3

 

ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ  ИССЛЕДОВАНИЯ

 

МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЙ ЛИБЕРАЛИЗМ В ПСИХОЛОГИИ

 

А.В. ЮРЕВИЧ

 

Рассматриваются основные особенности методологического состояния психологической науки, обычно характеризуемого как ее перманентный кризис. По мнению автора, когнитивные основания для того, чтобы считать психологию находящейся в состоянии кризиса, отсутствуют, а представление о ней как о не похожей на «хорошие», точные науки, производно, во-первых, от неверного образа этих наук, во-вторых, от недооценки ее собственных возможностей. Выдвигается концепция «методологического либерализма», побуждающая к пересмотру традиционного виґдения настоящего, прошлого и будущего психологии. Основные положения этой концепции состоят в признании соперничающих психологических теорий равно достоверными, в равноправии различных уровней психологического объяснения и т.п.

Ключевые слова: кризис, рационализм, позитивистское перенапряжение, методологические «комплексы», методологическая терапия, закон, теория, парадигма, детерминизм, уровни объяснения.

 

1. ПЕРМАНЕНТНЫЙ КРИЗИС

 

Одна из главных особенностей методологического самосознания психологов, сопровождающая их науку с момента ее официального рождения, состоит в перманентном ощущении кризиса. В качестве основных симптомов этого кризиса обычно указываются следующие:

· отсутствие единой, общеразделяемой теории;

· разобщенность на психологические «империи», такие как когнитивизм, психоанализ, бихевиоризм и т.п., каждая из которых живет по своим собственным законам;

· отсутствие универсальных критериев добывания, верификации и адекватности знания;

· некумулятивность знания, объявление каждым новым психологическим направлением всей предшествующей ему психологии набором заблуждений и артефактов;

· раскол, или, как о нем говорит Ф.Е.Василюк, «схизиз» между исследовательской и практической психологией — ситуация, когда «психологическая практика и психологическая наука живут параллельной жизнью как две субличности диссоциированной личности» [5; 26];

· расчлененность целостной личности на ведущие какое-то странное самостоятельное существование память, мышление, восприятие, внимание и другие психические функции;

· существование всевозможных «параллелизмов»: психофизического, психофизиологического,

 

4

 

психосоциального, — которые психология осознает как неразрешимые для нее, говоря словами Т.Куна, «головоломки» [9].

Разумеется, перечисление симптомов того состояния, которое считается кризисом психологической науки, можно продолжать и далее, но, наверное, и упомянутых уже достаточно для характеристики ее методологического самоощущения. Однако наиболее остро психологи переживают даже не сами эти симптомы, а отсутствие прогресса в их устранении: оценки методологического состояния психологии, которые давались У.Джемсом или Л.С.Выготским, ничем не отличаются от его современных оценок. Так, под словами У.Джемса о том, что «психология напоминает физику догалилеевского варианта: нет ни одного общезначимого факта, ни одного общеразделяемого обобщения» (цит. по: [14; 17]), сказанными им более века назад, наверняка подпишется любой современный психолог. А отсутствие прогресса в преодолении кризиса воспринимается как отсутствие прогресса психологической науки вообще.

В последние десятилетия ситуация не только не смягчилась, но, напротив, усугубилась, поскольку к перечисленным симптомам добавился еще один — кризис рационалистической психологии. Он проявляется в полной легализации (и институционализации) парапсихологии, в появлении откровенно мистических школ и направлений, в распространении таких экстремальных вариантов гуманистической психологии, как психология души, или христианская психология, и т.п. В основе этого явления лежат две причины — «внешняя» и «внутренняя» (по отношению к психологии), а именно общий кризис рационализма в современном мире и «позитивистское перенапряжение» самой психологии (см.: [19]). Общий кризис рационализма, симптомы которого хорошо известны каждому, кто читает газеты и смотрит телевидение, охватил всю западную цивилизацию1(восточную он не охватил лишь потому, что она никогда не была рационалистичной), и, как ни парадоксально, рационалистическая наука внесла в него свою лепту (см.: [20]). А «позитивистское перенапряжение» психологии выражается в ее неспособности следовать позитивистским стандартам, оформившимся в результате неадекватного обобщения опыта естественных наук.

Позитивистские стандарты базируются на шести основных мифологемах:

· научное знание базируется на твердых эмпирических фактах;

· теории выводятся из фактов (и, следовательно, вторичны по отношению к ним);

· наука развивается посредством постепенного накопления фактов;

· поскольку факты формируют основания нашего знания, они независимы от теорий и имеют самостоятельное значение;

· теории (или гипотезы) логически выводятся из фактов посредством рациональной индукции;

· теории (или гипотезы) принимаются или отвергаются исключительно на основе их способности выдержать проверку эмпирическим опытом [29].

Проекция этих мифологем на психологию порождает культ математики, манию исчисления корреляций2, стандартную

 

5

 

структуру научных статей, построенную по схеме «теория ® гипотеза ® эксперимент», и т.п. Причем сами психологи, подобно мольеровскому мещанину, говорящему прозой, но не знающему об этом, не привыкли задумываться над смыслом всех этих процедур, считая их само собой разумеющимися и выражающими естественные (но на самом деле не только не естественные, но и не естественнонаучные) правила научного познания.

Едва ли найдется хоть одна работа, в которой обосновывался бы смысл подобных процедур. Вместе с тем они, безусловно, имеют смысл (бессмысленные процедуры в науке отсутствуют), причем многослойный — конвенциональный, символический и гносеологический, и такой прием, как экспликация их скрытого смысла, во многом содействует выявлению имплицитных оснований психологического исследования. Так, конвенциональный смысл подсчета корреляций состоит в соблюдении соответствующих конвенций, нарушив которые трудно опубликовать статью или защитить диссертацию (исключения делаются только для маститых психологов: их статус дает им право на жанровые вольности), символический — в имитации тех исследовательских приемов, которые считаются характерными для естествознания. Гносеологический же смысл исчисления корреляций заключается в том, что с их помощью психология пытается нащупать те самые общие законы, которых ей остро не хватает, основываясь на имплицитном допущении о том, что корреляции, указующие на точечные причинно-следственные зависимости, по мере их накопления сольются в эти законы.

Подобное ожидание утопично. И дело даже не в том, что за корреляциями могут стоять всевозможные артефакты, а не истинные причинно-следственные связи, и не то, что, как подсчитал У.Торнгейт, в психологическом исследовании практически невозможно учесть более шести линий влияния на изучаемый объект [28], а в том, что выявленных корреляций как единичных линий влияния всегда будет принципиально недостаточно для того, чтобы они слились в общую связь. На любое событие влияет практически неограниченное количество факторов, и для выявления общих закономерностей необходим не их перебор, а прямо противоположное — абстрагирование от всех связей, кроме одной, т.е. тот самый прием, который в естественных науках известен как идеализация.

Здесь можно предложить читателю провести мысленный эксперимент, представив себе, что произошло бы, если бы, скажем, И.Ньютон попытался открыть закон всемирного тяготения принятым в психологии способом — путем исчисления корреляций. «Реальные яблоки никоим образом не являются ньютоновскими. Они обычно падают, когда дует ветер», — справедливо констатирует К.Поппер [16; 192]. К этому можно добавить — и тогда, когда кто-то трясет яблоню. Именно эти два фактора, наверняка, оказались бы наиболее значительно коррелирующими с падением яблок, и И.Ньютону пришлось бы объяснить это явление силой ветра и силой человека, а не силой земного притяжения. А если бы и другие физики действовали таким же образом, человечество вообще не открыло бы закон всемирного тяготения3.

 

6

 

Примерно такой же результат дают и другие позитивистские ритуалы психологии, попытки бессмысленного соблюдения которых и порождают ее «позитивистское перенапряжение». Это «перенапряжение», правда, несколько ослабляется «теневой методологией», явившейся естественной реакцией на недостижимость позитивистских стандартов. Основные проявления «теневой методологии» — традиции формулировать гипотезы post factum, когда исследование уже проведено; выводить их из полученных данных, а не из теорий; отбирать лишь «удобные» эмпирические данные и т.п. — хорошо известны любому психологу. Они и в самом деле облегчают ему жизнь, делая позитивистские императивы, как и большинство норм науки, описанных Р.Мертоном [25], знаемыми, но не соблюдаемыми, на практике оборачивающимися своими антиподами — антинормами [26]. Тем не менее «позитивистское перенапряжение» психологии даже в условиях его амортизации «теневой методологией» непосильно для нее, а ее разочарование в позитивизме проецируется на рационализм в целом, постепенно делая психологию мало похожей не только на «благополучную», но и вообще на рационалистическую науку, сближая ее с, казалось бы, давно побежденной, но неожиданно воспрявшей соперницей последней — паранаукой. И не случайно в современном массовом сознании психология теснейшим образом ассоциирована с парапсихологией, а парапсихологи обычно являются по совместительству магистрами белой или черной магии.

 

2. МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ «КОМПЛЕКСЫ» ПСИХОЛОГИИ

 

В основе кризисного самосознания психологии, которое подтолкнуло ее на позитивистский путь развития, лежит сравнение с «благополучными» (но не в современной России) естественными науками, как правило, имеющее результатом «комплекс» непохожести на них и прочие методологические «комплексы». Подобный продукт сравнения создается, во-первых, неадекватным образом естественных наук, во-вторых, неоправданно уничижительным образом самой психологии.

Неадекватный — порожденный позитивизмом — образ естественной науки выглядит архаично и разрушен с двух сторон — со стороны философской методологии науки и со стороны социологии науки4, к которым можно добавить и третьего «разрушителя» — психологию науки (см.: [2]), продемонстрировавшую, что образ ученого, предполагаемый позитивистскими мифами о науке, является «сказочным», а то и вообще «карикатурным». Но в связи с методологическими «комплексами» психологии важно даже не то, что в естествознании существует практически все, что она воспринимает как свои личные недостатки (факты «создаются» теориями и подгоняются под них; любая теория получает эмпирические подтверждения; теории «спасают» себя с помощью различных аd hock построений; познание начинается отнюдь не с эмпирического опыта и вообще от него

 

7

 

мало зависимо и т.п.), а ряд ее более принципиальных характеристик.

Основные различия между психологией и естественными науками обычно видятся, во-первых, в хаотичном состоянии психологического знания — его неупорядоченности, некумулятивности и т.п., во-вторых, в различии систем объяснения, в-третьих, в дефиците практических возможностей психологии, в-четвертых, в недостатке ее прогностических возможностей, т.е. в сферах проявления основных функций науки (см. об этом [11] и др.) (все прочие различия производны от этих четырех).

Принято считать, что естественные науки выявляют общие законы, и именно поэтому выстраиваемое ими знание — стройное и упорядоченное, в то время как психология лишь накапливает артефакты или, в лучшем случае, занимается систематизацией нашего феноменологического опыта, а эта систематизация весьма далека от собственно научного знания. Соответственно, главное различие систем объяснения видится в том, что если в естественных науках преобладают объяснения подведением под общий закон, то в психологии, как и в других гуманитарных науках — либо телеологические объяснения, либо — объяснения путем перечисления разнообразных влияющих на объясняемое событие факторов и его антецедентов, т.е. событий, предшествовавших ему во времени, которое всегда неполно, поскольку все повлиявшие на него факторы неисчерпаемы, а цепь предшествовавших событий может быть разворачиваема до бесконечности.

Но, во-первых, как показал известный финский логик Г.Х. фон Вригдт, любое телеологическое объяснение всегда может быть переведено в каузальную форму. Так, даже с помощью простой переформулировки вопроса, на который отвечает объяснение, можно изгнать из него «дух телеологии» [8; 185], заставив его звучать не телеологически («для того, чтобы»), а каузально («потому, что»). Наиболее типичны в этом плане генетические объяснения, демонстрирующие, как целесообразные типы поведения (телеологическое объяснение) формируются исторически (каузальное объяснение), а их наиболее характерным примером служит теория Ч.Дарвина. Во-вторых, любое психологическое объяснение может быть переформулировано в объяснение через законы, а любое психологическое явление — подведено под них. Так, неспособность обычного человека, не обладающего памятью С.В.Шерешевского, сразу же запомнить, скажем, десять единиц информации объясняется тем, что объем непосредственной памяти выражается небезызвестной формулой 7±2, а, скажем, такое более «социальное» явление, как стремление человека побольше заработать, может быть объяснено на основе закона «все люди стремятся к максимизации своих выигрышей», являющегося одним из базовых постулатов теории «справедливости» [22]. В недавно вышедшей книге В.М.Аллахвердова [1] предпринята вполне удачная попытка представить всю ядерную часть психологического знания в виде системы законов, примеры которых стоит привести.

· Механизм сознания, столкнувшись с противоречивой информацией, начинает свою работу с того, что пытается исказить эту информацию или вообще удалить ее с поверхности сознания (закон Фрейда — Фестингера).

· Сохранение осознаваемого обеспечивается только путем его изменения (закон Джемса).

· Зона неразличения дифференциального признака сама является дифференциальным признаком, т.е. зависит от других признаков, испольуемых в опыте (закон Бардина).

· Чем менее вероятен предъявленный стимул или требуемая реакция, тем больше времени над этой ситуацией работает сознание (закон Хика).

· Любой конкретный стимул (объект) всегда появляется в поверхностном

 

8

 

содержании сознания в качестве некоего класса стимулов (объектов), при этом класс не может состоять из одного члена (закон классификации)5.

Конечно, может создаться впечатление, что подобные законы — «не настоящие», «не те», т.е. мало похожи на законы, которые раскрывает естествознание и на которые, соответственно, опирается естественнонаучное объяснение. Можно вычленить три вида различий между соответствующими видами законов. Во-первых, законы, которые выявляет психология, кажутся слишком тривиальными (например: все люди стремятся к максимизации своих выигрышей) и поэтому вообще не заслуживающими этого громкого имени. Во-вторых, любой психологический феномен практически невозможно объяснить подведением под какой-либо один общий закон, а, как правило, приходится прибегать к их комбинации. В-третьих, те законы, о которых идет речь в психологии и в других гуманитарных науках, довольно расплывчаты, всегда допускают исключения, действуют лишь при определенных условиях и в ограниченном диапазоне, что придает им «мягкую» форму. Если представить себе нечто подобное в естественных науках, то их законы формулировались бы примерно так: С=300000 км/с±50000 км/с — как в случае закона, выражающего объем непосредственной памяти.

Первое различие во многом производно от особенностей нашего восприятия. Представим себе некую фантастическую цивилизацию, где мыслящими «единицами» являются не люди, а, скажем, атомы. Наверное, законы атомной физики они воспринимали бы как тривиальное описание банальной для них реальности. Нашему же интеллекту соразмерна не атомная, а психическая реальность, и поэтому мы просто не замечаем многих психологических закономерностей, воспринимая их как тривиальности. Чтобы проиллюстрировать, что это — именно законы и очень важные, представим себе обратную ситуацию: на нашу планету высадились существа, ничего не знающие о нас. Любое обобщение нашего повседневного опыта, например, то, что мы стремимся к максимизации своих выигрышей и не любим проигрывать, наверняка прозвучало бы для них как важный закон, заключающий в себе ценную информацию о человечестве.

Помимо таких закономерностей, погруженных в наш обыденный опыт — традиционно главную опору, но одновременно и главную опасность научной психологии (см., например, [23] — и поэтому незаметных, существует немало законов, которые были открыты именно наукой, но при обстоятельствах, исказивших их дисциплинарную принадлежность. Так, открытия того, что субстратом нашей психики является головной мозг, а не сердце или селезенка, что психические процессы реализуются посредством электрохимических превращений и т.п., ничуть не менее важны, чем открытие, скажем, закона всемирного тяготения. Но психологи не придают им значения — возможно, потому, что они были сделаны представителями других наук.

Что касается второго и третьего различий между системами психологического и естественнонаучного, точнее, физического, объяснения, то они связаны с общей иерархией систем познания. Все существующие науки можно выстроить вдоль континуума, в основании которого находятся дисциплины, изучающие наиболее простые объекты: атомы, электроны и т.п., в его срединной части — науки, изучающие объекты средней сложности: молекулы, низшие животные, в верхней части — дисциплины, объекты которых наиболее сложны и имеют высокую, а иногда и практически

 

9

 

неограниченную, степень свободы: человек и общество. Вдоль этого континуума, помимо сложности изучаемых объектов нарастают также степень их свободы и индивидуальная изменчивость, мера отклонения от родового архетипа (рис.).

 

 

 

Рис. Континуум наук

 

Возрастание свободы означает, во-первых, возрастание количества влияющих на изучаемые объекты факторов и, соответственно, необходимость привлечения большего количества законов для их объяснения, во-вторых, большую вероятность отклонения каждого конкретного объекта от общих закономерностей. В силу первого обстоятельства объяснение в гуманитарных науках в принципе не может быть подведением под какой-либо один общий закон, а может быть только подведением под законы, потребное количество которых тем больше, чем выше сложность объясняемого явления. Вследствие второго обстоятельства при перемещении по континууму наук неизбежно изменяется статус самих законов: если у его основания они звучат как непреложные законы6, то уже в его срединной части — как более мягкие закономерности, которые допускают исключения, а у его верхнего полюса — как законообразные утверждения.

Три типа законов могут сосуществовать и в одной науке, ярким примером чего служит биология, которую психологи привыкли считать образцом для подражания, видя в ней, как и в физике, «хорошую», «благополучную» и достаточно «жесткую» науку. Если на нижних уровнях биологии — там, где изучаются клетки, для этого есть основания, то на ее верхних этажах ситуация иная: те общие связи явлений, которые биологи формулируют как законы, при некоторых обстоятельствах могут нарушаться. Например, в любой популяции находятся особи, которые ведут себя не так, как популяция в целом, скажем, нарушая вроде бы универсальный для всего живого закон самосохранения.
И очень симптоматичен случай Г.Менделя, который был вынужден подтасовать полученные им данные из-за того, что проводил опыты с ястребинкой — растением, не подчиняющимся открытым им, причем не эмпирическим, а теоретическим путем, законам. К подобным подтасовкам были вынуждены прибегать и другие корифеи науки — И.Ньютон, И.Кеплер, Г.Галилей и т.д. — и не потому, что были мошенниками, а вследствие того, что изучавшиеся ими индивидуальные объекты часто не вписывались в общие закономерности.

Тем не менее принято считать, что представители естественных наук всегда имеют дело с типовыми объектами, строго подчиненными общим законам, а психологи — с сугубо индивидуальными, что и мешает им открывать законы. Из этого выводятся и общие принципы

 

10

 

методологии двух видов науки, состоящие, например, в том, что биологу достаточно разрезать одного кролика, чтобы узнать, как устроено это животное, а психологам приходится изучать сотни испытуемых и считать нескончаемые коэффициенты корреляции.

Но и в данной своей точке образ естественных наук сильно искажен. Если атомы достаточно унифицированы, то уже камни, живые клетки, а тем более многоклеточные организмы заметно различаются по форме, величине и другим признакам. В результате на уровне человека мы сталкиваемся с тенденцией, которая затрагивает объекты всех наук, каждой из которых, включая физику или химию, приходится иметь дело с индивидуальными объектами и вычерпывать из их изучения общие закономерности. Это делается путем упомянутого выше абстрагирования от всегда существующих индивидуальных различий, равно как и от всегда уникальных условий, в которых изучается тот или иной объект. В результате изучаются не реальные, а искусственно усредненные и в природе не существующие объекты — такие, как абсолютно черное тело или абсолютно ровная поверхность. Здесь следует напомнить, что реальные яблоки не являются ньютоновскими. Но именно на абстракциях и зиждется наука, а те психологи, которые утверждают, что нельзя изучать любовь как таковую, а можно только любовь конкретного Ромео к конкретной Джульетте, или что существует целостная личность, психическое «недизъюнктивно» [4], а память, внимание, мышление и т.п. — это искусственные абстракции, конечно, правы. Действительно, все это — абстракции, а не реальность, но любая наука изучает только абстракции. И в этом плане симптоматичен пример все того же И.Ньютона, которого епископ Дж. Беркли критиковал за то, что тот ввел в изучение природы «оккультные качества», которых на самом деле не существует, — такие как «сила» и т.д. [16].

Таким образом, различия в системах объяснения, сложившихся в психологии и в естественных науках, во-первых, не так уж велики, во-вторых, порождены общей логикой познания, а не специфическими недостатками психологии, в-третьих, вообще во многом иллюзорны — производны от ошибочного образа естествознания.

 

3. «КОМПЛЕКС» ПРАКТИЧЕСКОЙ НЕПОЛНОЦЕННОСТИ

 

В обозначенную формулу можно вписать и другие отличия психологии от естественных наук, причем они порождаются не только когнитивными, но и социальными факторами. Зависимость науки от последних, с особой отчетливостью эксплицированная социологией науки, сейчас может считаться общепризнанной и общеизвестной. В ней существуют две системы взглядов на роль этих факторов. Согласно первой, происходящее в науке иногда зависимо от них, но только в том случае, если это «плохая» наука (как лысенковская биология). Согласно второй, так называемой сильной программе в изучении науки, любая наука, в том числе и «хорошая», зависима от социальных факторов, которые неизбежно проявляют себя не только в процессе познания, но и в самом научном знании (см.: [13] и др.). Общеизвестно и то, что, чем более «социален» объект науки, тем больше данная зависимость. В результате психология, объект которой очень даже «социален», вынуждена развиваться в условиях множества социальных же — этических и т.п. — ограничений, накладываемых на осуществляемый ею познавательный процесс и более жестких, чем в большинстве других наук, что замедляет развитие и практическое использование психологического знания. Можно, например, предположить, что, если бы психолог мог так же свободно вторгаться в человеческий мозг, как физик — в физическую,

 

11

 

а химик — в химическую реальность, то психология уже была бы мало отличима от естественных наук.

Сильная зависимость психологии от социальных факторов — аналогичная той, которая была эксплицирована «сильной» программой в социологии науки — ответственна также за особенность, которая лежит в основе одного из ее главных «комплексов» — «комплекса» практической неполноценности. Принято считать, что академическая (исследовательская) психология непрактична, а практическая — ненаучна, т.е. это уже совсем другая психология, да и практические возможности последней невелики и уж во всяком случае несопоставимы с практическими возможностями, скажем, физики.

В данной связи следует отметить, что при оценке практических возможностей психологии точка отсчета вновь неоправданно сдвинута — и опять на идеализированный образ естественных наук. Результаты практического воплощения естественнонаучного знания не так уж однозначны: самолеты падают, орбитальные космические станции выходят из-под контроля, атомные электростанции взрываются — и не только из-за чьего-то головотяпства, но и потому, что не все можно предусмотреть, а знание, полученное в процессе изучения «абсолютно идеальных» объектов, не всегда применимо к их реально существующим аналогам.

Параллельно с преувеличением практических возможностей естественных наук, как правило, совершается ошибка и на другом полюсе — явно занижаются практические возможности психологической науки, заключенные даже не в так называемой практической психологии, а, во-первых, в том знании, которым обладает исследовательская психология, но не может его применять в силу различных социальных ограничений, и во-вторых, в том психологическом знании, которым обладает почти каждый.

Приведем два примера.

 

· Одним из важных открытий психологической науки служит установление того факта, что за агрессивное поведение ответственны лимбические структуры головного мозга, и если бы психологам было позволено делать то, что хирург делает с больным или химик с реактивами, — физически манипулировать с этими структурами, преступности и войн, скорее всего, уже не было бы. Подобные способы воздействия человечество ассоциирует с самыми мрачными страницами своей истории и вряд ли когда-либо (тут, правда, уместно вспомнить знаменитое кредо Джеймса Бонда: «никогда не говори «никогда») допустит. Однако невозможность использовать потенциально существующие практические возможности нельзя отождествлять с их отсутствием, объявляя науку, которая ими обладает, «непрактичной».

· Любой тиран хорошо контролирует — до поры до времени, конечно, — своих подданных и делает это на основе психологических закономерностей, используя психологические последствия страха, наказаний и т.д. То же самое, в принципе, можно сказать и обо всех прочих случаях манипулирования человеческим поведением: в семейных и дружеских взаимоотношениях, в отношениях начальников с подчиненными, в воспитательных и перевоспитательных учреждениях и т.п. Подобный контроль трудно разлучить с психологическим знанием — по крайней мере, со времен средневековья, когда физические наказания были заменены на психологические, основанные на психологическом страдании (длительные тюремные заключения и др.). Но психология как наука не может объявить безусловно психологические закономерности, знание которых приносит огромный практический эффект, «своими», ибо открыты они были задолго до нее и прочно закреплены в обыденном опыте. Словом, опять возникает описанная выше ситуация принижения возможностей психологии из-за кажущейся тривиальности соответствующих законов.

 

Описанная схема рассуждений применима и к прогностическим возможностям психологии. Здесь точка отсчета тоже вынесена в сферу идеального, а о реальных прогностических возможностях точных наук свидетельствуют всегда неточные метеорологические прогнозы.

 

12

 

Тут опять полезно обратиться к К.Попперу, который настаивает на том, что в природе существуют «объективные неопределенности», обусловленные отнюдь не недостатком наших знаний о ней, добавляя, что «детерминизм попросту ошибочен: все его традиционные аргументы увяли, индетерминизм7 и свобода воли стали частью физических и биологических наук» [16; 187]. По его мнению, со времен формирования квантовой физики (можно добавить — и вообще «неклассической», в терминах В.С.Степина [15], науки) стало ясно, что мир — это не «каузальная машина», в нем доминируют не строго каузальные связи, а общие предрасположенности, каузация же — это лишь частный и очень редкий случай предрасположенности, вероятность которой равна единице [16; 189].

Предвидеть поведение многомиллионного народа на целый век вперед иногда проще, чем предсказать погоду на следующий день, и разница здесь — не в достоверности прогнозов, а в том, считается ли основа их построения собственно научным знанием, что весьма условно и относительно. Хотя и с приданием соответствующему знанию статуса собственно научного, в том числе и сформулированного в виде законов, тоже проблемы нет. Г.Х. фон Вригдт, например, демонстрирует, как «закон больших чисел», или «уравнивание случайности», позволяет «предсказывать макрособытия с высокой степенью точности» [8; 189], не преминув назвать данный закон «естественным», т.е. тоже растворенным в обыденном опыте. По его мнению, «этот закон каким-то образом согласовывает индетерминизм индивидуального поведения с детерминизмом коллективного». Впрочем, насчет индетерминизма, а следовательно, непредсказуемости индивидуального поведения тоже можно поспорить: то, что включенный в розетку электрический утюг нагреется (физический прогноз), не более очевидно, чем то, что его примение распространенным в современной России образом принесет ожидаемые результаты (психологический прогноз).

 

4. МЕТОЛОГИЧЕСКАЯ ТЕРАПИЯ

 

Все сказанное позволяет сделать утешительный для психологии вывод: она не имеет сколь-либо принципиальных отличий от естественных наук, и когнитивные основания для вынесения ей тяжелого диагноза — о том, что она находится в глубоком кризисе, — отсутствуют. Основания же для этого — преимущественно психологические: психология, не имея принципиальных методологических отличий от других наук, обладает специфическим и неадекватным самовосприятием. И это подтверждает, в развитие одного из ключевых тезисов социологии науки (за любой методологией всегда стоят не только когнитивные, но и социальные факторы), что не только психология как наука обладает своей методологией, но и любая методология имеет свои психологические предпосылки. Собственно, этот тезис давно обоснован на историко-научном материале. М.Вебер, Р.Мертон и их последователи показали, например, что методологические основания науки Нового Времени сложились под влиянием протестантской этики, которая была достаточно гибко связана с соответствующей религиозной доктриной, и, по словам Р.Мертона, «лишь артикулировала базовые ценности того времени» [24; 577]. Ту же зависимость — методологии науки от социально-психологических факторов — нетрудно продемонстрировать на примере национальных особенностей российской науки [17].

Соответственно, преодоление перманентного кризиса психологии тоже приобретает психологический смысл преодоления ощущения кризиса, что предполагает ее избавление от методологических

 

13

 

«комплексов», производных от «комплекса» непохожести на точные науки. Таким образом, по отношению к самой себе психологическая наука должна сделать нечто подобное тому, что психологи делают по отношению к своим пациентом. Продолжая эту аналогию, психологии можно рекомендовать рациональную методологическую терапию, в основе которой должна лежать коррекция, во-первых, ее Я-образа, во-вторых, образа естественных наук.

Рациональная методологическая терапия предполагает не только пересмотр методологического статуса психологии и ее отношения к точным наукам, но также изменение видения ее прошлого и ее будущего.

Ее прошлое обычно предстает как скопление ошибок, нагромождение артефактов, паутина тупиковых направлений исследования или, в лучшем случае, как беспорядочное накопление феноменологии, которое по отношению к психологии грядущего призвано сыграть ту же подготовительную роль, какую философия сыграла по отношению к науке. Именно в силу такого отношения к прошлому психологическое знание не кумулятивно, а любое новое направление психологической мысли уверенно отметает все предыдущие, видя в них только «кладбища феноменологии», фон для оттенения своих достоинств и иллюстрации чужих ошибок.

Неадекватность подобного отношения к наследству проистекает из того подтвержденного всей историей науки факта, что, хотя отдельные направления научной мысли могут заходить в тупик и порождать пустоцветы, не бывает так, чтобы целая наука полтора столетия двигалась по ложному пути. Путь, пройденный психологией, — это не движение по тупикам, а, по-видимому, единственно возможная, хотя и нелинейная (таковых в науке вообще не бывает), но правильная траектория ее развития. Этот вывод можно дополнить еще более ответственным утверждением: практически все конкретные направления психологического исследования тоже не были артефактами, каждое из них — бихевиоризм, психоанализ, когнитивизм, теория деятельности и т.д. — адекватно понимало психологическую реальность, но каждое — под своим собственным, специфическим углом зрения, аналогично тому, как любая естественнонаучная теория является неким взглядом на изучаемую реальность, а не ее гноселогической копией. Психологические теории — это интерпретации психологической реальности, интерпретации же неверными быть не могут. Бессмыслен и вопрос о том, какая из нескольких конкурирующих интерпретаций «более верна», равно как и сама их конкуренция.

Обратимся в очередной раз к К.Попперу, который представлял себе научные теории не привычным нам образом — в качестве слепков с реальности, а в качестве догадок о том, как она устроена. Приведем для иллюстрации пару его наиболее выразительных высказываний на эту тему. «Все научные теории по сути дела являются предположениями, даже те, которые успешно выдержали множество строгих и разнообразных проверок» [16; 79], «я считаю, что у нас нет никакого несомненного знания и что всякое так называемое научное знание есть угадывание» [16; 167]. Функция этих догадок состоит в том, чтобы, будучи выдвинутыми в качестве важных гносеологических проблем, со временем быть опровергнутыми (отсюда — фальсификационизм К.Поппера). Если принять такое видение научных теорий как полезных и всегда плюралистичных интерпретаций действительности, можно сделать вывод о том, что считающееся одним из главных симптомов кризиса психологической науки обилие соперничающих и имеющих между собой мало общего теорий — это ее не недостаток, а преимущество, поскольку наиболее ценное знание формируется, говоря словами М.К.Мамардашвили, именно в «зазорах» [10] между конкурирующими

 

14

 

взглядами на реальность. Теории — это своего рода «гносеологические ножницы», и чем шире их размах, т.е. чем больше расхождение между соперничающими теориями, тем больше знания они «вырезают». Соответственно, и общая траектория развития психологической науки — это не бесконечное топтание на месте, а постоянный прогресс, который может быть уловлен, например, с помощью предложенного М.Г.Ярошевским категориального анализа [12].

Видение же будущего психологии, как правило, производно от квалификации ее парадигмального статуса, которая обычно дается в терминах теории Т.Куна. Соответственно, формулируются три основные позиции: а) психология — это допарадигмальная наука, в которой единая парадигма еще не сложилась (позиция самого Т.Куна), б) психология — это мультипарадигмальная наука, где сосуществуют несколько парадигм, в) психология — это внепарадигмальная наука, к которой куновская логика, наработанная при анализе естественных наук, вообще неприменима. Здесь следует подчеркнуть, и не только в связи с теорией Т.Куна, что общая теория развития науки отсутствует, а то, что считается таковой, является теорией развития естественной науки, главным образом физики, генерализующей ее опыт на все прочие дисциплины (если это не удается, они объявляются «ненастоящими», допарадигмальными и т.п.) и неоправданно сглаживающей различия между ними. По-настоящему же общая теория развития науки должна включать и общую теорию развития гуманитарной науки, и дифференциацию различных научных дисциплин, предполагающую конкретизацию общих принципов развития науки с учетом их специфики. Обе они пока не разработаны, и во многом поэтому, а также из-за общего дефицита философско-методологической культуры у представителей гуманитарных наук формируется неверный образ науки в целом, появляются неадекватные методологические ориентиры, а вследствие их недостижимости, и разнообразные методологические «комплексы».

Психологи в большинстве своем придерживаются первой из указанных выше позиций, ожидая, как манны небесной, единой парадигмы, постоянно стараясь ее построить, причем непременно «революционным» путем отрицания всего предшествующего опыта своей науки (отсюда — и глобалистские претензии теорий «среднего ранга» на перерастание в общую и единую психологическую теорию, и другие подобные явления). Более же реалистичной представляется третья позиция, дополненная коррекцией общего образа науки. Психологам не следует уповать на то, что в XXI, XXII или XXIII в. сбудется их давняя мечта — возникнет какая-то другая психология, которая будет построена по образу и подобию точных наук. Она всегда будет примерно такой, как сейчас, и не из-за отсутствия среди психологов своих эйнштейнов, которые разрешили бы ее главные методологические проблемы, а потому, что иной она быть в принципе не может. Наука развивается путем «угадывания» и «раскручивания» догадок; чем больше версий, тем больше шансов угадать, и поэтому основной принцип ее развития выразиґм формулой «пусть прорастают все цветы», будь то бихевиоризм, психоанализ, теория деятельности или что-то еще, являющиеся важными шагами в развитии психологии, а не артефактами или пустоцветами.

Эта позиция, которую можно назвать «методологическим либерализмом», распространима и на выделение уровней психологического объяснения и, соответственно, исследования. Можно вычленить четыре основных уровня детерминации психического: 1) феноменологический, 2) физический, 3) биологический, 4) социальный, а основные виды психологического объяснения 

 

15

 

в общем соответствуют им. Любой психологический феномен можно объяснить и образами, эмоциями, запасом знаний, мотивами, целями и т.п. субъекта, т.е. тем, что феноменологически отображено в его сознании или бессознательном (феноменологический уровень), и физиологическими процессами в его организме (физический уровень), и тем, что в результате эволюции у человека сформировались определенные реакции (биологический уровень), и воздействием на него социального окружения (социальный уровень), но каждое из этих объяснений будет, как парадигмы Т.Куна, несоизмеримо с любым другим.

Несостыковки между уровнями объяснения порождают онтологические проблемы психологической науки, которые она очень болезненно переживает как различные «параллелизмы»: психофизический, психофизиологический и психосоциальный. Ее представители настойчиво пытаются преодолеть их путем «поедания» одного уровня детерминации другим, например, феноменологического — физическим, а саму психологию часто понимают как науку о детерминации феноменологических явлений нефеноменологическими причинами. На самом же деле подобные «параллелизмы» — не какая-то специфическая беда психологии, а проявление естественного расхождения между различными уровнями объяснения, существующего во всех науках. Сосуществование корпускулярной и волновой теорий света не вызывает раздвоения личности ни у одного нормального физика, и ни один биолог не испытывает душевных страданий от того, что закономерности развития живых клеток не объяснимы на уровне атомов, а закономерности развития многоклеточных организмов — на уровне клеток.

Неприятие же «параллелизмов» психологами проистекает не только из их методологического ригоризма и неверного представления о том, что происходит в других науках, но и из того, что сосуществование различных уровней детерминации психического не укладывается в их собственную феноменологию. И это связано с одним из действительно существующих методологических недостатков психологии, тоже, впрочем, имеющим психологическое происхождение, — с неспособностью психологов преодолеть то виґдение изучаемой реальности, которое навязано их собственной феноменологией (в то время как большинство других наук уже сделало это), и выйти за пределы своего феноменологического представления о причинности.

Выходу за его пределы препятствует феноменологизация причинности, которую тоже можно считать психологическим законом. Причиной мы обычно считаем то, что нам проще себе представить. Эта закономерность имеет разнообразные проявления, подводимые под общий знаменатель. Рассмотрим наиболее типичные примеры.

 

· Когда мы больны, нас часто раздражают окружающие, и причину своего раздражения мы обычно видим в них, а не в своей болезни, да и вообще, как правило, осознаем свою зависимость от физиологических процессов лишь тогда, когда какой-нибудь из них выходит из строя.

· В исследованиях каузальной атрибуции продемонстрировано существование так называемой фундаментальной ошибки атрибуции, заключающейся в том, что при объяснении поступков других людей (но не своих собственных) мы явно переоцениваем роль их личностных качеств и недооцениваем роль ситуативных обстоятельств.

· Люди явно склонны к телеологическим объяснениям (в терминах намерений, целей и мотивов субъекта), из чего проистекают небезызвестный феномен свободы воли и многое другое.

 

Феноменологизация причинности связана с фундаментальным свойством человеческой психологии, описанным, например, Л.М.Веккером [7] и состоящим в том, что мы воспринимаем лишь

 

16

 

продукты своих психических процессов — идеи, образы, эмоции и т.д., а не их физиологические механизмы — и осознаем их в отнесенности к внешнему миру, а не к происходящему в нашем организме, что явно служит результатом эволюции, обнаруживая очевидный адаптивный смысл. Эта фундаментальная тенденция имеет «философское продолжение», состоящее в систематической экзистенциализации или в ее обратной стороне — дебиологизации — нашего существования, которые проявляются в приписывании нашей жизни некоего экзистенциального смысла. Дебиологизация послужила главной причиной столь яростного сопротивления теории Ч.Дарвина, которая «расколдовала» человека подобно тому, как, по выражению М.Вебера, физика Нового Времени «расколдовала» природу [6], но, и это явно не нуждается в доказательствах, в отличие от природы человек до конца еще не «расколдован». Феноменологизация причинности, очевидно, имеет и прагматическую основу, заключающуюся, например, в том, что феноменологические объяснения нам проще проверять и опровергать, чем объяснения в терминах, скажем, химических процессов, происходящих в нашем мозгу, и ее можно считать продуктом своего рода «стихийного фальсификационизма».

Свидетельством подчиненности большинства психологических объяснений закону феноменологизации причинности может служить вся история этой науки. Но в данном контексте ограничимся лишь тремя иллюстрациями.

 

· Психологические исследования убедительно свидетельствуют о том, что мышление внемодально, его результаты лишь отображаются в различных модальностях — дабы нам легче было их воспринимать. Тем не менее психологи упорно пытаются свести мышление к одной из них — то к речи, то к зрительным образам, то к чему-нибудь еще.

· Та, сакраментальная для совершения научных открытий, стадия творческого мышления, которая именуется «инкубацией», явно выглядит заполненной довольно-таки спонтанной «игрой электричества» в нашем мозгу. Однако ее постоянно пытаются изобразить подконтрольной нашему сознанию или вписать в некую «логику бессознательного».

· «Загадка сновидений» — вопрос о том, для чего они нужны, — традиционно решается путем приписывания им некоего экзистенциального смысла для целостной личности (наиболее яркий пример — теория З.Фрейда). Однако они могут как вообще не иметь смысла, так и объясняться исключительно физиологической целесообразностью — скажем, «прокачки» тех мозговых путей, которые не задействованы в состоянии бодрствования.

 

В результате феноменологизации психологической причинности мы не можем примирить различные уровни детерминации психического в своем восприятии и поэтому не принимаем ее принципиальную разноуровневость. Вместе с тем представление о причинности психического явно нуждается в дефеноменологизации, аналогичной дефеноменологизации представлений о детерминации физических явлений, поэтапно переживаемой физикой со времен Н.Коперника (современные же физические теории не только нефеноменологичны, а контрфеноменологичны, т.е. противоположны той картине физической реальности, которую создает наше восприятие: попробуйте представить себе, т.е. вписать в свою феноменологию, бесконечность Вселенной или переход пространства во время).

«Методологический либерализм» предписывает, что психологическое объяснение всегда будет разноуровневым, многослойным, построенным по принципу «слоеного пирога», каждый слой которого обладает самостоятельной значимостью и принципиально не заменим ни одним другим. Любой психологический феномен имеет различные уровни детерминации: феноменологический, физический, биологический и социальный, — требует объяснения на каждом из данных, не сводимых друг к другу,

 

17

 

уровнях, и именно сочетание этих слоев всегда будет придавать психологическому «пирогу» его своеобразный вкус. Наиболее же эвристичной методологической установкой является нацеленность не на «поедание» уровнями друг друга, а на поиск переходов между ними — тех, вновь говоря словами М.К.Мамардашвили, «зазоров» между различными уровнями психологической реальности, из которых можно извлечь то, чего недостает для построения связной системы психологического знания. И наиболее перспективным «каркасом» для ее построения представляются комплексные, межуровневые объяснения, в которых нашлось бы место и для смысла жизни, и для нейронов, и для социума, и для эволюционной целесообразности.

Соответственно, методологический либерализм, в основном легитимизируя происходящее в психологии, вместе с тем выполняет и ряд прескриптивных функций. Помимо создания установки на поиск переходов между различными уровнями детерминации психического, он предполагает и несколько иной, нежели сейчас, способ построения психологического знания. Исследовательская психология до сих пор тратила основные усилия на то, чтобы научиться правильно добывать знание, пытаясь — с помощью позитивистских приемов — наиболее сложными и изощренными способами вырыть его «из-под земли», в то время как нужное ей знание лежало на поверхности8. И ей надо научиться не столько добывать, сколько правильно вычленять и оформлять знание. Это предполагает, во-первых, умение распознавать психологическое знание и закономерности, растворенные в обыденном опыте, во-вторых, оформление знания именно как научного, т.е. в виде законов, закономерностей и законоподобных утверждений, а не в виде описаний психологической феноменологии и корреляций между ее локусами. Все это, в свою очередь, требует избавления от чрезмерного феноменологизма (полностью избавиться от него не могут даже естественные науки), что означает переориентацию, переход от описания психологической реальности на языке ее восприятия нами к объяснению этой реальности с помощью более объективированных языков.

В заключение стоит сказать, что изложенная система взглядов — методологический либерализм — «либеральна» в отношении не только различных способов виґдения и изучения психологической реальности, но и в отношении своих конкурентов — других представлений о путях развития психологии. Это — лишь одна из возможных перспектив, основанная на осознании того, что вполне возможны и другие перспективы.

 

 

1.  Аллахвердов В.М. Сознание как парадокс. СПб.: ДНК, 2000.

2.  Аллахвердян А.Г. идр. Психология науки. М.: Флинта, 1998.

3.  Андреева Г.М. Психология социального познания. М.: Аспект-пресс, 1997.

4.  Брушлинский А.В. Субъект, мышление, учение, воображение. М.: Ин‑т практ. психол.; Воронеж: НПО «МОДЭК», 1996.

5.  Василюк Ф.Е. Методологический смысл психологического схизиса // Вопр. психол. 1996. № 6. С. 25–40.

6.  Вебер М. Избр. произв. М.: Прогресс, 1990.

7.  Веккер Л.М. Психика и реальность: Единая теория психических процессов. М.: Смысл, 1998.

8.  Вригдт фон Г.Х. Логико-философские исследования // Избр. труды. М.: Прогресс, 1986.

9.  Кун Т. Структура научных революций. М.: Прогресс, 1975.

10.  Мамардашвили М.К. Как я понимаю философию. М.: Наука, 1990.

11.  Никитин Е.П. Объяснение — функция науки. М.: Наука, 1970.

12.  Петровский А.В., Ярошевский М.Г. Основы теоретической психологии. М.: ИНФРА-М, 1998.

13.  Современная социология науки на Западе / Отв. ред. В.Ж.Келле, Е.З.Мирская, А.А.Игнатьев. М.: Наука, 1979.

14. Соколова Е.Е. Тринадцать диалогов о психологии. М.: Наука, 1994.

15.  Степин В.С. Научное познание и ценности техногенной цивилизации // Вопр. филос. 1989. № 10. С. 3–18.

16.  Эволюционная эпистемология и логика социальных наук: Карл Поппер и его критики. М.: Эдиториал УРСС, 2000.

17.  Юревич А.В. Психологические особенности российской науки // Вопр. филос. 1999. № 4. С. 11–23.

18.  Юревич А.В. Психология и методология // Психол. журн. 2000. № 5. С. 35–47.

19.  Юревич А.В. Системный кризис психологии // Вопр. психол. 1999. № 2. С. 3–11.

20.  Юревич А.В., Цапенко И.П. Нужны ли России ученые? М.: Эдиториал УРСС, 2001.

21.  Cartright D. Contemporary social psychology in historical perspective // Soc. Psychol. Quart. 1979. V. 42. P. 82–93.

22.  Equity thery // Advances in experimental social psychology. N.Y.: А.Р., 1978. V. 9.

23.  Heider F. The psychology of interpersonal relations. N.Y.: Plenum Press, 1958.

24.  Merton R.K. Social theory and social structure. Toronto: The Free Press of Glencoe, 1957.

25.  Merton R.K. The sociology of science: Theoretical and empirical investigation. Chicago: A.P., 1973.

26.  Mitroff I.I. The subjective side of science: A psychological inquiry into the psychology of the Appolo Moon scientists. Amsterdam: Amsterdam Univ. Press, 1974.

27.  New directions of attribution research / H.H.Harvey (ed.). N.Y.: A.P., 1978. V. 2.

28.  Thorngate W. Possible limits on a science of social behavior // Social psychology in transition / Strickland L.H., Aboud F.E., Gergen K.J. (eds). N.Y.: Plenum Press, 1976. P. 121–139.

29.  Weimer W.B. Psychology and the conceptual foundations of science. Hillsdale: Hillsdale Comp., 1976.

 

Поступила в редакцию 27. III 2001 г.



1 В штате Калифорния США, например, профессиональных астрологов больше, чем профессиональных физиков; материалы, посвященные науке, сейчас печатают лишь 10 % американских газет, в то время как прогнозы астрологов — свыше 90 %, и т.п. [20].

2 Симптоматичной иллюстрацией может служить, скажем, динамика возрастания удельного веса статей, основанных на подсчете корреляций, в одном из основных социально-психологических журналов — Journal of Personality and Social Psychology. В 1949 г. их было 30 %, в 1959 г. — 83 %, в 1969 г. — 87 %, а в 1979 г. — свыше 95 %. Символично и высказывание американского социального психолога Д. Картрайта: «может создаться впечатление, что наши журналы вообще оказались бы не у дел, если бы не существовало метода анализа вариаций» [21; 87].

3 Можно также предположить, что именно вычисление корреляций, хотя и без помощи высшей математики, лежит в основе первобытного анимизма и других заблуждений неразвитого мышления. Если во время исполнения дикарем танца пойдет дождь, он, скорее всего, не заметит этого совпадения, если это произойдет два или три раза подряд, он наверняка призадумается, если больше — заподозрит, что здесь есть какая-то связь, и начнет исполнять ритуальные танцы, дабы вызвать дождь. Нет ли сходства в подобных рассуждениях дикаря и тем путем, которым пытается выявлять причинно-следственные связи научная психология? И симптоматично, что этот способ суждений о причинности, основанный на анализе ковариаций, исследователи каузальной атрибуции считают основным свойством обыденного мышления [3], добавляя, что нет таких ошибок логики дилетанта, которые не присутствовали бы в научном мышлении [27].

4 В настоящей статье нет возможности суммировать убедительные опровержения этого образа, содержащиеся в работах П. Фейерабенда, Т. Куна, Ст. Тулмина, М. Полани и других. Сомневающимся в его архаичности можно лишь посоветовать прочитать эти работы.

5 Желающих познакомиться с другими законами, которых выделено немало, но может быть выделено еще больше, отсылаем к упомянутой книге [1].

6 Да и то только звучат. Как утверждает К. Поппер, «в нелабораторном мире, за исключением нашей планетной системы, нельзя найти никаких строго детерминистских законов» [16; 192], а картезианский образ мира как «идеально точного часового механизма» [16; 180] — это иллюзия, хотя, добавим, и небесполезная.

7 Имеется в виду, конечно, неполный детерминизм, а не отсутствие детерминизма вообще.

8 Это утверждение, естественно, не может быть распространимо на всю исследовательскую психологию. И гуманистическая психология традиционно шла другим путем, и некоторые системы знания в традиционной психологии, например, построенная Ф. Хайдером, были созданы путем экспликации и систематизации обыденного опыта.