Заказ работы

Заказать
Каталог тем
Каталог бесплатных ресурсов

Размышления о "Дон Кихоте"

 Краткий трактат о романе.

     Давайте спросим себя, что такое "Дон Кихот"? Обыкновенно на этот вопрос
(если  брать его с чисто внешней стороны) отвечают, что "Дон Кихот" - роман,
и, по-видимому, справедливо  добавляют, что роман, занимающий первое место и
по времени своего появления и  по своему значению.  Нынешнему  читателю "Дон
Кихот" доставит немалое удовольствие как  раз благодаря тем  чертам, которые
роднят его  с современным романом,  излюбленным жанром нашей эпохи. Пробегая
взглядом  страницы  старинной  книги,  мы  повсюду встречаем  тот дух нового
времени,  который делает ее  особенно близкой нашему сердцу. "Дон Кихот" так
же волнует нас, как и произведения Бальзака, Диккенса, Флобера, Достоевского
- первооткрывателей современного романа.
     Но что такое роман?
     Возможно,  рассуждения о сущности литературных  жанров  вышли из  моды,
многие даже сочтут подобный вопрос риторическим. Есть и такие, что отвергают
само существование литературных жанров.
     Но мы не сторонники моды. Взяв  на  себя смелость сохранять спокойствие
фараонов среди людской суеты, мы задаемся вопросом: что такое роман?

1. ЛИТЕРАТУРНЫЕ ЖАНРЫ
     Античная  поэтика  понимала  под  литературными   жанрами  определенные
творческие правила, которые должен был соблюдать поэт,- пустые схемы, своего
рода  соты и  ячейки,  в которые муза,  словно  старательная пчела, собирала
поэтический мед.
     Однако  я рассуждаю о  литературных  жанрах  совершенно в ином  смысле.
Форма и содержание нераздельны, а поэтическое содержание настолько свободно,
что ему нельзя навязать абстрактные нормы.
     И тем не менее между  формой и содержанием  следует проводить различие,
ибо они не  одно и то же; Флобер  говорил: "Форма исходит из содержания, как
жар  из огня". Верная метафора.  Но правильнее сказать, что форма - орган, а
содержание -  функция,  его  создающая. Иными  словами,  литературные  жанры
представляют собой  поэтические функции, направления, в которых  развивается
поэтическое творчество.
     Современная  тенденция  отрицать  различие  между содержанием (темой) и
формой  (арсеналом выразительных  средств,  присущих данному содержанию) мне
представляется столь же тривиальной, как и  схоластическое разделение того и
другого. На  самом  деле  речь  идет  о различии,  совершенно  тождественном
различию между направлением и путем. Избрать определенное направление еще не
значит  дойти  до  намеченной  цели.  Брошенный  камень  заключает  в   себе
траекторию,   которую   он   опишет  в   воздухе.  Данная  траектория  будет
представлять  как   бы  разъяснение,  развитие,  осуществление  изначального
импульса.
     Так,     трагедия    представляет    собой    развитие    определенного
фундаментального поэтического содержания, и только его, развитие трагической
темы. Итак,  в форме присутствует то же, что было и в содержании. Но то, что
в содержании имело характер  намерения или  чистого  замысла, представлено в
форме как  нечто выраженное, упорядоченное и развернутое. Именно  в  этом  и
состоит неразрывный характер формы и содержания как двух  моментов  одного и
того же.
     Таким образом, мое понимание  литературных жанров противоположно  тому,
которое  выдвинула  античная  поэтика;  литературные  жанры  -  определенные
основные   темы,   принципиально  несводимые   друг  к   другу,-   подлинные
эстетические  категории.  Например,  эпопея -  это  название  не поэтической
формы,  а субстанциального  поэтического  содержания, которое в ходе  своего
развития  или  выражения  достигает  полноты. Лирика не  условный  язык,  на
который  можно перевести что-то  уже сказанное на языке драмы или романа, но
одновременно и нечто, что следует сказать, и единственный способ сказать это
с достаточной полнотой.
     Так  или  иначе, основная тема искусства всегда человек. Жанры, понятые
как  эстетические темы, которые несводимы  друг к  другу и в равной  степени
имеют  окончательный  и необходимый характер, суть не что иное,  как широкие
углы  зрения, под которыми рассматриваются важнейшие  стороны человеческого.
Каждая  эпоха  привносит  с собой свое истолкование человека,  принципиально
отличное от предыдущего.  Вернее,  не привносит  с  собой, а сама есть такое
истолкование. Вот почему у каждой эпохи - свой излюбленный жанр.

2. НАЗИДАТЕЛЬНЫЕ РОМАНЫ
     Во второй половине XIX века европейцы наслаждались чтением романов.
     Когда  время произведет  беспристрастный отбор  среди  огромного  числа
фактов, составивших  ту  эпоху,  победа  романа будет отмечена как  яркое  и
поучительное явление. Это несомненно.
     Однако  что  следует  понимать под  словом  "роман"?  Вот  вопрос!  Ряд
довольно небольших по объему произведений  Сервантес  назвал "Назидательными
романами"[1]. В чем смысл такого названия?
     В  том, что романы  "назидательные", нет ничего удивительного.  Оттенок
нравоучения,  который  придал  своим сочинениям  самый  языческий  из  наших
писателей,  всецело следует  отнести  за  счет  того героического лицемерия,
которое исповедовали лучшие  умы XVII века. Это  был век,  когда дали всходы
семена  великого  Возрождения,  и  в  то  же   время-век  контрреформации  и
учреждения  ордена  иезуитов. Это  был  век, когда  основатель новой  физики
Галилей  не  счел  для  себя  постыдным  отречься  от  своих  взглядов,  ибо
католическая  церковь суровой  догматической  рукой наложила  запрет  на его
учение. Это был век, когда Декарт, едва сформулировав принцип своего метода,
благодаря  которому   теология  превратилась   в  ancilla   philosophiae[2],
стремглав помчался  в Лорето[3] - благодарить Матерь Божию за счастье такого
открытия.  Это  был век  победы католицизма и  вместе  с тем век  достаточно
благоприятный  для  возникновения  великих  теорий   рационалистов,  которые
впервые в  истории воздвигли могучие  оплоты разума  для  борьбы с верой. Да
прозвучит это  горьким упреком всем, кто с завидной простотой целиком  винит
инквизицию в том, что Испания не привыкла мыслить!
     Однако вернемся к названию "романы", которое Сервантес дал своей книге.
Я нахожу в ней два ряда произведений, которые очень  сильно отличаются  друг
от друга, хотя в некотором смысле они и взаимосвязаны. Важно отметить, что в
каждом из этих рядов  преобладает свое художественное намерение, так что они
соответственно тяготеют  к разным центрам поэтического творчества. Как стало
возможным,   что   в   один  жанр  объединились  "Великодушный   поклонник",
"Английская  испанка",  "Сила  крови"  и "Две девицы", с  одной  стороны,  и
"Ринконете" и "Ревнивый эстремадурец" - с  другой? В двух словах объясним, в
чем различие. В первом ряде произведений мы сталкиваемся с повествованиями о
любовных  приключениях  и  о  превратностях  судьбы.  Тут  и  дети, лишенные
родительского крова и вынужденные скитаться по белу свету помимо своей воли,
тут и  молодые люди, которые в погоне  за наслаждением сгорают в огне любви,
подобно пламенным метеорам, тут и легкомысленные  девицы, испускающие тяжкие
вздохи  в придорожных  трактирах и  с  красноречием Цицерона рассуждающие  о
своей  поруганной  чести. И вполне вероятно, что  в одном из таких постоялых
дворов сойдутся  нити, сплетенные страстью  и  случаем, и встретятся наконец
потерявшие друг  друга сердца. Тогда  эти обычные трактиры становятся местом
самых неожиданных перевоплощений и встреч. Все рассказанное  в  этих романах
неправдоподобно, да и сам читательский  интерес зиждется на неправдоподобии.
"Персилес"[4] - большой назидательный роман подобного типа - свидетельствует
о том, что  Сервантес любил неправдоподобие  как таковое. А поскольку именно
этим  произведением  он  замыкает круг  своей творческой  деятельности,  нам
следует со всей серьезностью отнестись к указанному обстоятельству.
     В  том-то  и дело, что темы некоторых романов Сервантеса  - все  те  же
извечные  темы, созданные поэтическим  воображением  европейцев много, много
веков  тому назад, так много  веков тому назад, что в  преображенном виде мы
обнаружим их  в мифах Древней  Греции и Малой Азии.  После  всего сказанного
судите сами - можно ли считать  романом литературный жанр, представленный  у
Сервантеса  первым  типом повествований? А  почему бы и нет? Только не будем
забывать, что этот литературный жанр повествует  о невероятных, вымышленных,
нереальных событиях.
     Совсем  иную  задачу  решает  автор  в другом ряде  романов, например в
"Ринконете и Кортадильо".  Здесь почти ничего не происходит. Нас не занимают
стремительные  движения  страстей. Нам  незачем  спешить от одной страницы к
другой  -  узнать, какой новый  оборот  примут события. А если мы и ускоряем
шаг, то лишь затем, чтобы опять отдохнуть и спокойно оглядеться по сторонам.
Нашему  взгляду открывается серия  статичных  и  детально выписанных картин.
Персонажи и их поступки... Они настолько далеки от неправдоподобия, что даже
неинтересны. И не говорите мне, будто плуты Ринкон и Кортадо, веселые девицы
Ганансиоса и Кариарта  или негодяй  Реполидо хоть чем-нибудь привлекательны.
По ходу чтения становится ясно, что не сами они, а лишь то, как представляет
их  автор,  вызывает   наш   интерес[5].   Более  того,  окажись  они  более
привлекательны и менее пошлы, наше эстетическое чувство развивалось бы иными
путями.
     Какой контраст по сравнению  с художественным  замыслом романов первого
типа!  Там именно сами персонажи  и их жизнь,  полная  приключений,  служили
источником   эстетического  наслаждения;  участие   автора  было  сведено  к
минимуму. Здесь же, напротив, нам интересно  лишь то, каким взглядом смотрит
сам автор на вульгарные физиономии тех, о ком он рассказывает.  Отдавая себе
полный  отчет в указанном различии, Сервантес в "Беседе  собак"  писал: "Мне
хочется  обратить  твое  внимание на  одну  вещь,  в  справедливости коей ты
убедишься,  когда я  буду рассказывать историю моей жизни. Дело в  том,  что
бывают рассказы, прелесть которых заключается в  них самих, в  то время  как
прелесть других  рассказов состоит  в  том,  как  их  рассказывают;  я  хочу
сказать, что иной  рассказ пленяет  нас независимо от вступлений и словесных
прикрас, другой же приходится рядить в слова, и при  помощи мимики, жестов и
перемены голоса из ничего получается все: из слабых  и бледных  делаются они
острыми и занятными".
     Так что же такое роман?

3. ЭПОС
     Не вызывает  сомнений  по  крайней мере  одно  обстоятельство: то,  что
читатель  прошлого  понимал  под  словом "роман", не имеет ничего  общего  с
античным  эпосом.  Выводить  одно  из  другого  -  значит  закрывать путь  к
осмыслению  перипетий  романного  жанра:  я имею  в  виду  ту художественную
эволюцию, которая завершилась становлением романа XIX века.
     Роман  и  эпос  - абсолютные противоположности.  Тема эпоса  -  прошлое
именно  как  прошлое. Эпос  рассказывает  о  мире,  который был  и  ушел,  о
мифическом  веке,   глубокая  древность   которого   несоизмерима  с   любой
исторической стариной. Разумеется, локальный пиетет пытался наладить  слабые
связи между героями и богами  Гомера и выдающимися гражданами современности,
однако  подобные легендарные родословные не могли способствовать преодолению
абсолютной дистанции  между мифическим вчера и реальным  сегодня. Сколько бы
реальных вчера мы ни возводили над этой бездонной  пропастью, мир Ахиллеса и
Агамемнона  никогда  не  сомкнется  с  нашим существованием. Нам  никогда не
удастся  прийти к ним, отступая по той дороге, которую время  уводит вперед.
Эпическое прошлое -  не наше прошлое. Мы можем  представить наше прошлое как
настоящее, которое когда-то было. Однако эпическое  прошлое отвергает  любую
идею настоящего. Стоит  нам напрячь память  в надежде  достичь его, как  оно
помчится  быстрее  коней  Диомеда,  держась от  нас  на  вечной,  неизменной
дистанции. Нет  и еще раз  нет:  это не прошлое  воспоминаний, это идеальное
прошлое.
     Когда поэт  умоляет Mneme - Память - поведать ему о страданиях ахейцев,
он взывает не к субъективной способности, а к живой космической силе памяти,
которая, по  его мнению,  бьется во вселенной.  Mneme  -  не  индивидуальное
воспоминание, а первозданная мощь стихий.
     Указанная существенная удаленность  легендарного спасает  объекты эпоса
от  разрушения. Та же причина, по какой нам нельзя приблизить  их  к  себе и
придать им  избыток юности -  юности  настоящего,- не позволяет  и  старости
коснуться  их тел.  Песни Гомера веют вечной свежестью и духом бессмертия не
потому, что они вечно юны, а потому, что никогда не стареют. Старость теряет
смысл,  если исчезает  движение. Вещи  стареют,  когда  каждый  истекший час
увеличивает  дистанцию  между  ними  и  нами. Этот закон непреложен.  Старое
стареет с  каждым  днем. И тем не менее  Ахиллес отстоит от нас на такое  же
расстояние, как и от Платона.

4. ПОЭЗИЯ ПРОШЛОГО
     Уже  давно  пора  сдать  в архив  мнения,  которые составили  о  Гомере
филологи  прошлого  века. Гомер  отнюдь  не наивность  и  не  чистосердечное
добродушие, процветавшее на заре человечества. Теперь уже всем известно, что
"Илиаду",  по  крайней  мере дошедшую  до  нас  "Илиаду",  народ не  понимал
никогда. Иными словами,  она была  прежде  всего  произведением архаическим.
Рапсод творит на  условном языке, который ему самому  представляется  чем-то
священным, древним и  безыскусным.  Обычаи  и нравы его персонажей несут  на
себе особый отпечаток суровых древних времен.
     Слыханное  ли   дело,   Гомер  -  архаичный  поэт,  детство  поэзии   -
археологический вымысел! Кто бы мог подумать! Речь идет не просто  о наличии
в  эпосе  архаизмов:  по существу,  вся эпическая  поэзия  не  что иное, как
архаизм. Мы уже сказали: тема эпоса - идеальное прошлое, абсолютная старина.
Теперь добавим: архаизм - литературная форма эпоса, орудие поэтизации.
     На мой взгляд, это имеет решающее значение для понимания смысла романа.
После Гомера Греция  должна была пережить много столетий,  чтобы  признать в
настоящем возможность поэтического. По правде сказать, Греция  так никогда и
не признала  настоящее  ex  abundantia  cordis[6]. В  строгом  смысле  слова
поэтическим было  для греков  только древнее, вернее, первичное во временном
смысле. При этом отнюдь не  то древнее, которое мы встречаем  у романтиков и
которое слишком похоже  на ветошь  старьевщиков и  будит в  нас  болезненный
интерес,  заставляя черпать извращенное  удовольствие в  созерцании  чего-то
дряхлого, старого,  разрушенного  и  изъеденного временем. Все эти умирающие
предметы содержат  только отраженную красоту, и не они сами, а волны эмоций,
которые  поднимаются  в  нас  при их  созерцании, служат источником  поэзии.
Красота греков - внутренний атрибут существенного: все временное и случайное
красоте    непричастно.    Греки   обладали   рационалистическим    чувством
эстетики[*Понятие  пропорции,  меры, всегда  приходившее на ум грекам, когда
они  рассуждали   об   искусстве,   как  бы   играет   своей  математической
мускулатурой],  не   позволявшим  им  отделять  поэтическое  достоинство  от
метафизической ценности.  Прекрасным  считалось все,  что содержало  в  себе
самом  начало  и норму, причину и абсолютную  ценность явлений. В  замкнутую
вселенную эпического мифа входят только безусловно ценные объекты, способные
служить образцами, которые обладали  реальностью и  тогда, когда наш мир еще
не начал существовать.
     Между эпическим миром и тем, где живем мы,  не  было никакой связи - ни
ворот,  ни лазейки. Вся наша  жизнь, с ее  вчера  и сегодня,  принадлежит  к
второму  этапу   космической  жизни.  Мы  -  часть  поддельной  и  упадочной
реальности.  Окружающие нас люди  - не люди  в том смысле, в  каком ими были
Улисс или Гектор. Мы  даже не знаем точно, были ли Улисс и Гектор людьми или
богами.  Тогда  и боги были  подобны  людям, поскольку  люди  были под стать
богам. Где у Гомера  кончается бог и начинается человек? Уже сама постановка
вопроса  говорит об упадке мира. Герои  эпоса  - представители исчезнувшей с
лица земли фауны, которая характеризовалась отсутствием различий между богом
и человеком  или, во всяком случае, близким  сходством между  обоими видами.
Переход от  одних к другим  осуществлялся весьма  просто:  или  через  грех,
совершенный богиней, или через семяизвержение бога.
     В целом для греков поэтическим является все существующее изначально, не
потому, что оно древнее, а потому, что  оно самое древнее, то есть заключает
в  себе начала  и  причины[*  "Почтеннее всего - самое  старое" (Аристотель,
"Метафизика", 983.)].
     Stock[7] мифов, объединявший традиционную  религию,  физику и  историю,
содержал  в  себе  весь  поэтический  материал  греческого  искусства  эпохи
расцвета. Даже желая изменить миф, как это  делали трагики,  поэт должен был
из него исходить и двигаться только внутри него. Попытка создать поэтический
объект была  для этих людей столь же нелепой, как  для нас попытка придумать
закон механики. Подобное понимание творчества составляет отличительную черту
эпоса  и всего  греческого искусства:  вплоть до своего  заката оно кровными
нитями было неразрывно связано с мифом.
     Гомер уверен,  что события происходили именно так, как о том повествуют
его гекзаметры. Более того, Гомер и не собирается сообщать чего-либо нового.
Слушатели знают, о чем будет петь  Гомер, а  Гомер знает, что они это знают.
Его деятельность лишена собственно творческого характера и  не направлена на
то,  чтобы удивить своих слушателей. Речь идет скорее о  художественной, чем
поэтической работе,  речь идет о высоком техническом мастерстве. Я не знаю в
истории искусства примера  более похожего  по  своему замыслу на  творчество
рапсода,  чем знаменитые восточные  врата флорентийского  баптистерия работы
Гиберти. Итальянского скульптора  не  волнуют изображаемые  им предметы,  им
движет  одна  безумная страсть - запечатлевать, превращать  в  бронзу фигуры
людей, животных, деревья, скалы, плоды.
     Так   и  Гомер.  Плавное  течение  ионийского  эпоса,  спокойный  ритм,
позволяющие  уделять  одинаковое  внимание  и большому  и  малому,  были  бы
абсурдны, если бы мы представили себе поэта, озабоченного выдумыванием темы.
Поэтическая тема дана заранее, раз  и навсегда. Речь  идет лишь о том, чтобы
оживить  ее в  наших  сердцах,  придать  ей полноту присутствия.  Вот почему
вполне  уместно посвятить  четыре  стиха смерти  героя  и  не  менее  двух -
закрыванию двери. Кормилица Телемака
     "Вышла из спальни; серебряной ручкою дверь затворила;
     Крепко задвижку ремнем затянула; потом удалилась" .

5.РАПСОД
     По-видимому,  общие  места  современной  эстетики мешают  нам правильно
оценить наслаждение,  которое испытывал милый и безмятежный слепец из Ионии,
показывая нам прекрасные картины прошлого. Пожалуй, нам  даже может прийти в
голову назвать это наслаждение. Ужасное, нелепое слово! Что бы подумал грек,
услышав его? Для нас реальное -  ощутимое, то, что можно воспринять слухом и
зрением. Нас воспитали в злой век, который  расплющил вселенную,  сведя ее к
поверхности,  к  чистой внешности.  Когда мы  ищем реальность,  мы  ищем  ее
внешние  проявления.  Но  греки  понимали  под   реальностью   нечто   прямо
противоположное. Реальное - существенное, глубокое  и скрытое: не внешность,
а живые  источники всякой внешности. Плотин  не разрешал художникам писать с
него  портрет: по  его мнению, это  значило бы завещать миру лишь тень своей
тени[10].
     Эпический певец встает меж нами с палочкой дирижера в руках. Его слепой
лик инстинктивно повернут к  свету.  Луч солнца - рука  отца, ласкающая лицо
спящего сына.  Тело поэта,  как стебель гелиотропа, тянется навстречу теплу.
Губы его слегка  дрожат,  словно  струны музыкального  инструмента,  который
кто-то  настраивает.  Чего  он  хочет?  Поведать  нам  о  событиях,  которые
случились  давным-давно.  Он  начинает  говорить.  Вернее,  не  говорить,  а
декламировать.  Слова,  подчиненные строгой дисциплине, как  бы оторваны  от
жалкого  существования,  которое они  влачат  в  повседневной  речи.  Словно
подъемная  машина,  гекзаметр поддерживает слова в воображаемом  воздухе, не
давая им коснуться земли.  Это  символично.  Именно этого  и хотел рапсод  -
оторвать нас  от обыденной жизни.  Фразы его ритуальны, речь - торжественна,
как во время  богослужения,  грамматика - архаична. Из  настоящего он  берет
только самое возвышенное,  например сравнения, касающиеся неизменных явлений
природы - жизни  моря, ветра, зверей, птиц,- таким образом  время от времени
вбрасывая  крохотную  частицу  настоящего  в  замкнутую  архаическую  среду,
служащую для того, чтобы прошлое целиком завладело нами именно как прошлое и
заставило отступить современность.
     Такова  задача  рапсода,   такова  его  роль  в  построении  эпического
произведения. В отличие от  современного поэта он  не  живет, мучимый жаждой
оригинальности.  Он  знает,   что  его  песнь  -  не  только  его.  Народное
воображение,  создавшее  миф задолго  до того,  как  он  появился  на  свет,
выполнило за него главную  задачу - сотворило прекрасное. На долю эпического
певца осталось лишь быть добросовестным мастером своего дела.

     б. ЕЛЕНА И МАДАМ БОВАРИ
     Никак  не могу согласиться  с тем  учителем греческого языка,  который,
желая познакомить своих учеников с "Илиадой", предлагает им представить себе
вражду между  юношами  двух  соседних  кастильских  деревень  из-за  местной
красавицы. Напротив, когда  речь  идет  о  "Madame Bovary",  на мой  взгляд,
вполне  уместно   обратить  наше  внимание  на  какую-нибудь   провинциалку,
изменяющую  своему мужу. Романист достигает цели, конкретно представляя  нам
то, что мы уже  знаем  абстрактно[*"Ма  pauvre  Bovary sans dout  souffre et
pleure dans  vingt  village  de  France  a  la fois,  a  cette  heure  meme"
(Flaubert. Correspondance, 2, 284)[11]]. Закрыв книгу, читатель скажет: "Да,
все  одно  к одному -  и  ветреные провинциалки,  и земледельческие съезды".
Подобное  восприятие свидетельствует  о том, что романист справился со своей
задачей.  Однако  по  прочтении  "Илиады" нам не придет  в голову поздравить
Гомера с тем, что Ахиллес - подлинный Ахиллес,  а прекрасная Елена - вылитая
Елена.  Фигуры  эпоса - не типичные представители, а существа единственные в
своем роде. Был только один Ахиллес и  только одна  Елена.  Была только одна
война  на  брегах  Скамандра[12]. Если  бы в легкомысленной жене  Менелая мы
признали  обыкновенную молодую  женщину,  к  которой  чужестранцы  воспылали
любовью,  Гомер не был бы Гомером. В отличие от Гиберти  или  Флобера  автор
"Илиады" не был свободен в выборе и показал именно того Ахиллеса и именно ту
Елену,  которые,  по   счастью,  ничем  не  похожи  на   людей,  встречаемых
повсеместно.
     Во-первых,  в  эпосе  мы  видим  первую  попытку  вымыслить  уникальные
существа,   имеющие  "героическую"  природу,-  эту  задачу  взяла   на  себя
многовековая народная фантазия.  Во-вторых, эпос -  воссоздание, воскрешение
этих существ в нашем сознании, и эту, вторую задачу взял на себя рапсод.
     Думается, ценой столь долгого отступления мы добились более правильного
взгляда на  смысл романа. В романе  мы обнаруживаем полную противоположность
эпическому  жанру.  Если  тема эпоса  - прошлое  именно как прошлое, то тема
романа -  современность  именно  как  современность.  Если  эпические  герои
вымышлены, имеют уникальную природу и самодовлеющее поэтическое значение, то
персонажи  романа  типичны  и  внепоэтичны.  Последние  берутся не из  мифа,
который сам по себе  поэтический элемент, творческая и  эстетическая стихия,
но с улицы, из физического мира, из реального  окружения автора  и читателя.
Вот  почему  литературное  творчество  не  вся  поэзия,  но  лишь  вторичная
поэтическая  деятельность.  Таким образом,  искусство  -  техника,  механизм
воплощения, который  может, а иногда и должен быть реалистическим, но далеко
не всегда. Пристрастие к  реализму -  определяющая черта нашего времени - не
является  нормой. Мы предпочли иллюзию  сходства -  у иных веков  были  иные
пристрастия.  Было бы  крайней  наивностью  полагать, что весь  род  людской
всегда любил и будет любить то  же, что  мы. Это  неверно.  Раскроем же наши
сердца как можно шире  - чтобы  в них вместилось и то  человеческое, что нам
чуждо. В жизни всегда лучше отдать предпочтение неисчерпаемому многообразию,
чем монотонному повторению.

7. МИФ - ФЕРМЕНТ ИСТОРИИ
     Эпическая перспектива, которая, как  мы  установили, состоит  в видении
мировых событий сквозь призму определенного числа  основных мифов, не умерла
с  Грецией.  Она  дошла  и  до  нас.  Когда  народы  расстались  с  верой  в
космогоническую и  историческую реальность  своих преданий, отошло в прошлое
лучшее  время эллинов. Но если эпические мотивы утратили свою  силу,  семена
мифов  сохраняют  свое  догматическое значение и  не  только  живут,  словно
прекрасные призраки, которых нам никто не заменит, но стали еще более яркими
и  пластичными.  Тщательно  укрытые  в  подземельях  литературной  памяти, в
кладовых народных преданий, они представляют своего  рода дрожжи, на которых
всходит поэзия. Стоит поднести к этим горючим веществам  правдивую историю о
каком-нибудь царе, например об Антиохе или Александре, как правдивая история
запылает со всех четырех концов  и огонь выжжет в ней все  правдоподобное  и
обычное.  И  на  наших изумленных  глазах,  светлая, как алмаз, воспрянет из
пепла чудесная история о  волшебнике Аполлонии[*Образ  Аполлония построен из
материала истории об  Антиохе], о  кудеснике  Александре[13]. Конечно, вновь
созданная фантастическая история уже не история, ее называют романом. В этом
смысле принято говорить о греческом романе.
     Теперь нам становится ясной двойственность, заключенная  в этом  слове.
Греческий роман не что иное, как история, чудесным образом искаженная мифом,
или - как "Путешествие  в страну  аримаспов"[14] - фантастическая  география
(описания путешествий, которые миф  разъединил, а  потом соединил по  своему
вкусу). К  этому жанру принадлежит  вся литература  воображения  -  все, что
называется сказкой, балладой, житием, рыцарским романом. В  основе ее всегда
лежит определенный исторический материал, преобразованный мифом.
     Нельзя забывать, что  миф -  представитель  мира, в корне отличного  от
нашего. Если наш мир реален, то мир мифа покажется нам ирреальным. Во всяком
случае, то, что возможно в одном, совершенно невозможно в другом, физические
законы  нашей планетной  системы  не  распространяются  на  мифические миры.
Поглощение мифом события подлунного мира состоит в том,  что миф делает  его
исторически  и  физически невозможным. Земная  материя  сохраняется, но  она
подчинена  закону,  настолько  отличному от  того, который  управляет  нашим
космосом, что для нас это равно отсутствию какого-либо закона.
     Литература  воображения  навсегда  увековечила   благотворное  влияние,
которое имела на человечество эпическая поэзия - ее родная мать. Она все так
же  будет удваивать мир,  она все  так  же  будет  присылать  нам  вести  из
прекрасного  далека,  где  правят  если  не  боги  Гомера,  то  их  законные
наследники. Под властью их династического правления  невозможное возможно. В
конституции,  которой   они   присягали,  только  одна  статья:  допускается
приключение.

8. РЫЦАРСКИЕ РОМАНЫ
     Когда  мифическое  мировоззрение оказывается свергнутым с  трона  своею
сестрою-соперницей   наукой,   эпическая   поэзия   утрачивает   религиозную
серьезность и не разбирая дороги бросается  на поиски приключений. Рыцарство
- это приключения: рыцарские романы были последним могучим отростком старого
эпического древа. Последним до сего времени, но не последним вообще.
     Рыцарский роман сохраняет характерные черты эпоса, за  исключением веры
в истинность  рассказываемых событий[*Я  бы  сказал, что и  это  в известной
степени имеет место. Однако мне пришлись бы написать здесь много страниц, не
имеющих прямого  отношения к делу, о  той  загадочной  галлюцинации, которая
лежит  в основе  нашего  удовольствия от чтения приключенческой литературы].
Все  происходящее  в рыцарских романах предстает нам также как нечто давнее,
принадлежащее идеальному  прошлому.  Времена короля  Артура, как  и  времена
Марикастаньи[15],  лишь завесы  условного прошлого,  сквозь  которые  смутно
брезжит историческая хронология.
     Не  считая  отдельных, занимающих  весьма скромное  место  монологов, в
рыцарских романах, как и в эпосе, основным  поэтическим  средством выступает
повествование.  Я  не могу  согласиться  с общепринятой  точкой зрения,  что
повествование  -  художественное средство романа.  Ошибка критики в том, что
она не противопоставляет двух жанров, одинаково обозначаемых словом "роман".
Произведение   литературы   воображения    повествует,    роман   описывает.
Повествование  -  форма, в которой существует  для нас прошлое; повествовать
можно только  о том, что было, то есть о том, чего  больше  нет.  Настоящее,
напротив,  описывают. Как  известно, в  эпосе широко употребляется идеальное
прошедшее  время  (соответствующее тому  идеальному прошлому, о  котором оно
говорит),  получившее в  грамматиках  название эпического, или гномического,
аориста.
     В отличие  от  литературы воображения  в  романе нас интересует  именно
описание, ибо описываемое, по сути дела,  не может представлять интереса. Мы
пренебрегаем персонажами, которые нам представлены, ради того способа, каким
они представлены  нам.  Ни Санчо,  ни  священник,  ни  цирюльник,  ни Рыцарь
Зеленого Плаща, ни мадам Бовари, ни  ее  муж, ни глупец Омэ нам нисколько не
интересны.  Мы  не  дадим  и ломаного гроша,  чтобы увидеть  их  в жизни.  И
напротив, мы отдадим  полцарства ради  удовольствия  видеть их  героями двух
знаменитых  книг.  Я  не  могу  представить   себе,  как   столь   очевидное
обстоятельство выпало из поля зрения тех,  кто  исследует проблемы эстетики.
То,  что мы  непочтительно зовем скукой,-  целый  литературный  жанр, хотя и
несостоявшийся[16]. Скука - повествование о том, что неинтересно[*В одном из
выпусков "Критики" Кроче приводит определение скучного человека, которое дал
один итальянец:  "Зануда  -  тот, кто  не избавляет  нас от одиночества и не
может  составить  нам   компании"].   Повествование   должно  находить  себе
оправдание в самом событии, и чем  оно  облегченнее, чем  в  меньшей степени
выступает посредником между происходящим и нами, тем лучше.
     Вот  почему,  в отличие от  романиста,  автор  рыцарских  повествований
направляет всю свою поэтическую энергию на  выдумывание интересных  событий.
Такие события - приключения. Ныне мы можем  читать "Одиссею"  как  изложение
приключений; без сомнения, великая поэма при этом  утрачивает большую  часть
своих  достоинств и  смысла,  и все же  подобное прочтение  не  вовсю  чуждо
эстетическому    замыслу    "Одиссеи".   За   богоравным   Улиссом    встает
Синдбад-мореход, а за ними,  совсем  уже вдалеке, маячит  славная буржуазная
муза Жюля Верна. Сходство основано на вмешательстве случая, определяющем ход
событий.  В "Одиссее"  случай выступает как форма, в  которой проявляет себя
настроение того или иного бога; в произведениях  фантастических, в рыцарских
романах он цинично  выставляет напоказ свое естество. И если в древней поэме
приключения  интересны,  поскольку в  них проявляется  капризная воля бога -
причина в конечном счете теологическая,- то в рыцарских романах  приключение
интересно само по себе, в силу присущей ему непредсказуемости.
     Если внимательно  рассмотреть наше  повседневное  понимание реальности,
легко убедиться, что реально для нас  не то, что происходит на самом деле, а
некий  привычный нам  порядок событий. В  этом  туманном  смысле реально  не
сто

Размер файла: 92.03 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров