Заказ работы

Заказать
Каталог тем
Каталог бесплатных ресурсов

Холодные берега. С. Лукьяненко

Плеть в руках надсмотрщика казалась живой. Она то спала, прикорнув на мускулистых, поросших курчавым рыжим волосом руках, то лениво потягивалась, едва не касаясь плеч каторжников, то, рассвирепев, начинала бросаться из стороны в сторону, посверкивая крошечным медным наконечником.

И лицо надсмотрщика, всегда скучное и безучастное, будто говорило — это не я, не я, без обид, ребята! Она, она — что хочет, то и творит...

— Ну, разбойнички, душегубцы... бунтовать будем?

Нестройный хор голосов ответил что нет, никак не собираемся. Надсмотрщик выдавил улыбку:

— Хорошо, радуете старика...

Для надсмотрщика он и впрямь был стар — лет сорок, пожалуй. Редко до таких лет доживают на его работе — кого придушат цепью, кого затопчут ногами, а кто и сам уйдет, подкопив деньжат, от греха подальше. Лучше уж маршировать в строю, или бродить по ночным улицам в худой кирасе стражника, чем иметь дело с десятком-другим готовых на все негодяев.

Но этот, с укоренившимся прозвищем Шутник, был слишком осторожен, чтобы попасть в руки отчаявшегося, и достаточно умен, чтобы не злить без нужды весь этап. Велик ли труд — разобраться, кто виноват, прежде чем пустить в ход плеть, или прикрикнуть на кашевара — чтобы из недоворованных остатков провианта сумел сготовить что-то съедобное?

А нет... не каждый это понимает. Вот и вспыхивают в трюмах кораблей такие безумные бунты, после которых растерянные офицеры и следов не находят от свирепых, здоровенных бугаев. И остается одно — вешать каждого третьего, хоть и это угомонит каторжников лишь на время.

— А ты, Ильмар? Еще не разобрался с замками?

Тяжелая рука опустилась мне на плечо. Ох, здоров Шутник! Не хотел бы я его рассердить — даже без цепей.

— Что ты, Шутник. Не по зубам они мне.

Надсмотрщик, нависший над моей койкой — почетной, носовой, с одним только соседом, — осклабился.

— Это верно, Ильмар... верно. Только у тебя за зубами еще и язык есть. А? Может, есть у тебя Слово, а на то Слово — связка ключей прицеплена?

На миг его глаза стали жесткими, буравящими. Опасными.

— Будь у меня Слово, Шутник, — тихо сказал я, — не болтался бы вторую неделю в этой вони.

Шутник размышлял. Потолок в трюме был низкий — чего уж тут, зачем для каторжников стараться, и он невольно горбился, чтобы не задеть болтающийся прямо над головой фонарь.

— Тоже верно, Ильмар. Значит, судьба твоя — дерьмо нюхать.

Он наконец отошел, и я перевел дух.

Дерьмо — не беда. И не такое терпели. Другое дело — рудничную вонь нюхать, вот от нее можно и вовсе дышать разучиться.

Надсмотрщик вышел, повозился с засовом, и забухал сапогами по трапу. Трюм сразу ожил. Шутник не из тех, кто делает вид, что уходит, а потом подслушивает под дверью.

— Куда колоду дел, Плешивый? — заорал Локи, карманник, залетевший на каторгу по какой-то злой усмешке судьбы. По всем законам полагалась ему разве что хорошая плеть, да может, еще отсечение пальца. А вот нет — не приглянулся судье, или вспомнил тот подружку, которой на базаре карманы обчистили — и все. Плыви к Печальным Островам, надейся, что молодость поможет протянуть три отмеренных года. Впрочем Локи не унывал — такие никогда не унывают. Свое прозвище в честь древнего северного бога проказ он получил не зря...

— А ты поищи, ты же у нас мастер, — хмуро отозвался Плешивый, мелкий чиновник, угодивший к нам за казнокрадство. Все ясно, сегодня не его масть...

В дальнем углу Волли-сладкоголосый затянул прерванную появлением надсмотрщика песню. Длинный язык довел его до каторги, но выводов он из того не сделал. Что говорить, третий раз сажают, а Волли честно вкалывает полгода — больше за крамолу не дают, и принимается за старое.

— Сборщик сказал — новый налог,

Что ж, заплачу, я отвечал...

Голос у него был и впрямь хорош, и дерзости хватало, но вот больше ничего за душой певец не имел. Наверное, ему рукоплескали в селах и кварталах ремесленников... впрочем, он иной славы и не искал. Я лениво слушал про то, какой именно продукт герой песенки собрал в большую корзину, за что этот продукт выдал, и как оплошал тупой сборщик налогов, вывалив содержимое корзины в общий воз с податями.

Пел бы лучше чужие песни, дурак... Про любовь, про лунную дорожку на воде, про потаенное Слово. Жил бы безбедно, и людей бы радовал.

— Новую! — завопил Локи. Ему сегодня везло. Может виной был фарт, а может ловкие пальцы. Интересно, на что играют — на пайку, на дежурство, на интерес?

— Хватит, — глядя в покачивающийся деревянный потолок, сказал я. Потолок поскрипывал — кто-то ходил по палубе. — Наигрались. Спать пора.

— Ильмар, да ладно тебе... — неуверенно начал Локи.

— Хватит, я сказал!

Командовать двумя десятками балбесов мне особенно не улыбалось. Но пришлось этим заняться — иначе власть в трюме держал бы Славко-дубина, самый натуральный душегуб, пойманный прямо у свежего трупа. Сто кило мускулов и костей, и чуть-чуть мозгов под крепким лбом. Я от души надеялся, что в рудниках его случайно придавит груженной вагонеткой. Сам бы поспособствовал, вот только нет у меня желания под землю лезть.

Значит — завтра придется изворачиваться. Ловчить, убегать, таиться. Доказать, что не зря слыву самым ловким вором во всей Державе. Из шахты не очень-то убежишь — вся надежда на короткий путь из порта в горы.

Надо выспаться...

Я встал и затушил фитиль в фонаре. Запахло горелым маслом. В темноте сразу стал слышен плеск волн за бортом, будто слух обострился. Поскрипывали койки, кое-кто торопливо бубнил положенные вечерние молитвы Искупителю, Волли вполголоса допевал песню — не умел он останавливаться посередине, я даже и окликать его не стал.

— А вот у меня однажды была девка... — Славко затянул обычную вечернюю историю. На каторге о женщинах лучше не говорить — к концу второй недели народ распаляется, и начинаются непотребства. Но Славко я не перебивал — все его истории были такие тупые и тошнотворные, что действовали лучше лекарского брома, который положено было добавлять в наше пойло. Распалялся от них только сам Славко, причем так лихо, что на второй день я посоветовал Шутнику поменять народ на койках. Теперь рядом со Славко-дубиной лежал молчаливый здоровенный верзила из какой-то, еще древними богами забытой, руссийской деревеньки. Как попал в Державу, где научился разговору, за что на каторгу угодил — не знаю. Парень он был неплохой, а мускулами — еще покрепче Славко. Кажется, дома кузнецом был. Одна беда — очень уж инертный, погруженный в свои мысли. За себя-то постоит, а вот народ в порядке не удержит. Мальчишку, который поначалу оказался рядом с душегубом, я от греха подальше поместил на койку над своей — хоть и есть у старшего по этапу право жить с комфортом, но так оно спокойнее будет. И кажется, в тот миг и посмотрела на меня Сестра-Покровительница с заоблачных высот... верно я сделал, ох как верно.

— А на третий день, когда поставили ее свинарник чистить, я и подошел, вроде как невзначай... — захлебываясь, бубнил Славко. — Юбки-то она задрала выше колен, чтоб не извозить, а я как подкрадусь...

— Как про женщин говоришь! — с тоской и глухой яростью воскликнул верзила-кузнец. Это у него было больное место, видно в диком краю до сих верховодили бабы — и душегубу приходилось постоянно выкручиваться.

— Как? — с наивной звериной хитростью спросил Славко. — Хорошо говорю! Красивая была баба!

— Женщина!

— Ну, женщина... Юбки, говорю, задрала...

— Нельзя так говорить!

— Почему ж нельзя? — искренне поразился Славко. — Ноги у нее красивые были. Морда...

— Лицо!

— Лицо, лицо... Лица — никакого, а ноги — да! Можно ведь говорить — что женщина красивая?

— Можно, — поразмыслив сказал кузнец. — Это — хорошие слова.

— А что мор... лицо у нее красивое?

— Можно...

— А что ноги красивые?

— Тоже можно... — растерянно признал кузнец.

— Так я и говорю, ноги у нее — во! Я сзади-то подкрался, да и шлепнул... любя. Она как растянулась, для вида сердится, а сама мор... лицо протирает, и улыбается!

Захихикал Плешивый, видно для городского чиновника первобытный идиотизм Славко был очень забавен. Чувства юмора он не терял, не без оснований надеясь пересидеть два отмеренных года на непыльной работке счетовода. Проблем с ним оказалось куда меньше, чем ожидал, и потому я Плешивого немножко оберегал от опасностей.

Кто-то из каторжников, в очередной раз обманутый в лучших ожиданиях, смачно плюнул. Спросил:

— Что у тебя, Славко, все истории про то, как баба в грязь падает... или еще куда похуже?

— Да нравится мне, когда ба... женщина к матушке-земле поближе, — чистосердечно признался душегуб. — Самое оно...

— Ладно, всем спать! — я счел за благо вмешаться. Кузнец мог все же воспринять слова душегуба оскорблением для женского пола и придушить дурака прямо в койке. Дело-то, конечно, хорошее, но не корабле же! Шутник так бедолагу отделает — кровью харкать будет...

— Не прав ты, Ильмар, ой не прав! — хитренько, как ему казалось, произнес Славко. — Ребятам байку послушать интересно, а ты командуешь.

Но поддержки он не нашел. Никого уже его байки не развлекали. Ха... под старшего копать пытается. Не с его умишком...

— Заткни пасть! — гаркнул я, и кузнец охотно добавил:

— А то я заткну! Неправильно ты говоришь, сердцем чую!

Душегуб мгновенно заткнулся, и наступила благодатная тишина. Скрипели койки, порой прогибалась под чьими-то шагами палуба, стучали в борта волны. Суденышко маленькое, для быстрого тюремного клипера полного этапа не набрали. Потому и плыли так долго.

Я лежал, кутаясь в куртку, иногда машинально разминая пальцы — словно собирался немного поколдовать над замком. Тьма была кромешная — огонек паршивого фитиля давно дотлел, а иллюминаторов нам не положено. Спать бы и спать... вот только нельзя.

Или мне начала по ночам мерещиться всякая чушь, или...

Вот!

Нет, не показалось!

Я услышал, как надо мной едва-едва слышно звякнул металл. И пусть другие посчитают, что это гремит бронзовая цепь — уж я-то знаю, какие звуки издает замок, когда в нем пытаются ковыряться куском стали.

Весь расслабившись, я лежал, и мысленно шептал благодарения Сестре-Покровительнице. Не оставила в беде глупого братца, не загнала под землю на семь нескончаемых лет! Сестра, как вернусь на Солнечный берег — приду в храм, упаду в ноги, ступни мраморные целовать буду, пять монет на алтарь положу — хоть и знаю, ни к чему ей деньги, все в карман священника попадет. Спасибо, Сестра, послала удачу мне, неумелому!

Ай да мальчишка!

Пронес, пронес на корабль с этапом железо!

И где только прятал — досмотрщик ведь был умелый, в такие места заглядывал, что и вспомнить противно. А все равно — пронес!

Целую неделю я трюм проверял, нет ли подарочка от прежнего этапа, нет ли случайного гвоздя в досках, за всеми приглядывал — только на пацана внимания не обращал. Не знал, в ком моя удача!

Да и кто бы знал?

Мальчишка как мальчишка, едва вошел в возраст, чтобы по эдикту "Об искоренении младенческого злодейства" на каторгу загреметь. То ли карманы кому-то важному обчистил, то ли в дом залез — молчаливый оказался паренек, сам ничего не рассказывал, а расспросы я первым делом пресек — не положено!

Может проглотил железяку загодя? Нет, не мог, первые три дня я глаз не спускал с параши, все следил, не роется ли кто в своем дерьме.

Значит и впрямь — Сестра удачу послала.

Кто-то вскрикнул сквозь сон, может шахту представил, может свои же делишки вспомнил, и звяканье надо мной стихло. Ничего, дружок, ничего. Теперь дождусь.

...И все-таки — как он пронес с собой железо?

Порода — вот что меня должно было насторожить. Чувствовалась в мальчишке порода, лицо тонкое, черты правильные, взгляд упрямый, твердый. Такие по базарам не промышляют. Чей-то незаконный сынок, наверное. Кто-то его на каторгу отправил, а кто-то и помог. Дал на карман Шутнику, тот и забыл про уставы, пронес отмычку, вложил мальчишке в руку.

Только так, а не иначе.

Тишина давно уже устоялась, а пацан все таился. Наконец — скрипнуло железо. И в тот же миг я соскочил с койки, беззвучно, цепь рукой зажимая, чтоб не гремела.

Но мальчишка услышал. Дернулся, но поздно — схватил я его за руку, лежащую на замке, прижал, прошептал вполголоса:

— Тихо, дурак!

Он замер.

А мои пальцы разжали ладонь, проверили — ничего.

Я осторожно выпустил цепь, и уже двумя руками провел по узкой койке, все надеясь, что пальцы почувствуют холод металла.

Ничего!

Я ощупал замок, обыскал нары — и под мальчишкой пошарил рукой, и вокруг, потом его самого ощупал — спал он, как все, в одежде, и мог, чем черт не шутит, спрятать отмычку в карман или за пазуху.

Пусто.

— Что вы делаете! — тихо возмутился мальчишка. И вот это он сделал зря. Если бы за собой не чувствовал вины, и заподозрил плохое, то стал бы сейчас кричать. Раз таится...

— Уберите лапы! Я кричать буду!

Поздно, поздно. Сообразил, что неправильно себя ведет, но поздно... Я стоял, держа мальчика за руки и лихорадочно соображая. Он пока не дергался, ждал.

И вот когда я почти уж уверился, что перетрусивший пацан сглотнул отмычку, и ничего теперь не поделать — не вспарывать же ему живот, как волку из сказки, и не сажать на парашу — утром к островам подойдем, ничего он уже не высидит... — тут-то Сестра-Покровительница вновь на меня посмотрела. Головой покачала, глядя как я, недотепа, в руках ответ держу, а ничего не понимаю, вздохнула, да и послала просветление.



Размер файла: 1.39 Мбайт
Тип файла: doc (Mime Type: application/msword)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров