя Христа появилось, при Тиберии учение Его засияло, при
Нероне распространилось гонение на христиан, так что вам стоило бы задуматься о
личности гонителя. Если этот император благочестив, то нечестивы христиане. Если
он справедлив, невинен, то несправедливы и виновны христиане. Если он не враг
общества, то враги общества мы. Каковы мы, это показал сам гонитель наш, который
наказывал, конечно, то, что противостояло ему. И хотя все законы Нерона
уничтожены, этот один остался Д очевидно, потому, что он справедлив и непохож на
своего автора.
Итак, мы существуем пока еще менее 250 лет . В это время было столько злодеев,
столько удостоившихся вечности крестов, столько умерщвленных детей, столько
залитых кровью хлебов, столько ниспровержений светильников, столько
прелюбодеяний, и однако доселе о христианах доносится одна только молва.
Разумеется, эта молва имеет прочное основание в извращенности человеческого ума:
она успешнее производит действие в людях грубых и жестоких. Ибо чем более они
расположены ко злу, тем более способны верить ему. Вообще они легче верят
вымышленному злу, чем действительному добру. Если бы, однако, несправедливость
оставила в вас место благоразумию, то, конечно, справедливость при исследовании
достоверности молвы потребовала бы обратить внимание на то, кто мог быть
источником ее распространения в народе, а потом и во всем мире. Я полагаю, что
таким источником не могли быть сами христиане, так как и по букве и по духу всех
таинств в них обязателен обет молчания. Но тем более такого обета молчания
требуют те таинства, которые, будучи разглашены, не избежали бы скорого
наказания по человеческому суду. Значит, если не сами христиане это объявляют о
себе, то посторонние люди. Спрашиваю вас: откуда знают это посторонние люди,
когда даже законные и дозволенные таинства опасаются всякого стороннего
{7}
свидетеля? Уж не допускают ли таких свидетелей недозволенные таинства? Но
посторонним более свойственно незнание и вымыслы. Или узнать тайны помогло
любопытство домочадцев, подглядывавших через щели и скважины? Но когда это
домочадцы выдавали вам своих господ? Разве они не стали бы на нас с готовностью
доносить, если бы жестокость наших деяний была такова, что справедливое
возмущение нами с легкостью рвало бы узы дружбы? Да и не могло быть скрыто то,
от чего содрогается разум, мутится зрение.
Это удивительно, равно как и то, что один, повинуясь своему нетерпению, поспешил
донести и не пожелал это доказать, а другой, услышав, не приложил усилий к тому,
чтобы увидеть это. Ведь одинаковая была бы заслуга и доносчика, доказавшего то,
о чем он донес, и слушателя, если бы он увидел то, что услышал. Вы говорите:
тогда, в самом начале донесли и доказали, услышали и увидели, а потом все
вверили молве; но было бы достойно всяческого удивления, если бы то, что
делается постоянно, было обнаружено лишь однажды, разве только если мы перестали
это делать. Но мы носим все то же имя, и в том же обвиняемся, и со дня на день
увеличиваемся в числе. А чем больше нас, тем большим мы ненавистны. С
возрастанием предмета ненависти все более и более возрастает и ненависть. Но
отчего с увеличением числа преступников не увеличивается число доносчиков на
них? Мне известно, что сношения ваши с нами сделались чаще. Вы знаете дни наших
собраний, почему нас и осаждают, и притесняют, и хватают на самых тайных наших
собраниях. Однако наткнулся ли кто когда-нибудь на полуобъеденный труп? Заметил
ли кто-нибудь на залитом кровью хлебе следы зубов? Увидел ли кто какое-либо
бесчинство, чтобы не сказать кровосмешение, рассеяв мрак внезапным светом? Если
мы деньгами достигаем того, чтобы нас не привлекали к суду в таком качестве, то
почему нас все-таки преследуют? Мы и вообще могли бы не подвергаться суду. Ведь
кто может защищать или осуждать какое-либо преступление только по имени, без
самого преступления? Но зачем мне устранять сторонних соглядатаев и свидетелей,
когда вы обвиняете нас в том, что нами же самими было громогласно объявлено, что
было вами или тотчас услышано, если наперед было сообщено, или потом было
открыто, если временно скрывалось? Ибо, несомненно, есть обычай, в силу которого
желающие посвящения сначала приходят к главе или отцу таинств. Тогда он скажет:
лОт тебя требуется грудной младенец, чтобы принести его в жертву; нужно много
хлеба, чтобы омочить его в крови; кроме того, необходимы подсвечники, которые
опрокинули бы привязанные к ним собаки, и приманка, которая заставила бы этих
собак броситься. Но что особенно необходимо, так это твои мать или сестра». А
если ни той, ни другой у тебя нет? Тогда ты, очевидно, не можешь быть
правоверным христианином. Спрашиваю вас: разве это можно утаить, если именно так
проходит посвящение? Вернее будет, если они останутся в неведении. Сначала будет
подготовлен обряд для отвода глаз. Непосвященным предложат пышные обеды и
бракосочетание, ибо прежде они ничего никогда не слышали о христианских
таинствах. Однако со временем они неизбежно все узнают, хотя бы по тому, как
будут посвящать других. Но как возможно, чтобы непосвященные знали то, чего не
знает сам жрец? Поэтому они молчат, ничего подобного не открывают и не
разглашают народу трагедии Фиеста и Эдипа . Жесточайшими мучениями не могут
добиться правды у служителей, учителей и самих посвященных в таинства. Но если
это все не доказано, то я не знаю, сколь великим должно быть то вознаграждение,
что оно стоило бы перенесения таких мучений.
Бедные и достойные сожаления язычники! Вот мы предлагаем вам то, что обещает нам
наша религия. А обещает она своим последователям и хранителям вечную жизнь,
непосвященным же и врагам ее грозит вечным наказанием, вечным огнем. Для того и
другого предсказывается воскресение мертвых. О достоверности этого мы узнаем,
поскольку в своем месте это рассматривается. Но теперь же верьте, как верим мы.
Ибо я хочу знать, решились бы вы этого достигнуть такими преступлениями, как мы?
Приди, каков ты ни есть, и погрузи нож в младенца, или, если эта обязанность
лежит на другом, то ты только смотри на душу, умирающую прежде, чем она начала
жить. Бережно подставляй свой хлеб под теплую кровь, чтобы он как следует
пропитался, и с наслаждением его глотай. Отправляясь к трапезе, примечай место,
{8}
где возлегла твоя мать или сестра, причем делай это тщательно, чтобы тебе не
обознаться, накинувшись на постороннюю женщину, когда наступит тьма, которой
суждено проверить рвение каждого: ты совершишь великий грех, если кровосмешение
не удастся. Если ты все это сделаешь, будешь жить вечно. Ответь же мне: так ли
дорого ты ценишь вечность? Напротив, ты и не поверил бы такому. А если бы
поверил, то, утверждаю я, не пожелал бы этого сделать. А если бы пожелал, то,
утверждаю я, не смог бы. Но если вы этого не можете, то почему же другие могут?
А если другие могут, то почему вы не можете? Сколько, по вашему мнению, стоит
оправдание и вечность? Разве мы к ним стремимся любой ценой? Или у христиан
другое устройство зубов, другие рты и другие, склонные к кровосмесительному
блуду жилы? Не думаю, ибо достаточно нам отличаться от вас только на истину.
8. Нас и в самом деле называют третьим народом. Но разве мы какие-нибудь
кинопенны или скиаподы или какие-нибудь антиподы из подземного царства? Если
есть у вас по крайней мере какое-нибудь основание для такого утверждения, я
желал бы, чтобы вы сообщили нам о первом и втором роде, чтобы таким образом
стало известно и о третьем роде. Псамметих и впрямь полагал, что открыл, каким
был первый род людей. Как рассказывают, он, удалив младенцев от всякого общения
с людьми, отдал их на воспитание кормилице, у которой заранее отрезал язык, для
того чтобы они, будучи совершенно лишены звучания человеческой речи, сами
составили язык и тем самым указали тот первый народ, который научила говорить
сама природа. Первое произнесенное слово было beccos. Так фригийцы называют
хлеб, поэтому фригийцы считаются первым народом. Одно это позволяет нам с
уверенностью говорить о пустоте ваших рассказов, почему мы и хотели бы указать
вам, что вы верите более вымыслам, чем действительности. Можно ли вообще
поверить, чтобы та кормилица продолжала жить после того, как с корнем был удален
язык, этот орган самой души, и выхолощена глотка, которая, помимо того, получила
опасную рану, а в связи с этим испорченная кровь прилила к сердцу, и, наконец ее
питание прекратилось на некоторое время? Но допустим, что жизнь ее продолжалась
благодаря снадобьям Филомелы, о которой люди разумные говорят, что она сделалась
немой не потому, что у нее был отрезан язык, но потому, что она была очень
стыдлива. Итак, если та кормилица осталась жива, она ведь могла что-то неясное
бормотать, ибо глотка может испускать нечленораздельные звуки открытым ртом и
неподвижными губами и языком. И возможно, что дети, поскольку другого они ничего
не слышали, а язык у них был, способны были это без труда и более соразмерно
повторять, и таким образом они случайно дошли до изобретения некоторых
осмысленных слов. Но пусть фригийцы будут первыми людьми, однако и в этом случае
христиане не будут третьими, ибо где же тогда вторые? Подумайте, не следует ли
отдать первенство именно тем, кого вы называете третьим народом, так как нет
теперь ни одного народа не христианского. Поэтому какой бы народ ни был первым,
он непременно будет и христианским. В жалком своем помрачении вы называете нас
новейшим племенем, именуете третьим родом по вере, а не по национальности, так
что по-вашему выходит, что сначала идут римляне и иудеи, а потом христиане. А
как же греки? Или, если они в религиозном отношении причислены к римлянам, так
как Рим переманил к себе богов Греции, то куда тогда отнести египтян и те
народы, которые исповедуют особые и необычные верования? И если так чудовищны
те, которые занимают третье место, то каковы те, которые занимают первое и
второе?
9. Но что это я дивлюсь вашему безумию? Ведь зло и глупость, естественным
образом соединившись и составив одно целое, находятся во власти одного и того же
заблуждения. И вот, пос-кольку я сам этому уже не удивляюсь, мне следует указать
ваше заблуждение, чтобы и вы, его узнав, изумились тому, в какое безумие вы
впали, полагая, что мы являемся причиной всякого общественного бедствия и
несчастья. Если Тибр вышел из берегов, а Нил не разлился, если не было дождя,
если случилось землетрясение, если земля разорена, если наступил голод, тотчас
все кричат: дело христиан! Словно христиане от всего этого защищены или боятся
чего-либо другого те, которые Бога [...] Можно подумать, что мы, Д поскольку мы
презираем ваших богов, Д навлекаем на себя их кару. Нам, как я уже


Размер файла: 126.1 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров