Встреча с воображаемым

 Сирены;  вполне  вероятно, что они и в самом деле пели, но
не  удовлетворяли,  лишь  давая  понять,  в  каком  направлении
открывались истинные источники и истинное счастье пения. Тем не
менее своими несовершенными песнями, которые были лишь грядущим
пением,  они  направляли мореплавателя к тому пространству, где
"петь"  начнется  на  самом  деле.  Они,  стало  быть,  его  не
обманывали,  они  и  в самом деле вели к цели. Но что случалось
после того, как место было достигнуто? Что это было  за  место?
Место, где только и оставалось, что исчезнуть, поскольку музыка
в  том  краю  истока  и начала сама исчезла полнее, чем в любом
другом месте мира: море, где, заткнув уши, шли ко дну живущие и
где Сирены в доказательство своей доброй воли  должны  были,  и
они тоже, однажды исчезнуть.
     Какова  была природа пения Сирен? В чем состоял его изъян?
Почему изъян этот делал его столь могущественным?  Одни  всегда
отвечали:  это  было  нечеловеческое пение -- естественный, без
сомнения, шум (где взять иные?), но за пределами  естества,  во
всем  человеку  чуждый,  очень  тихий  и  пробуждающий в нем то
предельное удовольствие падать, удовлетворение от  которого  не
испытать в нормальных условиях жизни. Но, говорят другие, более
странным  было  его очарование: воспроизводило оно лишь обычное
человеческое пение, и тем,  что  Сирены,  будучи  всего-навсего
животными,  пусть даже и -- по причине отблеска женской красоты
очень красивыми, могли петь, как поют люди, делалось  их  пение
столь  необычным,  что  в  том,  кто  их  слушал, порождало оно
подозрение в нечеловечности любого  человеческого  пения.  Так,
стало  быть,  от  отчаяния  страдали люди, страстно захваченные
своим  собственным  пением?  От  отчаяния,  очень  близкого   к
восхищенно.  В  этом  реальном пении, обыденном и тайном, пении
простом и повседневном, было нечто чудесное, что  им  надлежало
вдруг узнать, ирреально пропетое силами чуждыми и, так сказать,
воображаемыми,    песнь   бездны,   которая,   будучи   однажды
услышанной,  отверзала  в  каждой  речи  бездну  и   настойчиво
призывала в ней исчезнуть.
     Их  пение,  не  нужно  этого  недооценивать,  адресовалось
мореплавателям,   рисковым,   порывистым   людям   с    дерзким
воображением,  да  и  само  оно  тоже  было плаванием: оно было
расстоянием и раскрывало не что иное, как  возможность  покрыть
это  расстояние,  сделать из пения движение к пению, а из этого
движения -- выражение самого что ни на есть огромного  желания.
Странное   плавание,   но   к  какой  цели?  Всегда  оставалась
возможность подумать, что все те, кто к ней приближался, только
и сделали, что к ней приблизились, а погибли от нетерпения,  за
то,  что  преждевременно  утверждали: это здесь; здесь, я брошу
якорь. Согласно другим, напротив,  было  слишком  поздно:  цель
всегда   оставалась  пройденной;  очарование  неким  загадочным
обещанием выявляло в людях их  неверность  самим  себе,  своему
человеческому  пению и даже сущности пения, пробуждая надежду и
желание чудесного потусторонья, а по  ту  сторону  показывалась
лишь пустыня, словно отчий край музыки был единственным местом,
совершенно  музыки  лишенным,  местом  бесплодия  и засухи, где
тишина, как шум, сжигала в том,  кто  к  этому  предрасположен,
любой  ведущий  к пению путь. Так, значит, в этот призыв глубин
заложено  нечто  дурное?  Не  были  ли  Сирены,  как  обычай  и
стремится  нас в том убедить, лишь ложными голосами, которых не
следовало  слушать,  соблазнительным  обманом,   сопротивляться
которому под силу лишь существам вероломным и изворотливым?
     Люди  всегда  не  слишком  благородно  пытались  опорочить
Сирен,  пошло  обвиняя  их  во  лжи:  лжицы,  когда  они  пели,
обманщицы,  когда томились, вымысел, когда их касались; целиком
несуществующие   этаким   ребяческим   несуществованием,    для
искоренения которого у Улисса вполне хватило здравого смысла.
     Да,  правда,  Улисс  их победил, но каким способом? Улисс,
упорство и  осмотрительность  Улисса,  его  коварство,  которое
побудило  его  насладиться  зрелищем  Сирен, избегая риска и не
принимая его последствий, это малодушное  заурядное  и  смирное
наслаждение, умеренное, как и подобает греку декаданса, который
так и не заслужил участи быть героем "Илиады", это счастливое и
уверенное   малодушие,   основанное,  впрочем,  на  привилегии,
ставящей его вне общих усилий, в то время как  остальные  ни  в
коей  мере не имеют права на счастье избранных, а лишь право на
удовольствие видеть, как их вождь забавно кривляется, в экстазе
гримасничая в  пустоту,  право,  также,  на  удовлетворение  от
господства  над  своим  господином (именно здесь, без сомнения,
полученный  или  урок,  истинное  пение  Сирен  --  для   них):
отношения  Улисса,  этой  удивительной  глухоты того, кто глух,
поскольку слышит, оказалось достаточно, чтобы передать  Сиренам
отчаяние,  доселе  предназначавшееся людям, и посредством этого
отчаяния  превратить  их   в   реальных   прекрасных   девушек,
один-единственный  раз  реальных и достойных своих обещаний, то
есть способных исчезнуть в истине и глубине своего пения.
     Хотя Сирены и были побеждены силой техники, которая всегда
будет претендовать на  то,  чтобы  безопасно  играть  с  силами
ирреальными (вдохновенными), Улисс не был ими, однако, покинут.
Они завлекут его еще туда, куда он не хотел попасть, и, скрытые
в  недрах  ставшей  их  могилой  "Одиссеи", вовлекут его, его и
многих других, в то плаванье -- счастливое, несчастное, каковое
есть плаванье рассказа, пение теперь уже  не  непосредственное,
но  рассказанное, сделавшееся тем самым с виду безобидным, ода,
ставшая эпизодом.

     ТАЙНЫЙ ЗАКОН РАССКАЗА

     Это не аллегория.  Между  любым  рассказом  и  встречей  с
Сиренами,  тем  загадочным  пением, которое могущественно своим
изъяном, разворачивается весьма  неясная  борьба.  Борьба,  где
всегда  оказывалось  использовано  и  доведено  до совершенства
благоразумие Улисса, все то, что есть  в  нем  от  человеческой
истины, от мистификации, от упрямой склонности не играть в игру
богов.  Из  этой  борьбы и родилось то, что называют романом. В
романе  на  передний  план  выходит  предварительное  плаванье,
плаванье,  которое  приводит  Улисса  к  самой  точке  встречи.
Плавание это -- вполне человеческая  история,  оно  затрагивает
человеческое   время,   связано   с   людскими  страстями,  оно
действительно имеет место, и оно достаточно богато и достаточно
разнообразно,  чтобы  поглотить  все  силы  и  завладеть   всем
вниманием  повествования.  Рассказ,  став  романом,  отнюдь  не
кажется  обедневшим,  он  становится  полнотой   и   богатством
некоторого  исследования, которое то охватывает всю безмерность
плавания, то ограничивается небольшим квадратом пространства на
палубе, порой спускается в  глубины  корабля,  где  никогда  не
узнать,  по  такое  надежда  моря.  Над  мореплавателем довлеет
следующий приказ: пусть будет исключен любой намек  на  цель  и
предназначение.  С  полным  правом,  конечно.  Никто  не  может
отправиться в путь с  решительным  намерением  достичь  острова
Капри,  никто  не может взять на него курс, а решившийся на это
доберется до него разве что по случайности,  с  которой  связан
едва  ли постигаемым согласием. Слово приказа есть, стало быть,
и слово тишины, молчания, забвения.
     Надо признать, что предопределенной скромности, желания ни
на что не претендовать и ни к чему не подводить хватало,  чтобы
сделать  из  многих  романов  безупречные книги, а из романного
жанра -- наиболее симпатичный из жанров, который ставит себе  в
качестве  задания  посредством  сдержанности  и  жизнерадостной
никчемности  забыть  то,  что  другие  унижают,   величая   его
существенным.  Развлечение -- его глубинное пение, Беспрестанно
менять направление, идти будто бы  случайно  и  избегая  всякой
цели,   в   беспокойном   движении,   которое  преобразуется  в
счастливую рассеянность, -- таково было его первое  и  наиболее
надежное  оправдание.  Сделать из человеческого времени игру, а
из   игры   свободное   занятие,   освобожденное   от   всякого
непосредственного   интереса  и  способное  поверхностным  этим
движением вобрать в себя тем не менее все бытие, это не так  уж
мало.  Но  ясно,  что  если роман не справляется сегодня с этой
ролью, то лишь потому, что техника  преобразовала  человеческое
время и способы от него отвлечься.
     Рассказ  начинается там, куда роман не идет и тем не менее
ведет своим  отказом  и  барской  своей  небрежностью.  Рассказ
героически   и   претенциозно   представляет  собой  рассказ  о
единственном эпизоде, эпизоде встречи Улисса и несостоятельного
и притягательного пения  Сирен.  С  виду  вне  этой  большой  и
наивной  претензии ничего не изменилось, и кажется, что рассказ
в своей форме продолжает отвечать  обычному  повествовательному
призванию.  Так "Аврелия" выдает себя за простое описание одной
встречи, как и "Сезон в Аду", как и "Надя". Что-то имело место,
что пережил и впоследствии рассказываешь,  так  же  как  Улиссу
нужно  было  пережить  событие и выжить после него, чтобы стать
Гомером, о нем рассказывающим.  Верно,  что  рассказ  вообще-то
есть  рассказ  об  исключительном событии, ускользающем от форм
повседневного времени и из мира привычных  истин,  может  быть,
любой  истины. Вот почему с такой настойчивостью отбрасывает он
все,  что  могло  бы  сблизить  его  с   легкомыслием   вымысла
(напротив,  роман,  который  говорит  только  правдоподобное  и
привычное, очень старается сойти за фикцию). Платон в  "Горгии"
говорит:   "Выслушай  хороший  рассказ.  Ты  сочтешь,  что  это
небылицы, но для меня это рассказ. Я расскажу тебе  как  правду
то,   что  собираюсь  тебе  рассказать".  А  ведь  то,  что  он
рассказывает, это история загробного суда.
     Между  тем,  характер  рассказа  ни   в   коей   мере   не
прочувствован,    когда   в   нем   видят   истинное   описание
исключительного события, которое имело место и которое пытаются
изложить. Рассказ -- отнюдь не отчет о  событии,  но  само  это
событие,  приближение  к  этому  событию,  место, где последнее

Размер файла: 19.49 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)