Заказ работы

Заказать
Каталог тем
Каталог бесплатных ресурсов

О педантизме

  В детстве моем я нередко досадовал на то, что в итальянских
комедиях педанты [1] - неизменно шуты, да и между нами слово
"магистр" пользуется не большим почетом и уважением. Отданный
под их надзор и на их попечение, мог ли я безразлично относится к
их доброму имени? Я пытался найти объяснение этому в естественной неприязни, существующей между невеждами и
людьми, не похожими на остальных и выделяющимися своим умом
и знаниями, тем более что они идут совсем иною дорогою, чем все
прочие люди. Но меня совершенно ставило в тупик то, что самые
тонкие умы больше всего и презирают педантов; например,
добрейший наш Дю Белле, сказавший:
    Но ненавистен мне ученый вид педанта [2].

    Так уже повелось издавна; ведь еще Плутарх говорил, что слова
"грек" и "ритор" были у римлян бранными и презрительными [3]. В
дальнейшем, с годами, я понял, что подобное отношение к
педантизму в высшей степени обоснованно и что magis magnos
clericos, nоn aunt magie magnos sapientes [4]. Но каким образом
может случиться, чтобы душа, обогащенная знанием столь многих
вещей, не становилась от этого более отзывчивой и живой, и каким
образом ум грубый и пошлый способен вмещать в себя, нисколько
при этом не совершенствуясь, рассуждения и мысли самых великих
мудрецов, когда-либо живших на свете, - вот чего я не возьму в
толк и сейчас.

    Чтобы вместить в себя столько чужих мозгов, и, к тому же, таких
великих и мощных, необходимо (как выразилась о ком-то одна
девица, первая среди наших принцесс), чтобы собственный мозг
потеснился, съежился и сократился в объеме.

    Я готов утверждать, что подобно тому, как растения чахнут от
чрезмерного обилия влаги, а светильники - от обилия масла, так и
ум человеческий при чрезмерных занятиях и обилии знаний,
загроможденный и подавленный их бесконечным разнообразием,
теряет способность разобраться в этом нагромождении и под
бременем непосильного груза сгибается и увядает. Но в
действительности дело обстоит иначе, ибо чем больше заполняется
наша душа, тем вместительнее она становится, и среди тех, кто жил
в стародавние времена, можно встретить, напротив, немало людей,
прославившихся на общественном поприще, - например, великих
полководцев или государственных деятелей, отличавшихся вместе с тем и большою ученостью.

    Что до философов, уклонявшихся от всякого участия в
общественной жизни, то недаром их порою высмеивала без всякого
стеснения современная им комедия, ибо их мнения и повадки
действительно казались забавными. Угодно вам сделать их судьями,
которые вынесли бы приговор по чьей-либо тяжбе или оценили
действия того или иного лица? О, они с великой готовностью
возьмутся за это! Прежде всего они займутся такими вопросами, как:
существует ли жизнь, существует ли движение? Представляет ли собой человек нечто иное, чем бык? Что значит действовать и
страдать? Что это за звери - законы и правосудие? Говорят ли они
о правителях за глаза или беседуют с нами лично, - речи их равно
дерзки и непочтительны. Слышат ли они похвалы своему князю или
царю - для них он не более, чем пастух, праздный, как все пастухи,
занятый исключительно тем, что стрижет и доит свое стадо, только
еще более грубый. Считаете ли вы кого-нибудь стоящим выше
других по той причине, что ему принадлежат две тысячи арпанов [5] земли, - они начинают издеваться над этим, ибо привыкли
рассматривать весь мир как свою собственность. Гордитесь ли вы
своей знатностью на том основании, что можете насчитать семь
богатых предков, - они не ставят вас ни во что, ибо вы не постигли,
по их мнению, общей картины природы и забыли, сколько каждый
из нас насчитывает в своей родословной предшественников, богатых
и бедных, царей и слуг, просвещенных людей и варваров. И будь вы
даже в пятидесятом  колене потомком Геркулеса, они и в этом
случае скажут, что вы суетны, если цените этот подарок судьбы. Вот
в этом и заключается причина презрения, которое к ним питает
толпа, как к людям, не понимающим самых простых общеизвестных
вещей, притом заносчивым и надменным [6]. Но это принадлежащее
Платону изображение весьма далеко от того, что представляют
собою наши педанты. Философы древности вызывали к себе
зависть, поскольку они возвышались над общим уровнем,
пренебрегали общественной деятельностью, жили отчужденно, на
свой особый лад, руководствуясь несколькими возвышенными и не
получившими всеобщего распространения правилами. Наших
педантов, напротив, презирают за то, что они ниже общего уровня,
неспособны выполнять общественные обязанности и, наконец,
придерживаются образа жизни и нравов еще более грубых и
низменных, нежели нравы и образ жизни толпы.

    Odi homines Ignava opera, philosopha sententia. [7].

    Так вот, что до философов древности, то они, по моему мнению,
великие в мудрости, проявляли еще больше величия в своей жизни.
Таков был, судя по рассказам, великий сиракузский геометр [8],
который отвлекся от своих ученых разысканий, дабы применить их
отчасти на практике для защиты своей родины, когда он
неожиданно пустил в ход диковинные машины, действие которых
превосходило все, что в состоянии вообразить человек. Но сам он
глубоко презирал свои изобретения, считая, что, занявшись ими,
унизил свою науку, для которой они были не более, как ученические
упражнения или игрушки. Таким образом, эти мудрецы всякий раз,
когда им приходилось подвергать себя испытанию действием,
взлетали на огромную высоту, и всякому делалось ясно, что их
сердца и их души, возвысились и обогатились столь поразительным
образом благодаря познанию сути вещей. Некоторые, однако, видя,
что важнейшие должности в государстве заняты людьми
неспособными, отказались от служения обществу; и тот, кто спросил
Кратеса [9], доколе же следует философствовать, услышал в ответ:
"Пока погонщики ослов не перестанут стоять во главе нашего
войска". Гераклит отказался от царства, уступив его брату, и ответил
эфесцам, порицавшим его за то, что он отдает все свое время играм с
детьми перед храмом: "Разве это не лучше, чем вершить дела
совместно с вами?" Иные, вознесясь мыслью над мирскими делами
и судьбами, сочли не только судейские кресла, но и самые царские
троны чем-то низменным и презренным. Отказался же Эмпедокл от
престола, который ему предлагали жители Агригента. Фалесу [10],
который неоднократно обличал скопидомство и жажду обогащения,
бросили упрек в том, что он, как лисица в басне, чернит то, до чего
не может добраться. И вот однажды ему захотелось забавы ради
произвести опыт; унизив свою мудрость до служения прибыли и
наживе, он начал торговлю, которая в течение года доставила ему
такие богатства, какие с превеликим трудом удалось скопить за всю
жизнь людям, наиболее опытным в делах подобного рода.

    Аристотель рассказывает, что некоторые называли Фалеса,
Анаксагора [11] и прочих, подобных им, мудрецами, но людьми
отнюдь не разумными, по той причине, что они проявляли
недостаточную заботу в отношении более полезных вещей. Но, не
говоря о том, что я не очень-то улавливаю разницу между
значениями этих двух слов, сказанное ни в какой мере не могло бы
послужить к оправданию наших педантов: зная, с какой низкой и
бедственной долей они мирятся, мы скорее имели бы основание
применять к ним оба эти слова, сказав, что они и не мудры и не
разумны.

    Я не разделяю мнения тех людей, о которых говорит Аристотель;
мы были бы ближе к истине, я полагаю, если б сказали, что все зло
- в их неправильном подходе к науке. Принимая во внимание
способ, которым нас обучают, неудивительно, что ни ученики, ни
сами учителя не становятся от этого мудрее, хотя и приобретают
ученость. И, в самом деле, заботы и издержки наших отцов не
преследуют другой цели, как только забить нашу голову
всевозможными знаниями; что до разума и добродетели, то о них
почти и не помышляют. Крикните нашей толпе о ком-нибудь из
мимоидущих: "Это ученейший муж!", и о другом: "Это человек,
исполненный добродетели!", - и она не преминет обратить свои
взоры и свое уважение к первому. А следовало бы, чтобы еще кто
нибудь крикнул: "О, тупые головы! Мы постоянно спрашиваем:
знает ли такой-то человек греческий или латынь? Пишет ли он
стихами или прозой? Но стал ли он от этого лучше и умнее, - что,
конечно, самое главное, - этим мы интересуемся меньше всего. А
между тем, надо постараться выяснить - не кто знает больше, а кто
знает лучше".

    Мы трудимся лишь над тем, чтобы заполнить свою память,
оставляя разум и совесть праздными. Иногда птицы, найдя зерно,
уносят его в своем клюве и, не попробовав, скармливают птенцам;
так и наши педанты, натаскав из книг знаний, держат их на
кончиках губ, чтобы тотчас же освободиться от них и пустить их по
ветру.

    До чего же, однако, я сам могу служить примером той же
глупости! Разве не то же делаю и я в большей части  этого
сочинения? Я продвигаюсь вперед, выхватываю из той или другой
книги понравившиеся мне изречения не для того, чтобы сохранить
их в себе, ибо нет у меня для этого кладовых, но чтобы перенести их
все в это хранилище, где, говоря по правде, они не больше
принадлежат мне, чем на своих прежних местах. Наша ученость -
так, по крайней мере, считаю я - состоит только в том, что мы
знаем в это мгновение; наши прошлые знания, а тем более будущие,
тут ни при чем.

    Но что еще хуже, ученики и птенцы наших педантов не
насыщаются их наукой и не усваивают ее; она лишь переходит из
рук в руки, служа только для того, чтобы ею кичились, развлекали
других и делали из нее предмет занятного разговора, она вроде
счетных фишек, непригодных для иного употребления и
использования, кроме как в счете или в игре: Apud alios loqui
didicerunt, non ipsi secum [12]. - Non est loquendum, sed gubernandum
[13].

    Природа, стремясь показать, что в подвластном ей мире не
существует ничего дикого, порождает порой среди мало
просвещенных народов такие жемчужины остроумия, которые могут
поспорить с наиболее совершенными творениями искусства. Как
хороша и как подходит к предмету моего рассуждения следующая
гасконская поговорка: "Bouha prou bouha, mas a remuda lous ditz
qu'em" - "Все дуть да дуть, но нужно же и пальцами перебирать"
(речь идет об игре на свирели).

    Мы умеем сказать с важным видом: "Так говорит Цицерон" или
"таково учение Платона о нравственности", или "вот подлинные
слова Аристотеля". Ну, а мы-то сами, что мы скажем от своего
имени? Каковы наши собственные суждения? Каковы наши
поступки? А то ведь это мог бы сказать и попугай. По этому поводу
мне вспоминается один римский богач, который, не останавливаясь
перед затратами, приложил немало усилий, чтобы собрать у себя в
доме сведущих в различных науках людей; он постоянно держал их
подле себя, чтобы в случае, если речь зайдет о том или другом
предмете, один мог выступить вместо него с каким-нибудь
рассуждением, другой - прочесть стих из Гомера, словом, каждый по
своей части. Он полагал, что эти знания являются его личною
собственностью, раз они находятся в головах принадлежащих ему
людей. Совершенно так же поступают и те, ученость которых
заключена в их роскошных библиотеках.

    Я знаю одного такого человека: когда я спрашиваю его о чем
нибудь, хотя бы хорошо ему известном, он немедленно требует
книгу, чтобы отыскать в ней нужный ответ; и он никогда не решится
сказать, что у него на заду завелась парша, пока не справится в
своем лексиконе, что собственно значит зад и что значит парша.

    Мы берем на хранение чужие мысли и знания, только и всего.
Нужно, однако, сделать их собственными. Мы уподобляемся
человеку, который, нуждаясь в огне, отправился за ним к соседу и, найдя у него прекрасный, яркий огонь, стал греться у чужого очага,
забыв о своем намерении разжечь очаг у себя дома. Что толку
набить себе брюхо говядиной, если мы не перевариваем ее, если она
не преобразуется в ткани нашего тела, если не прибавляет нам веса и
силы? Или, быть может, мы думаем, что Лукулл, ознакомившийся с
военным делом только по книгам и сделавшийся, несмотря на
отсутствие личного опыта, столь видным полководцем, изучал его
по нашему способу?

    Мы опираемся на чужие руки с такой силой, что, в конце концов,
обессиливаем. Хочу ли я побороть страх смерти? Я это делаю за счет
Сенеки. Стремлюсь ли утешиться сам или утешить другого? Я
черпаю из Цицерона. А между тем, я мог бы обратиться за этим к
себе самому, если бы меня надлежащим образом воспитали. Нет, не
люблю я этого весьма относительного богатства, собранного с мира
по нитке.

    И если можно быть учеными чужою ученостью, то мудрыми мы
можем быть лишь собственной мудростью.

    Misv sojisthn, ostiz ouc auc auiv sojz, [14]

    Ex quo Ennius: Nequicquam sapere sapientem, qui ipse sibi prodesse
non quiret [15].

    si cupldus, si
    Vanus et Euganea quantumvis vlllor agna [16].

    Non enim paranda nobis solum, sed fruenda sepientia est [17].



Размер файла: 35.96 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров