Заказ работы

Заказать
Каталог тем

Самые новые

Значок файла Определение показателя адиабаты воздуха методом Клемана-Дезорма: Метод, указ. / Сост.: Е.А. Будовских, В.А. Петрунин, Н.Н. Назарова, В.Е. Громов: СибГИУ.- Новокузнецк, 2001.- 13 (0)
(Методические материалы)

Значок файла ОПРЕДЕЛЕНИЕ ОТНОШЕНИЯ ТЕПЛОЁМКОСТИ ГАЗА ПРИ ПОСТОЯННОМ ДАВЛЕНИИ К ТЕПЛОЁМКОСТИ ГАЗА ПРИ ПОСТОЯННОМ ОБЪЁМЕ (0)
(Методические материалы)

Значок файла Лабораторная работа 8. ОПРЕДЕЛЕНИЕ ДИСПЕРСИИ ПРИЗМЫ И ДИСПЕРСИИ ПОКАЗАТЕЛЯ ПРЕЛОМЛЕНИЯ СТЕКЛА (1)
(Методические материалы)

Значок файла ОПРЕДЕЛЕНИЕ УГЛА ПОГАСАНИЯ В КРИСТАЛЛЕ С ПО-МОЩЬЮ ПОЛЯРИЗАЦИОННОГО МИКРОСКОПА Лабораторный практикум по курсу "Общая физика" (0)
(Методические материалы)

Значок файла Лабораторная работа 7. ПОЛЯРИЗАЦИЯ СВЕТА. ПРОВЕРКА ЗАКОНА МАЛЮСА (2)
(Методические материалы)

Значок файла Лабораторная работа № 7. ИЗУЧЕНИЕ ВРАЩЕНИЯ ПЛОЩАДИ ПОЛЯРИЗАЦИИ С ПОМОЩЬЮ САХАРИМЕТРА (0)
(Методические материалы)

Значок файла Лабораторная работа 6. ДИФРАКЦИЯ ЛАЗЕРНОГО СВЕТА НА ЩЕЛИ (0)
(Методические материалы)

Каталог бесплатных ресурсов

Шведские речи

Эта речь по традиции была произнесена в
городской ратуше Стокгольма в конце банкета,
завершившего церемонию вручения
Нобелевских премий

Получая награду, которой ваша свободная Академия великодушно
удостоила меня, я испытал чувство огромной благодарности, тем
более глубокой, что прекрасно сознавал, до какой степени это
отличие превосходит мои скромные личные заслуги. Любой человек,
особенно художник, стремится к признанию. Я, разумеется, тоже. Но,
узнав о вашем решении, я невольно сравнил его значимость с тем,
что я представляю собой на самом деле. Какой человек, еще довольно
молодой, богатый одними лишь своими сомнениями и далеко не
совершенным писательским мастерством, привыкший жить в трудовом
уединении или в уединении дружбы, не испытал бы испуга при
известии о решении, которое в мгновение ока выставило его,
одинокого, погруженного в себя, на всеобщее обозрение в
ослепительных лучах славы? С легким ли сердцем мог он принять
эту высокую честь, в то время как в Европе столько других,
поистине великих писателей осуждено на безвестность; в тот час,
когда его родина терпит нескончаемые бедствия?

Да, я познал этот панический страх, это внутреннее смятение. И
чтобы вновь обрести душевный покой, мне пришлось соразмерить мою
скромную персону с этим незаслуженно щедрым даром судьбы.
Поскольку мне трудно было соотнести себя с этой наградой, опираясь
лишь на собственные заслуги, я не нашел ничего другого, как
призвать на помощь то, что на протяжении всей моей жизни, при
самых различных обстоятельствах, поддерживало меня, а именно:
представление о моем литературном творчестве и о роли писателя в
обществе. Позвольте же мне, исполненному чувствами благодарности и
дружбы, объяснить - так просто, как мне удастся, - каково оно, это
мое представление.

Я не могу жить без моего творчества. Но я никогда не ставил это
творчество превыше всего. Напротив, оно необходимо мне именно
затем, чтобы не отдаляться от людей и, оставаясь самим собой, жить
точно так же, как живут все окружающие. В моих глазах творчество
не является утехой одинокого художника. Оно - средство взволновать
чувства как можно большего числа людей, дав им "избранный",
возвышенный образ повседневных страданий и радостей. Вот почему
оно обязывает художника не уединяться, подвергает его испытанию и
самыми банальными, и универсальными истинами. Бывает так, что
человек избирает удел художника оттого, что ощущает себя
"избранным", но он  очень быстро убеждается, что его искусство,
его избранность питаются из одного лишь источника: признания
своего тождества с окружающими. Художник выковывается именно в
этом постоянном странствии между собой и другими, на полдороге от
красоты, без которой не может обойтись, к людскому сообществу, из
которого не в силах вырваться. Вот почему истинному художнику
чуждо высокомерное презрение: он почитает своим долгом понимать, а
{2}
не осуждать. И если ему приходится принимать чью-то сторону в этом
мире, он обязан быть только на стороне общества, где, согласно
великому изречению Ницше, царить дано не судьбе, но творцу, будь
то рабочий или интеллектуал.

По той же причине роль писателя неотделима от тяжких человеческих
обязанностей. Он, по определению, не может сегодня быть слугою
тех, кто делает историю,- напротив, он на службе у тех, кто ее
претерпевает. В противном случае ему грозят одиночество и
отлучение от искусства. И всем армиям тирании с их миллионами
воинов не под силу будет вырвать его из ада одиночества, даже если
- особенно если - он согласится идти с ними в ногу. Но зато одного
лишь молчания никому не известного узника, обреченного на унижения
и пытки где-нибудь на другом конце света, достаточно, чтобы
избавить писателя от муки обособленности,- по крайней мере, каждый
раз, как ему удастся среди привилегий, дарованных свободой,
вспомнить об этом молчании и сделать его средствами своего
искусства всеобщим достоянием.

Ни один из нас недостаточно велик для такого призвания. Но во всех
обстоятельствах своей жизни, безвестный или временно знаменитый,
страдающий в кандалах тирании или пока что наделенный свободой
слова, писатель может обрести чувство живой солидарности с людьми,
которое оправдает его существование - при том единственном
и обязательном условии, что он взвалит на себя, насколько это в
его силах, две ноши, составляющие все величие нелегкого его
ремесла: служение правде и служение свободе. Поскольку призвание
художника состоит в том, чтобы объединить возможно большее
число людей, оно не может зиждиться на лжи и рабстве, которые
повсюду, где они царят, лишь множат одиночества. Каковы бы ни были
личные слабости писателя, благородство нашего ремесла вечно будет
основываться на двух трудновыполнимых обязательствах - отказе
лгать о том, что знаешь, и сопротивлении гнету.

В течение двадцати и более лет безумной истории я, заброшенный
беспомощным, как и все мои сверстники, в бешеный водоворот
времени, поддерживал себя одним только смутным ощущением того, что
сегодня профессия писателя - честь, ибо это занятие обязывает, и
обязывает не только писать. Меня, в частности, оно подвигло на то,
чтобы нести, в меру моих сил и способностей, вместе со всеми, кто
переживал ту же историю, крест несчастья и факел надежды, символ
всего, что мы делили между собой. Людям, родившимся в конце первой
мировой войны, отметившим свое двадцатилетие как раз в момент
возникновения гитлеровской власти и одновременно первых
революционных процессов и для вящего усовершенствования их
воспитания ввергнутым в кошмар испанской и второй мировой войн, в
ад концентрационных лагерей, в Европу пыток и тюрем, сегодня
приходится воспитывать своих сыновей и создавать ценности в
мире, которому угрожает ядерная катастрофа. Поэтому никто, я
думаю, не вправе требовать от них оптимизма. Я даже придерживаюсь
мнения, что мы обязаны понять - не прекращая одновременно бороться
с этим явлением - ошибку тех, кто, не выдержав гнета отчаяния,
оставил за собой право на бесчестье и канул в бездну современного
нигилизма. Но факт остается фактом: большинство из нас - как у
меня на родине, так и в Европе - отринуло этот нигилизм и перешло
к поиску нового смысла жизни. Им пришлось освоить искусство
существования во времена, чреватые всемирной катастрофой, чтобы,
возродившись, начать ожесточенную борьбу против инстинкта
смерти, хозяйничающего в нашей истории.

{3}
Каждое поколение уверено, что именно оно призвано переделать мир.
Мое, однако, уже знает, что ему этот мир не переделать. Но его
задача, быть может, на самом деле еще величественнее. Она состоит
в том, чтобы не дать миру погибнуть. Это поколение, получившее в
наследство изуродованную историю - смесь разгромленных революций,
обезумевшей техники, умерших богов и выдохшихся идеологий,
историю, где нынешние заурядные правители, уже не умея убеждать,
способны все разрушить, где разум опустился до прислуживания
ненависти и угнетению, должно было возродить в себе самом и вокруг
себя, основываясь лишь на собственном неверии, хоть малую часть
того, что составляет достоинство жизни и смерти. Перед лицом мира,
находящегося под угрозой уничтожения, мира, который наши великие
инквизиторы могут навечно превратить в царство смерти, поколение
это берет на себя задачу в сумасшедшем беге против часовой стрелки
возродить мир между нациями, основанный не на рабском подчинении,
вновь примирить труд и культуру и построить в союзе со всеми
людьми ковчег согласия. Не уверен, что ему удастся разрешить до
конца эту гигантскую задачу, но уверен, что повсюду на земле оно
уже сделало двойную ставку - на правду и на свободу - и при случае
сможет без ненависти в душе отдать за них жизнь. Оно - это
поколение - заслуживает того, чтобы его восславили и поощрили
повсюду, где бы то ни было, и особенно там, где оно приносит себя
в жертву. И уж, во всяком случае, именно ему хотел бы я, будучи
заранее уверен в вашем искреннем одобрении, переадресовать
почести, которые вы сегодня оказали мне.

И теперь, отдав должное благородному ремеслу писателя, я еще хотел
бы определить его настоящее место в общественной жизни, ибо он не
имеет иных титулов и достоинств, кроме тех, которые разделяет со
своими собратьями по борьбе: беззащитными, но стойкими,
несправедливыми, но влюбленными в справедливость, рождающими свои
творения без стыда, но и без гордыни, на глазах у всех, вечно
мятущимися между страданием и красотой и, наконец, призванными
вызывать из глубин двойственной души художника образы, которые он
упорно и безнадежно пытается утвердить навечно в разрушительном
урагане истории. Кто же после этого осмелится требовать от него
готовых решений и прекраснодушной морали? Истина загадочна, она
вечно ускользает от постижения, ее необходимо завоевывать вновь и
вновь. Свобода опасна, обладать ею так же трудно, как и
упоительно. Мы должны стремиться к этим двум целям, пусть с
трудом, но решительно продвигаясь вперед и заранее зная, сколько
падений и неудач поджидает нас на этом тернистом пути. Так какой
же писатель осмелится, ясно понимая все это, выступать перед
окружающими проповедником добродетели? Что касается меня, то
должен повторить еще раз, что я отнюдь таковым не являюсь. Никогда
я не мог отказаться от света, от радости бытия, от свободной
жизни, в которой родился. И хотя тяга ко всему этому повинна во
многих моих ошибках и заблуждениях, она, несомненно, помогла мне
лучше разобраться в моем ремесле, она помогает и сегодня, побуждая
инстинктивно держаться всех тех осужденных на немоту людей,
которые переносят созданную для них жизнь только благодаря
воспоминаниям или коротким, нежданным возвратам счастья.

Итак, определив свою истинную суть, свои пределы, свои долги, а
также символ своей трудной веры, я чувствую, насколько мне легче
теперь, в заключение, показать вам всю необъятную щедрость того
отличия, которым вы удостоили меня; насколько мне легче теперь
сказать вам также, что я хотел бы принять эту награду как почести,
возданные всем тем, кто, разделяя со мною тяготы общей борьбы, не
только не получил никаких привилегий, но, напротив, претерпел
{4}
несчастья и подвергся преследованиям и гонениям. Мне остается
поблагодарить вас от всего сердца и публично, в знак моей
признательности, дать ту же, вечную клятву верности, которую
каждый истинный художник каждодневно дает себе молча, в глубине
души.

ДОКЛАД, СДЕЛАННЫЙ 14 ДЕКАБРЯ 1957 ГОДА
Этот доклад под названием "Художник и его время" был сделан в
большом лекционном зале Упсальского университета

Один восточный мудрец всегда просил в своих молитвах аллаха, чтобы
тот милостиво избавил его от жизни в интересное время. Поскольку
мы не мудрецы, бог нас от этого не избавил, и мы живем в
интересное время. Во всяком случае, оно не позволяет нам терять
к нему интерес. И современным писателям это известно. Когда они
говорят, их критикуют, на них нападают. Когда же они из скромности
умолкают, вокруг только и говорят что об их молчании, шумно
порицая их за него.

В этом оглушительном гомоне писатель не может больше рассчитывать
на уединение, где никто не спугнет дорогие ему мысли и образы. До
сих пор воздержание от слова, худо ли, бедно ли, всегда было
возможным в истории человечества. Тот, кто не одобрял, имел
возможность смолчать или заговорить о другом. Сегодня все
изменилось, и даже молчание кажется подозрительным. Начиная с того
момента, как оно также приняло значение выбора, в качестве
такового заслуживающего либо кары, либо хвалы, художник, хочет он
того или нет, берет на себя определенные обязательства. Слово
"обязательство" кажется мне здесь более верным, нежели слово
"ангажированность" [2]. И действительно, речь идет не о
добровольном участии художника в чем бы то ни было, а скорее об
обязательной воинской повинности. Любой художник обязан сегодня
плыть на галере современности. Он должен смириться с этим, даже
если считает, что это судно насквозь пропахло сельдью, что на нем
чересчур много надсмотрщиков и что вдобавок оно взяло неверный
курс. Мы находимся в открытом море. И художник наравне с другими
обязан сидеть за веслами, стараясь, насколько это возможно, не
умереть, то есть продолжать жить и творить.

Дело это, по правде говоря, нелегкое, и я могу понять тех
художников, которые примутся оплакивать прежнюю свою комфортную
жизнь. Перемена их участи слишком груба и внезапна. Конечно, в
цирках истории всегда встречались мученики и львы. Первые
утешались надеждой на вечную загробную жизнь, вторые -
исторической кровавой трапезой. Но до сих пор художнику всегда
было обеспечено безопасное место на трибунах. Он пел для себя
самого, в пространство, или же в лучшем случае песни его
ободряли мученика и на миг отвлекали льва от его добычи. Теперь
все по-другому: художник сам оказался на арене. И голос его
поневоле изменился, он звучит куда менее уверенно.

Разумеется, сразу становится ясно, чего рискует лишиться искусство
под гнетом этой постоянной обязанности. Оно в первую очередь
утрачивает непринужденность и ту божественную свободу, которая
пронизывает, например, творчество Моцарта. Теперь становится
понятно, почему на современных произведениях лежит печать
растерянности и озабоченности, от чего они так часто и терпят
провал. Легко объяснить, почему у нас ныне гораздо больше
журналистов, чем писателей, больше бойскаутов от живописи,
нежели Сезаннов, почему, наконец, "розовая библиотека" или "черная
{5}
серия" вытеснили "Войну и мир" или "Пармскую обитель". Конечно,
всегда модно противопоставить этому положению вещей всякие
гуманистические ламентации, сделаться тем, в кого непременно
желал обратиться Степан Трофимович из "Бесов", - воплощенным
упреком. Можно также, в подражание тому же персонажу, временами
впадать в гражданскую скорбь. Но она - эта скорбь - ничего не
изменяет в реальном мире. Так что лучше уж, на мой взгляд, отдать
своей эпохе причитающуюся ей часть, раз она так жадно требует ее,
и спокойно признать, что времена утонченных метров, писателей с
"камелиями" и гениев в башнях из слоновой кости ушли, и ушли
безвозвратно. Творить сегодня стало делом небезопасным. Всякая
публикация ныне есть общественный акт, отданный на растерзание
бурным страстям века, который никому ничего не прощает. Вопрос,
следовательно, состоит не в том, насколько это вредит или не
вредит искусству. Вопрос - для всех тех, кто не мыслит себе жизни
без искусства и того, что оно заключает в себе,- лишь в
возможности понять, в какой степени среди полицейских чинов
стольких идеологий (какое множество религий и какое одиночество!)
непостижимо странная свобода творчества еще возможна для нас.

Недостаточно сказать, что искусству угрожает государственная мощь.
В этом случае дело обстояло бы очень просто: художник либо
борется, либо капитулирует. Проблема осложняется, становится
смертельно опасной с того момента, как замечаешь, что бой
завязывается в самой душе художника. Ненависть к искусству,
которую так часто демонстрирует наше общество, была бы в настоящее
время не столь гибельна, не находи она поддержки у самих
художников. Художники прошлых времен ставили под сомнение
лишь свой собственный талант. Нынешние сомневаются уже в
необходимости своего искусства, иначе говоря, в самом смысле
своего существования. Расин постыдился бы писать "Беренику" в 1957
году вместо того, чтобы выступать в защиту Нантского эдикта [3].

Это сомнение художника в праве искусства на существование имеет
множество причин, но из них следует выделить только возвышенные.
Оно объясняется в лучшем из случаев ощущением современного
художника, что он лжет или говорит в пустоту, если не отражает в
своих произведениях трагедию человеческой истории. И в самом деле:
главная отличительная черта нашего времени - это бесцеремонное
вторжение народных масс, с их бедственным положением, в
мироощущение художника. Всем известно, что они, эти массы,
существуют, хотя общество упорно старается забыть об этом. А то,
что это известно, вовсе не есть заслуга избранников духа -
художников, пусть даже лучших из лучших; нет, разуверьтесь в этом:
просто сами массы, ощутив свою силу, больше не позволяют забывать
о себе.

Есть еще и другие причины отказа художника от творчества, и
некоторые из них гораздо менее возвышенны. Но каковы бы они ни
были, все они преследуют ту же цель: обеспечить свободу
творчества, нападая на основной его принцип - веру художника в
самого себя. Как замечательно выразился Эмерсон [4], почитание
человеком собственного гения - это лучшая религия в мире. А другой
американский писатель XX века добавил: "Пока человек остается
верен самому себе, все подвластно ему - правительство, общество,
само солнце, луна и звезды". Ныне этот радужный оптимизм приказал
долго жить. Художник в большинстве случаев стыдится самого себя и
своих привилегий, если он таковые имеет. И он должен прежде всего
ответить на вопрос, который задает самому себе: не является ли
искусство в наши дни ненужной роскошью?
{6}
I
Первым честным ответом, который можно дать на этот вопрос, будет
такой: да, действительно, случается, что искусство становится
ненужной роскошью. Мы знаем, что возможно - всегда и везде -
воспевать звезды, посиживая на палубе галеры, в то время
как в трюме из последних сил гребут измученные каторжники; можно
вести светскую болтовню на трибунах цирка, пока на арене лев рвет
и пожирает свою беззащитную жертву. И весьма затруднительно
возразить что-либо против такого искусства, которое в прошлом
пользовалось огромным успехом. Разве только вот что - с тех пор
все немного изменилось, и в частности следующее: количество
каторжников и мучеников на нашей планете увеличилось безмерно. И
перед фактом стольких бедствий это искусство, если оно хочет по-
прежнему оставаться ценностью, должно признать себя в наши дни
ненужной роскошью.

И в самом деле, что может сказать оно нам? Если оно приспособится
к требованиям нашего общества, в большей его части, оно
превратится в пустячную забаву. Если же оно слепо отринет их, а
художник решит замкнуться в своих грезах, оно и не выразит ничего,
кроме отрешения. И мы, таким образом, получим произведения либо
шутов, либо бесплодных формалистов, что в обоих случаях является
искусством, весьма далеким от живой реальности. Вот уже почти
целый век мы живем в обществе, которое даже нельзя назвать
обществом денег (деньги, золото способны хотя бы возбуждать живые
страсти!), а лишь обществом абстрактных символов денег. Мир
торгашей можно определить как мир, где вещи исчезают, уступая свое
место знакам. Когда правящий класс измеряет свои состояния не в
арпанах земли, не в золотых слитках, а в столбиках цифр, точно
соответствующих определенному количеству обменных операций, он тем
самым поневоле начинает мистифицировать свой общественный опыт,
свой универсум. Общество, основанное на знаках, являет собой по
самой своей сути искусственное образование, где плотская сущность
человека оказывается мистифицированной. Неудивительно поэтому,
что наше общество избрало для себя в качестве религии мораль,
основанную на формальных принципах, и что оно одинаково охотно
украшает лозунгами "свобода" и "равенство" и тюрьмы свои, и
финансовые храмы. Слова нельзя проституировать безнаказанно. Самая
оклеветанная из сегодняшних ценностей - это, несомненно, свобода.
Наши "светлые" умы (я всегда утверждал, что существует два вида
интеллекта - интеллект умных и интеллект дураков) категорически
утверждают, что свобода есть не что иное, как препятствие на пути
истинного прогресса. Но подобные напыщенные глупости могли быть
изрекаемы лишь потому, что в течение ста последних лет общество
торгашей нашло для свободы исключительное и одностороннее
применение, считая ее скорее правом, чем долгом, и не боясь как
можно чаще превращать принцип свободы в орудие угнетения. Так что
же удивительного в том, что это общество требует от искусства,
чтобы оно было не инструментом освобождения, а пустым
словотворчеством, не имеющим никаких последствий, безобидной
забавой?! Весь наш высший свет, страдающий сперва от денежных
затруднений, а уж потом от сердечных горестей, в течение
десятилетий вполне удовлетворялся подобным положением вещей -
наличием светских романистов и предельно пустопорожним искусством,
таким, о котором Оскар Уайльд, имея в виду самого себя до того,
как он познал тяготы тюрьмы, сказал, что самый тяжкий порок -
поверхностность.



Размер файла: 56.3 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров