Заказ работы

Заказать
Каталог тем
Каталог бесплатных ресурсов

М. Мамардашвили КАРТЕЗИАНСКИЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ

Размышление первое

То, что побуждает к размышлению и требует его (и по ходу дела мы поймем
почему), Д это сам Декарт, образ его и личность.

Такой предмет медитации требует, конечно, осторожности, деликатности.
Нельзя произвольно, не настроившись ему в тон, распоряжаться жизнью героя,
который сам весьма ревниво оберегал свой внутренний мир и душу от каких-
либо покушений извне или от клетки представлений, готовой захлопнуться за
его мыслями и деяниями. Следует удерживаться от искушения туркать труп
Декарта, ставить ему ручку так, ножку так или его именем избивать
воображаемых или реальных врагов. Потому что невольно слышишь голос
умирающего Декарта, когда его сжигала простудная лихорадка и врачи пускали
ему кровь (представляю, что Декарт-физиолог мог думать о таких врачах!), и он
говорил иронически: лГоспода, поберегите французскую кровь». Так вот,
давайте выполним эту просьбу, побережем французскую кровь. Кровь героя
Нового времени, отца, по выражению Гегеля, всей современной философии,
создателя того мыслительного аппарата, в рамках которого, знаем мы об этом
или не знаем, и по сегодняшний день вращается наша мысль. К сожалению,
чаще всего мы этого не знаем. Поэтому следует вспомнить об этом, имея в виду,
конечно, наши сегодняшние дилеммы Д не только теоретические, но и
дилеммы экзистенциальные, человеческие, личностные. С этими оговорками и
предупреждениями Д с Богом, в путь. Начнем наши картезианские
размышления.

Итак, перед нами Декарт. Но беда в том, что он перед нами предстает в очень
обманчивой ясности и как бы кристальности. На мой взгляд, это самый
таинственный философ Нового времени или даже вообще всей истории
философии. Он Д тайна при полном свете. Точно так же, как нет в истории
философии текстов, написанных более прозрачно, просто и элегантно, так нет
и текстов более непонятных, чем декартовские. В них ныряешь, как в
{2}
прозрачную глубину, а там какие-то темные, непроницаемые глыбы, хотя и
имеющие четкие очертания. Сам стиль Декарта несет в себе этот пафос
экзистенциальной ясности и одновременно непонятности. С одной стороны, он
максимально прост. Даже умирая, Декарт, в отличие от других мыслителей и
философов, которые оставили нам великие фразы типа "Света, больше света"
или что-нибудь в этом роде, на простейшем французском языке, причем выбрав
самый фамильярный Д фактически из домашнего обихода Д оборот, произнес:
"На этот раз пора уходить". А с другой стороны, сама непонятность Декарта
соответствует тому, что он в себе очень рано понял и чего придерживался всю
жизнь, а именно: в его дневнике можно встретить такую латинскую фразу,
которой он следовал, как девизу: "Выступаю в маске". Я дальше попытаюсь
расшифровать это "выступление в маске" не как красивую фразу, выкованную в
золоте латинской прозы, а как нечто весьма содержательное во всей духовной
структуре Декарта и являющееся своего рода индивидуальным символом. Да
Декарт и жил так. Среди его записей, в другом месте, мы можем прочитать, что
хорошо прожил тот, кто хорошо скрывался. И вот, даже в самых откровенных,
казалось бы, таких его признаниях, в такой сокрытости он и предстает перед
нами.

Следовательно, говоря об экзистенциальном облике Декарта, можно сказать,
что его тексты представляют собой не просто изложение его идей или добытых
знаний. Они выражают реальный медитативный опыт автора, проделанный им
с абсолютным ощущением, что на кон поставлена жизнь и что она зависит от
разрешения движения его мысли и духовных состояний, метафизического
томления. И все это, подчеркиваю, ценой жизни и поиска Декартом воли (как
говорили в старину, имея в виду свободу, но с более богатыми оттенками этого
слова) и покоя души, разрешения томления в состоянии высшей радости. Ибо
что может быть выше?!

Повторяю, это с трудом проделанная медитация, внутренним стержнем которой
явилось преобразование себя, перерождение, или, как выражались древние:
рождение нового человека в теле человека ветхого. Это изменение и
преобразование себя Д состоявшийся факт, оно было. и следы его
зафиксированы в декартовских текстах. Поэтому к ним и нужно относиться не
как к чему-то отвлеченному, не как к логически стройному изложению готовых
мнений и истин. В них содержатся не рассудочные, бесплотные и произвольные
соображения ("рационации", если воспользоваться калькой французского
слова) Д как если бы в нашей голове сидело некое рацио, холодное и
бескровное, и, наблюдая мир, что-то себе прикидывало, соображало. Увы, из
наблюдающего и что-то прикидывающего никогда ничего не возникало.
Возникало всегда иначе и совсем из другого.

Это хорошо видно, в частности, по оставленным или, точнее, недописанным
декартовским текстам. Дело в том, что текст иногда как бы пробует себя на
кончике пера, написанием его человек что-то в себе устанавливает (чего без
этого не было бы) Д какой-то в последующем порождающий механизм
движения или состояния мысли, которое потом будет воспроизводиться. И если
такой механизм установлен, то текст не имеет значения. Его можно или не
печатать, если он дописан, или вообще не дописывать. Я имею в виду
Декартовы лПравила для руководства умам, раннюю его работу. Доводить ее до
конца как текст не было необходимости, потому что Декарта, повторяю,
интересовали не тексты. Кстати говоря, в истории французской прозы этот
эпизод "неоконченной" работы повторился, уже в XX веке, у другого
"картезианца", который тоже считал критерием истины и таланта письма
радость разрешения. Речь идет о Марселе Прусте и его первом романе "Жан
Сантёй", также оставшемся незаконченным и не напечатанным при его жизни.
В нем уже содержится все, что позже и иначе, без обращения к отставленной
{3}
рукописи, разовьется в знаменитых лПоисках утраченного временим. Ибо все
установилось и... можно было не печатать и извлекать из этого что-то другое.
Как и у Декарта, у Пруста не было никакой идолотрии, никакого благоговения,
стояния по стойке смирно перед написанным. И поэтому потеря рукописей их
не слишком, видимо, огорчила бы. Декарт, кстати, терял их неоднократно.

Повторяю, Декарта интересовало прежде всего движение мысли.
Установившееся движение, если возможен такой парадоксальный оборот; я
говорю "движение", но Д "установившееся". То есть имеющее значение только
в качестве силы momentum'a, и тогда ты будешь всегда попадать стрелой в
мишень.

И именно благодаря тому, что при этом была поставлена на карту жизнь, мы и
можем наблюдать воочию удивительное пробуждение мысли в самом начале
Нового времени, некий полет освобожденного человеческого ума. И нам
выпадает великая привилегия (благодаря Декарту) ухватить, если сможем,
конечно, то, что мы называем обычно рождением нового мира, пережить то,
что и впоследствии, и вечно, для каждого и для всех людей будет значительно.
Какие-то первые самые существенные для человека ощущения, сравнимые с
непосредственностью и свежестью детского восприятия. Это то же самое, что с
замиранием сердца падать в некую блаженную пустоту, как бы растворяясь в
ней. Декарт дает нам эту возможность. И нам нужно попробовать этот второй-
первый раз. Повторить второй раз, но повторить его именно как бы впервые,
вместе с этим человеком гордой и великой души, родившейся в хрупком,
болезненном и обреченном на раннюю смерть теле. С человеком, который
почему-то пускался в военные и фехтовальные приключения, а затем
отправлялся в путешествия (дальше я расскажу, насколько странно это
выглядело), оставил свою родину и жил, следуя завету, что "хорошо живет тот,
кто хорошо скрывается", в чужой стране, в Голландии, где и издал то немногое,
что издал. Не забывая при этом главное, что и позволяет нам как-то ухватить
дух и движение мысли Декарта: этот человек принимал из мира только то, что
им через себя было пропущено и только в себе и на себе опробовано и
испытано. Только то, что Д я!

Странно и в то же время, конечно, понятно: раз уж человек хочет жить именно
свою жизнь, да еще поставленную на карту... Вспомним, что именно Декарту
принадлежат слова о том, что единственное, чего он хочет и о чем будет
говорить, это то, что он может почерпнуть из своей души и из великой книги
жизни  Обычно в русском переводе в этом выражении фигурирует слово "мир",
но это неудачное слово, ибо оно ассоциируется с другим словесным рядом, а
именно Д с лкартиной мирам и т.п., то есть предполагает какую-то
концепцию, изображение его. А в действительности там, где у нас переводят
"мир", у Декарта стоит слово "monde", а оно имеет и другое значение Д "свет".
То есть интенсивное общение, обмен, встречи, насыщение себя новым,
любопытным, характерным, выдающимся и открытым. Живая жизнь в свете.
Поэтому вместо "великой книги мира" лучше говорить "великая книга света"
или жизни. Это немножко разные вещи.

Размер файла: 693.04 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров