Заказ работы

Заказать
Каталог тем
Каталог бесплатных ресурсов

В море погасли огни. П. И. Капица

 

     В апреле 1942 года я покинул блокадный Ленинград и восемнадцать месяцев

не видел его.  И  вот теперь, на третьем  году  войны, возвращаюсь в  родной

город.  Блокада еще не снята, хотя поезда уже проникают в Ленинград по узкой

простреливаемой полоске земли у Ладожского озера.

     Мне удалось раздобыть  место  в транспортном самолете, который наполнен

ящиками  с  авиационными  приборами.  Меня  посадили  около  иллюминатора  и

сказали:

     - Не  давайте  ящикам съезжать с места...  В случае чего - просигнальте

механику.

     Вскоре  я  почувствовал,  как  самолет побежал  по  взлетной  полосе  и

оторвался от земли. Почти надо мной в своем "гнезде" сидел стрелок - радист.

Я видел только его унты.

     От нечего делать я смотрел в иллюминатор. Набрав высоту, мы летели выше

облаков. Казалось, что над нами  сверкали  белизной нетронутые снега.  Здесь

светило солнце, в безмятежном сиянии покоились сугробы. Моторы гудели ровно,

почти монотонно, вызывая дремоту...

     Но что это? Самолет как - то  странно  качнулся и начал  проваливаться.

Сидевший вверху стрелок - радист беспокойно заворочался.  Послышался стрекот

его пальбы из пулемета. Вниз посыпались гильзы. Запахло порохом.

     Видно,  нас  обнаружили  барражирующие  над  линией  фронта истребители

противника. Я  невольно вжался  в закуток между ящиками, надеясь,  что здесь

пули не зацепят меня, и с бьющимся сердцем ждал беспорядочного падения.

     Стрелок - радист перестал  отстреливаться. Дневной  свет в иллюминаторе

померк, все заволокла серая муть. "Вошли  в облака,  - догадался я. - Теперь

истребители не решатся преследовать нас, можно столкнуться".

     В облачной мути  мы летели минут пятнадцать. Затем в иллюминаторе опять

засиял солнечный свет, и  я увидел  внизу россыпь домов, широкую ленту реки.

Это  был Ленинград.  Сверху казалось, что он остался таким, каким был. Ничто

не  изменилось  в его контурах, только погасшими свечками торчали  заводские

трубы.

     Но  позже,  когда  с  аэродрома  на  автобусе  повезли  вновь прибывших

пассажиров, я увидел,  что окраинные улицы превратились в пустыри и огороды.

Многие  деревянные  дома были разобраны  и пошли на топливо, лишь кое  - где

одиноко среди черных грядок торчали кирпичные здания.

     Пешеходы попадались редко, и почти все они - мужчины и женщины - были в

военной форме. Неужели в городе совсем не осталось гражданского населения?

     На мосту  через Неву  в  гранитных полукружьях торчали  длинноствольные

зенитки, а возле них стояли зенитчицы в касках.

     Марсово поле  было  разделано  под огороды.  Здесь  виднелись  окопы  и

зенитные автоматы.

     В комендатуре  на  мое удостоверение личности  поставили  ленинградский

штамп,  который  часто  изменялся,  чтобы   лазутчики  противника  не  могли

воспользоваться   старыми   удостоверениями.   Теперь,    войдя   в   состав

ленинградского гарнизона, я мог свободно ходить по городу.

     Первым делом я, конечно, отправился по Садовой  улице на Невский. Когда

-  то  этот  перекресток у  Публичной  библиотеки  был  самым шумным.  Здесь

вереницами мчались легковые машины,  звенели  трамваи, сновали  троллейбусы,

автобусы, а  на панелях невозможно было пробиться  сквозь толпы пешеходов. В

центре  пересекающихся  улиц  стояли  самые  расторопные  и  сообразительные

регулировщики движения.  Сейчас  же  перекресток  выглядел  пустынным,  лишь

изредка пробегали грузовики,  которым прежде запрещено  было показываться на

Невском, да тихо полз обшарпанный  трамвай, с разбитыми стеклами, посеченный

осколками.  Пешеходы  деловито  шагали  по  менее  опасной  при  артобстреле

стороне.

     Развороченная  крыша Гостиного двора и его закопченные стены напоминали

о  бушевавшем здесь  пожаре. Витрины  знаменитого Елисеевского магазина были

заколочены досками, из - под которых сыпались опилки.

     Без клодтовских  коней сиротливым казался Аничков  мост через Фонтанку.

Скульптуры сняли еще в первую  военную  осень и зарыли  поблизости,  в  Саду

отдыха.

     Неожиданно  начался  артиллерийский  обстрел. Снаряд,  пролетевший  над

Невским, с грохотом разорвался в районе Конюшенной площади. Минут через пять

просвистел второй снаряд.  Его взрыв прогремел в другом  месте -  где - то у

Московского вокзала.

     Я повернул к каналу Грибоедова. Надо было засветло попасть домой.

     - Вот ведь гады, опять по нервам бьют, - сказал артиллерист, перешедший

со мной на менее опасную сторону проспекта.

     - Как это по нервам? - не понял я его.

     - Дают по выстрелу из  орудий разных батарей, чтобы трудней было засечь

их. Только население  терроризируют:  невозможно предусмотреть,  куда упадет

следующий снаряд. Всюду его жди...

     Наш  "недоскреб"  -  так  называли  дом  на канале  Грибоедова,  где  в

надстроенных  этажах  жили писатели, - внешне  выглядел нетронутым, хотя  из

писем я знал, что в него попало два снаряда.

     Поднявшись  по крутой лестнице на  пятый этаж, я по темному коридору на

ощупь добрался до своей двери. Ключ (я его носил с собой всю войну) долго не

проворачивался  в  замке.   Но  вот  наконец  послышался  щелчок,  и   дверь

отворилась.

     Электричество  не  зажглось.  Дневной свет проникал лишь в щели фанеры,

которой были заколочены окна. Я прошел в свой кабинет и распахнул окно.

     Мне думалось, что я увижу захламленное, затянутое паутиной логово, но в

комнате сохранился довоенный порядок.  Только слой пыли  покрывал письменный

стол, лампу,  чехол  пишущей машинки  и  кресло. И на полу катались  крупные

клубки тополиного пуха.

     "Как  он проникал сюда? - не мог  понять я. - Ага, вон в то отверстие у

нижнего  края фанеры, где  отломился уголок. Значит,  сюда  задувал ветер  и

свободно гулял по комнате".

     Неожиданно над  моей головой послышался щебет.  На книжной полке  сидел

крохотный воробышек и  что - то сердитое  выговаривал  мне на  своем  языке.

Видно, требовал,  чтобы  я немедля  закрыл окно  и покинул помещение,  давно

занятое им.

     - Как же ты уцелел, воробышек? - изумился я.

     Воробей  не   пожелал  мне  отвечать.  Растопырив  крылышки,  он  боком

передвигался по краю полки, готовый защищать свое жилье.

     Я покрошил ему хлеба на стол и сказал:

     - Клюй, братец, вволю. Придется,  видно, нам вместе жить.  Но чем же ты

питался в голодную пору?

     Тут я приметил, что отставшие у пола обои сильно издырявлены.

     -  Э!  Да ты,  брат, сообразительный,  -  невольно вырвалось  у меня. -

Значит, в  трудные дни  клейстер выклевывал? Молодчина. Спасибо, что  выжил!

Нам, ленинградцам, нельзя отчаиваться.

     Воробышек уже не обращал  на  меня внимания. Слетев на  стол,  он жадно

клевал  крошки  хлеба.  Вскоре  к нему присоединилась еще одна  серая птаха,

влетевшая в окно.

     -  О,  да вы тут всей  семьей обосновались! Если  вас  много  -  мне не

прокормить.

     Я вытащил из чемодана  электрический фонарик, сходил в кухню и отвернул

водопроводный  кран.  Он засопел  и  выпустил струйку  заржавленной воды.  Я

дождался, когда вода очистится, наполнил ею блюдечко и принес птахам. Но они

пить не стали, ведь внизу был полноводный канал.



Размер файла: 684.06 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров