36

 

ТЕМАТИЧЕСКИЕ  СООБЩЕНИЯ

 

ВРЕМЯ — ДЕЙСТВУЮЩЕЕ ЛИЦО

 

В.П. ЗИНЧЕНКО

 

Светлой памяти моей сестры

Татьяны Петровны Зинченко посвящаю.

 

Настал черед подумать самому

о времени, и долгом и растратном, —

о пополудни детства невозвратном,

куда заказан путь, — а почему?

Р.М. Рильке

 

Земля гудит метафорой.

О. Мандельштам

 

 

Сделана попытка ввести в психологический дискурс целый ряд преимущественно поэтических метафор живого времени. Показано, что подобная персонификация времени, как минимум, не противоречит имеющимся в психологии данным, повышает их объяснительный потенциал, открывает новые эвристически полезные пути изучения человеческой деятельности и сознания.

Ключевые слова: живое время, живое движение, функциональный фон, хронотоп, конформный пространственно-временноґй интервал, озарение, световой конус, антропный принцип.

 

Начну с названия статьи. Время для психологии не новость. Оно выступает в качестве важнейшего средства изучения психики, нередко — его главной цели, условия (фактора), облегчающего или затрудняющего протекание психических процессов, существенного критерия эффективности последних. Известно даже личное уравнение времени наблюдателя, установленное астрономами. Его определение можно считать началом возникновения экспериментальной психологии. В 1932 г. Н.А.Бернштейн удостоился похвалы А.А.Ухтомского за изобретение хроноциклограммометрии живого движения — своего рода микроскопии времени. Словом, время является неотъемлемой частью психологического исследования, а то и выступает в качестве его главного предмета — предмета, но не лица, о котором пойдет речь в предлагаемом автором тексте. В качестве действующего лица живое время выступает в искусстве, наиболее отчетливо — в поэзии. И в этом своем качестве так называемое субъективное время для психологии пока еще terra incognita.

Едва ли можно сказать, что время для поэзии — земля обетованная, но она о нем знает не понаслышке. Знает много

 

37

 

хорошего и разного, светлого и печального. Такое знание связано с ее природой. Поэтическое пространство и поэтическая вещь, по словам О.Мандельштама, четырехмерны. Как минимум, четырехмерна и психологическая реальность. Поэтическая материя (этот термин использовали Г.Гейне, О.Мандельштам, Е.Г.Эткинд и другие) и психологическая реальность близки до неразличимости.

Общее основание не только сходства, но и взаимодействия, взаимопроникновения обоих видов реальности состоит в том, что человек развивающийся не ограничивается восприятием внешнего, а погружается во внутреннюю форму другого человека, слова, символа, произведения искусства. Посредством подобных актов он строит свою собственную внутреннюю форму, а также внешние формы своего поведения и деятельности [10]. Это справедливо и для аффективно-смысловых образований, для высших чувств, которые в искусстве, в том числе и в поэзии, вполне объективны (Г.Г.Шпет, Л.С.Выготский).

По словам А.С.Пушкина, «Любви нас не природа учит…...». Именно песни Петрарки и Данте стали определителями поведения дальнейшего человечества (А.А.Ухтомский). Сказанное справедливо и для нравственности, для этики. Историк М.Я.Гефтер, размышляя об этом, спрашивал: какой смысл правого и неправого в «Гамлете», если все погибают? И отвечал: смысл в осознании трагедии, во внесении ее в себя [16; 37]. Надеюсь, читатель сам решит, чтоґ из поэтического материала, присутствующего в тексте, сделать своим.

Психологи лишь сравнительно недавно заподозрили, что изучаемая ими реальность имеет не только четвертое, но еще и пятое — смысловое измерение, преобразующее, реорганизующее пространство и время. В это пятое, а возможно, первое (?) измерение укорененного в бытии смысла поэзия проникла значительно раньше науки. Поэты же описали, как человек проникает в смысл бытия или открывает его в себе, в своем бытии:

 

Нам четырех стихий приязненно господство,

Но создал пятую свободный человек:

Не отрицает ли пространства превосходство

Сей целомудренно построенный ковчег?

О. Мандельштам

 

Это не самые прозрачные строчки поэта. Они имеют избыток степеней свободы для понимания. Четыре стихии — небо, вода, земля, огонь, объединенные пространством. Пятой стихией может быть созданное свободным человеком время. Но это же и ковчег, в котором, как известно, может быть «всякой твари по паре». В нем есть место времени, языку, памяти, сознанию, смыслу, символу, да и сам ковчег — символ. Но одновременно и вещь. Значит, свободный человек не только осуществляет себя, свои смыслы во времени, но и создает, овеществляя их, преодолевает время. О вещности смыслов писали Э.Гуссерль, Г.Г.Шпет, Л.Витгенштейн. Психологии еще предстоит осмыслить их идеи о смысле. Какой бы ни была пятая стихия у О.Мандельштама, важно, что она «превосходнее пространства». В «Разговоре о Данте» он еще более категоричен: поэзия «с потрясающей независимостью водворяется на новом, внепространственном поле действия, не столько рассказывая, сколько разыгрывая природу при помощи орудийных средств, в просторечьи именуемых образами» [14; 108]. Поэт водворяет ее и на новом вневременном поле:

 

Чтоб полной грудью мы вне времени вздохнули

О луговине той, где время не бежит.

 

Проникая в эти суровые пространственно-временные определения бытия

 

38

 

или поднимаясь над ними, поэзия сохраняет их чувственное содержание или наполняет своим собственным. В любом случае, в искусстве абстрактные категории «пространства» и «времени» не утрачивают «корня» конкретности. Тем самым поэзия и искусство преподают поучительные уроки науке, предвосхищают ее будущие результаты и помогают осмыслить уже имеющиеся.

Попробую последовать за ними, не беря на себя никаких предварительных обязательств. Заинтересованному читателю будет предложено поле преимущественно поэтических ассоциаций, связанных с пространством и временем, на основании которых он при желании сможет построить отличное от моего, собственное пространство культурных и жизненных смыслов, относящихся к хронотопии сознательной и бессознательной жизни. Не исключено и построение научных смыслов. К сожалению, множества культурных и научных смыслов далеко не всегда совпадают, в лучшем случае они пересекаются. Поэтому я воздержусь от критических оценок прозрений, принадлежащих художникам. Порекомендую читателю следовать совету специалиста по русскому классицизму А.В.Западова проникать в глубь строки, в смысловую ткань текста, и совету Р.М.Рильке — вглядываться в строки, как в морщины задумчивости.

 

*

 

Человек живет в пространстве времен: в прошлом, в настоящем, в будущем, в безвременье, во времена временщиков, в межвременье, в параллельном времени и, наконец, как это ни удивительно, иногда даже в счастливом времени. Порой он оказывается вообще вне времени: «время стоит». При этом в каком бы времени он ни находился, или каким бы причудливым ни было их сочетание, в каждый момент времени в человеке присутствуют все три цвета времени (или он сам в них присутствует?). Настоящее без примеси прошлого и будущего вызывает страх, ужас. Такое же настоящее заставляет иногда воскликнуть: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно».

Строго говоря, каждый миг человеческой жизни представляет собой элементарную, разумеется, виртуальную единицу вечности. Если бы это было не так, у человека никогда бы не возникла идея вечности. Далеко не каждый миг жизни очеловечен. Бывает бесчеловечное время. Оно смягчается воображением. В своих мечтах, которые, конечно, содержат не только временнýю, но и предметно-пространственную составляющую, люди живут, как минимум, в приличном времени. Вот, например, ранний А.Блок:

 

Белой мечтой неподвижно прикован

К берегу поздних времен.

 

У зрелого поэта находим иное:

 

Что же делать, если обманула

Та мечта, как всякая мечта….

 

Аналогичное расхождение между мечтами и трагической реальностью мы находим у О.Мандельштама. В юные годы поэт пишет:

 

Будет и мой черед —

Чую размах крыла.

Так — но куда уйдет

Мысли живой стрела?

 

В воронежских стихах иное:

 

Научи меня, ласточка хилая,

Разучившаяся летать,

Как мне с этой воздушной могилой

Без руля и крыла совладать.

 

Реальное время непрозрачно и далеко не для всех составляет проблему. Все претерпеваемые, освоенные и преодоленные виды времени, как, впрочем, и освоенные виды пространства человек носит с собой; не только носит,

 

39

 

но и преобразует, как наяву, так и во сне. Их виртуальность не должна смущать. Фиксируясь в слове и образе, они воспринимаются реальнее, чем сама реальность.

О реальности, например, сновидений задолго до психоанализа писал Ф.И.Тютчев:

 

Как океан объемлет шар земной,

Земная жизнь кругом объята снами.

 

С.Л.Франк, комментируя эти строки, пишет: «Континенты, твердая почва — это есть “действительность”; океан же, со всех сторон объемлющий земной шар, это “сны”, явления “субъективного порядка”, которые однако есть, принадлежат к реальности, хотя и не входят в состав действительности» [20; 259]. И.Бродский даже утверждал, что реальность и сон — это тавтология, так как толкование сновидений начинается с толкования реальности. Марина Цветаева не стала бы спорить с И.Бродским. Она не только знала, что уровень бреда выше уровня жизни, но испытывала это на себе. Правда, сновидение, даже кошмарное, безопасней, чем действительность, и учит тому, что время может течь вспять.

Как мы видим, мысль поэтов смыкается с мыслью философа. Естествоиспытатель и мыслитель А.А.Ухтомский со всей категоричностью заявлял, что субъективное не менее объективно, чем так называемое объективное. В этом же духе высказывался и А.Эйнштейн, говоря о мире, заполненном нами же созданными образами. П.А.Флоренский говорил о пневматосфере и духосфере, а В.И.Вернадский — о ноосфере как о реальности. Эти образы, в том числе созданные художниками и учеными образы времени и пространства, бытийны, онтологичны, хотя далеко не всегда этичны, как, например, различные утопии.

Следует еще раз обратить внимание на различие «реального» и «действительного», о котором писал С.Л.Франк. Порожденные человеком аффективно-смысловые и значащие образования вполне реальны, но далеко не всегда действительны. Они таковыми могут стать или не стать. Но в силу своей реальности они нередко принимаются за действительность. Поэтому перед человеком всегда стоит рефлексивная задача дифференциации им самим порожденной реальности, в том числе собственных образов пространства и времени, от действительности — не только им самим, но и другими. Отличение иллюзий, фальши от подлинности — задача не из легких.

Смерть также имеет свое время, но это время особое: оно перестает быть действующим лицом и не является календарным. Со ссылкой на Лукреция И.Бродский пишет, что мертвые (или их души?) свободны от причинности. Знание, доступное им, — знание о времени — всем времени. Не знаю, как в смерти, но доступное поэтам знание уже при их жизни далеко выходит за ее пределы. Они не скрывают этого. По выражению А.Белого, поэзия — это пророчество. И действительно, его слова, сказанные в 1911 г.:

 

Мир рвался в опытах Кюри

Атомной, лопнувшею бомбою,

 

стали пророческими. Напророчил и В.Хлебников:

 

Плыл я на «Курске» судьбе поперек.

 

О. Мандельштам предпочитал говорить не о пророчестве, а о понимании.

Смерть, несмотря на убеждение подавляющего большинства людей, что умирают только другие, присутствует и в настоящем:

 

Когда б не смерть, то никогда бы

Я не узнал, что я живу.

О. Мандельштам

 

Замечательно удивление поэта:

 

Неужели я настоящий,

И действительно смерть придет.

О. Мандельштам

 

40

 

По поводу смерти А.Н.Скрябина О.Мандельштам писал: «Она не только замечательна как сказочный посмертный рост художника в глазах массы, но и служит как бы источником этого творчества, его телеологической причиной. Если сорвать покров времени с этой творческой жизни, она будет свободно вытекать из своей причины — смерти, располагаясь вокруг нее, как вокруг своего солнца, и поглощая его свет» [15; 157]. Но творчество все же — по словам поэта — происходит:

 

В сознании минутной силы,

В забвении печальной смерти.

 

Сказанное о смерти соответствует не очень оптимистическому заявлению Р.М.Рильке, что человек рождается со своей смертью и всегда носит ее с собой. Поэт хотел умереть своей смертью. В.Хлебников, как мне кажется, вполне серьезно написал в «Автобиографической заметке»: «Вступил в брачные узы со Смертью и, таким образом, женат». Р.М.Рильке и В.Хлебникову вторит Т.Элиот: «В моем начале есть мой конец». В.С.Соловьев в поэтическом пристрастии к смерти увидел светлую сторону:

 

Безумье вечное поэта —

Как старый ключ среди руин...…

Времен не слушаясь запрета,

Он в смерти жизнь хранит один.

 

Не буду спорить с философом, умершим в 1900 г. Его посмертная и очень не простая на Родине судьба продолжается в новом тысячелетии, и конца ей не видно. Смерть тоже себе на уме, заботится о полноте своего времени:

 

Тысячелетняя отповедь небытию!

Разве что смерть, мастерица молчать и считать,

время ссужая нам, выгоду помнит свою.

Р.М.Рильке

 

Давние оксюмороны мертвая жизнь и живая смерть имеют смысл, который до конца еще не разгадан. Во всяком случае, смерть щедрее посредственности, которая, если бы могла распознать талант, задушила бы его в колыбели.

Так или иначе, но благодаря отчетливому или смутному осознанию неотвратимости конца смертные все же догадались подарить бессмертие богам, сотворив для себя виртуальные вечность и бесконечность вместе с достаточно призрачной надеждой сохраниться в памяти потомков: «На века творили вечность мы веками» (И.Бродский). И создали для себя захватывающее зрелище: «Смотрю в века, живу в минутах» (Н.Гумилев). Правда, иногда надежда и приложенный к ней труд себя оправдывают.

О. Мандельштам говорил о пространства внутреннем избытке. Равным образом в человеке присутствует и внутренний избыток времени, даже возможно в большей степени, чем пространства. Ведь многим кажется, что время старше и больше пространства, и умнее. Когда человек не умеет его укрощать, избыток превращается в дефицит времени. Но этот же избыток времени собирается в мгновениидлении, в вечном мгновении, в бесконечной одновременности в вечном теперь; благодаря ему возникают состояния абсолютной временной интенсивности (Г.Г.Шпет), возникает актуальное будущее поле (Л.С.Выготский), или мир чудовищной актуальности (М.К.Мамардашвили), когда меньше года длится век (Б.Л.Пастернак). М.М.Бахтин такие состояния называл вневременныґм зиянием между двумя моментами времени. Несмотря на все перечисленное, среди разнообразных цепей будет время тянуться годами (Р.М.Рильке).

Актуальное время вбирает в себя прямую и обратную временныґе перспективы. Они могут быть весьма обширными, даже беспредельными, могут и съеживаться, сжиматься. Напомню вечно актуальное для России:

 

41

 

А вы, часов кремлевские бои,

Язык пространства, сжатого до точки.

О. Мандельштам

 

Время имеет не только астрономическое, но и энергийное измерение: силы притяжения прошлого и будущего не равны. Есть цепь, связывающая с прошлым, и луч — с будущим (В.В.Кандинский). Оно содержит и аффективную составляющую:

 

Прошлое страстно глядится в грядущее.

Нет настоящего. Жалкого нет.

А. Блок

 

Блаженный Августин говорил о том, что только через напряжение действия будущее может стать настоящим. Без напряжения действия будущее навсегда останется там, где оно есть. Августин, конечно, имел в виду потребное будущее: непотребное приходит само, становясь жалким настоящим. Бывало и такое, что независимо от воли и желания индивида ли, социума ли «Кол из будущего надвигался на улицу, полную запаха вчерашних слов и понятий. Лишь верхние чердаки спаслись от потопа других времен. Подвалы были затоплены» [21; 571]. Поэт не дожил до того, как «светлое будущее» затопило верхние чердаки и время лишилось сознания.

В менее трагических случаях будущее через напряжение действия тоже должно идти навстречу прошлому, искать его, самоутверждаться с его помощью, вписываться в него.

 

Настоящее и прошедшее,

Вероятно, наступают в будущем,

Как будущее всегда наступало

в прошедшем.

Если время всегда настоящее,

Значит, время не отпускает...

Ненаставшее и наставшее

Всегда ведут к настоящему.

Т. Элиот

 

Противопоказано лишать настоящее и будущее прошлого. Боязнь влияния, боязнь зависимости — это боязнь — и болезнь — дикаря, но не культуры, которая вся — преемственность, вся эхо, — говорил И.Бродский. И он же: «Настоящему, чтобы обернуться будущим, требуется вчера». История культуры — это летопись не прошедшего, а бессмертного настоящего (О.Фрейденберг). Такое настоящее должно длиться, оно ожидает подобного же от будущего, иногда, правда, слишком долго. Образы прошлого и будущего входят друг в друга, взаимно обогащают друг друга или пугают…...

 

Но учти, узы будущего и прошедшего,

Сплетенных в слабостях ненадежного тела,

Спасают людей от неба и от проклятия,

Которых плоти не вынести.

Т. Элиот

 

Когда спасают, а когда и губят:

 

Как в прошедшем грядущее зреет,

Так в грядущем прошлое тлеет —

Страшный праздник мертвой листвы.

А. Ахматова

 

Все сказанное позволяет поверить в идею В.Хлебникова о существовании Государства времен. Примечательно, что о таком государстве писал замечательный поэт России, в пространствах которой затерялось время (А.Фет). В.Хлебников говорил, что он связал время с пространством. В Государстве времен будущее познается в настоящем. Время и пространство обмениваются своими функциями, время переходит в пространство: «Мой основной закон времени...… когда будущее становится благодаря этим выкладкам прозрачным, теряется чувство времени, кажется, что стоишь неподвижно на палубе предвидения будущего. Чувство времени исчезает, и оно походит на поле впереди и поле сзади, становится своего рода пространством» [21; 14]. По сути, поэт описал то, чему примерно

 

42

 

в те же годы А.А.Ухтомский дал наименование хронотопа. Государство времен В.Хлебникова можно назвать хроноутопией. Ее место он нашел в языковом пространстве, становящемся единством пространства–времени.

Впоследствии хронотопу было найдено место в организации поведения и деятельности, сознательной и бессознательной жизни человека, в художественном произведении. В сочинениях М.М.Бахтина имеется множество примеров хронотопического изменения бытия–сознания. Это точки кризисов, переломов и катастроф, когда миг по своему значению приравнивается к биллиону лет, т.е. утрачивает временнýю ограниченность (точки на пороге). Сюда же относится возможность в одно мгновенье превратить ад в рай, перейти из одного в другой и т.п. Абсолютная временнаґя интенсивность вызывает ассоциации с черной дырой, втягивающей в себя пространство. В жизни сознания это может быть «светлая дыра», не столько втягивающая в себя пространство и время, сколько открывающая их вкупе со смыслом. Вне смыслового измерения хронотоп в принципе невозможен. Если, согласно М.М.Бахтину, время — это четвертая координата континуума бытия– сознания, то смысл — пятая или первая, разумеется, не по хронологии, а по значимости:

 

Ведь смысл, он размышлений плод,

лишь краешек надкусит тот,

кто мыслит до конца.

Р.М.Рильке

 

Мысль об обмене пространства и времени замечательна сама по себе. Например, развернутое в пространстве и времени сукцессивное перцептивное действие сворачивается в симультанный, как бы лишенный координаты времени образ предмета или ситуации. Затем симультанный образ разворачивается в сукцессивное пространственное исполнительное действие, реализуемое посредством живого движения. В таких ситуациях имеет место не только обмен пространства на время, но и преодоление этих суровых определений бытия. Механическое движение есть перемещение тела в пространстве, а живое — преодоление пространства. Условием этого является преодоление самого себя, своих инерционных сил, своей апатии.

В. Хлебникова волновал общий строй времени:

 

Помимо закона тяготения

Найти общий строй времени...

Основную мелкую ячейку времени и всю сеть.

 

В поведении, в деятельности, в сознании человека такими ячейками являются действие, образ и слово. Они же конституируют сеть, а не ось содержательного времени, в которой, по справедливому замечанию В.Хлебникова, хронологическое время течет не линейно, а по запутанному переплетению различных ручьев. Проиллюстрируем это: «Время — чистая и неприкрашенная субстанция александрийца. Распределение времени по желобам глагола, существительного и эпитета составляют автономную внутреннюю жизнь александрийского стиха, регулирует его дыхание, его напряженность и насыщенность. При этом происходит как бы “борьба за время” между элементами стиха, причем каждый из них подобно губке старается впитать в себя возможно большее количество времени, встречаясь в этом стремлении с притязаниями прочих» [15; 163].

Аналогичное происходит в берущих начало от Н.А.Бернштейна кольцевых моделях построения движений и действий. Такие модели насыщены, даже перенасыщены различными когнитивными функциональными компонентами (узлами). Каждый из них имеет свою постоянную времени, и все они опутаны системой прямых и обратных связей. Там тоже происходит борьба за время,

 

43

 

тоже происходит обмен функциями, пространство образа трансформируется во время движения. В них не так-то просто определить, где начало, а где конец, а время (процесс организации движения) течет именно так, как описывал В.Хлебников (см. [5]). Любой сколько-нибудь сложный организм от биологического до социального и космического имеет клеточную (ячеистую) структуру и, соответственно, множество времен.

В образе, по сравнению со словом и действием, происходит максимальная концентрация времени. Художники даже претендуют на изображение Вечности. Спрессованность, абсолютная временнáя интенсивность, которая может характеризовать образ и которая позволяет ему развертываться в действие, подобна закону развертывания математического числового ряда. Эта аналогия принадлежит Г.Г.Шпету. Начальная энергия возможного развертывания образа была накоплена в процессе его формирования. По мере развертывания она может прирастать в действии, что представляет собой особую проблему.

Видимо, слово, образ и действие имеют не только свои постоянные времени. Они творят свое время, реорганизуют его. И.Бродский писал: мы (поэты) здесь для того, чтобы узнать не только, чтоґ время делает с людьми, но чтоґ язык делает с временем. И.Бродский также приходит к мысли В.Хлебникова о том, что в «пространстве языка» осуществляется единство «пространства–времени». Строчку У.Х.Одена Время боготворит язык И.Бродский комментирует следующим образом: «...“обожествление” — это отношение меньшего к большему. Если время боготворит язык, это означает, что язык больше, или старше, чем время, которое, в свою очередь, старше и больше пространства. Так меня учили и так я чувствовал. Так что, если время — которое синонимично, нет, даже вбирает в себя божество — боготворит язык, откуда тогда происходит язык? Ибо дар всегда меньше дарителя. И не является ли тогда язык хранилищем времени? И не поэтому ли время его боготворит? ... язык играет, чтобы реорганизовать время» [2; CLXIII]. Этот удивительный пассаж поэта, разумеется, не следует понимать буквально. С точки зрения любого поэта, пожалуй, кроме И.В.Гете, «вначале было слово». И.Бродский говорит о том, что чудесные превращения времени, происходящие в человеческой жизни, теснейшим образом связаны с природой языка. Я бы все же прислушался и к И.В.Гете: «Вначале было дело» или «В деянии основа бытия». Действие — первый преобразователь времени, так как оно осуществляется в прямой и обратной временнóй перспективе. Их стягивание, схождение преобразует точку на стреле времени в дление.

Если читателю для описания индивидуального поведения человека Государство времен В.Хлебникова покажется слишком торжественным или невероятным, пусть попробует возразить Л.Кэрроллу по поводу того, что Время — действующее лицо со своим голосом, обликом, запахом...… Ведь лицо выше государства! А раз лицо, то с ним, как минимум, следует быть вежливым.

 

Время не любит удил.

И до поры не раскроет свой рот.

В. Хлебников

 

Оно имеет свой норов. Лицо времени может быть беззаботным, хмурым, обремененным заботами. Время и бремя не только созвучны: Золотая забота, как времени бремя избыть (О.Мандельштам). У А.Блока и Н.Гумилева они почти синонимы. О лице времени нужно помнить всем, кто причастен к исследованию развития человека во времени. Вне категории развития психология как наука едва ли возможна, поскольку человек никогда не равен самому себе. Он либо больше, либо меньше самого себя и своего времени. Если больше, то ему приходится преодолевать не только пространственные, социальные, но и хронологические

 

44

 

надолбы и рвы (Г.А.Адамович), выбираться из хронологической провинции (С.С.Аверинцев), т.е. из бездумного или безумного стоящего или вспять текущего времени, — чтобы отстоять свое время от посторонних посягательств! Не всем хочется социализироваться, становиться современниками и, задрав штаны, бежать за комсомолом:

 

Нет, никогда ничей я не был современник,

Мне не с руки почет такой.

О. Мандельштам

 

Правда, одно исключение поэт сделал, публично воскликнув: Я — современник Ахматовой.

 

 

 

Рис. Хронотоп (виртуальная единица вечности) живого движения: жирная линия и «петли» на ней изображают ход персонального опыта в психологическом времени.

 

В свете сказанного вся психология должна была бы быть психологией развития. Но мы весьма смутно представляем себе, что такое возраст, что такое возрастная норма и есть ли она вообще. Норма развития, действительно, звучит странновато, так как норма родственна границе, пределу, стандарту, наконец. Но ведь то, на что способно человеческое тело, никто еще не определил, и никто не опроверг это давнее утверждение Б.Спинозы. А если оно к тому же еще и мыслящее тело? Значительно продуктивнее говорить о развитии как норме.

Мы, конечно, знаем, что есть время астрономическое, есть время содержательное, мерой которого являются наши аффекты, мысли и действия, есть время психологическое, в котором присутствует весь человек, со всем своим прошлым, настоящим и будущим, есть время духовное, доминантой которого являются представления человека о вечности, о смысле, о ценностях. Соответственно, есть и духовный возраст, к изучению которого психология развития почти не прикасалась.

 

45

 

Астрономическое и содержательное, событийное время горизонтальны. Первое — непрерывно, второе, идущее параллельно первому, — дискретно. Оно складывается из непрерывного физического времени и собственного времени индивида. Если представить физическое время, как течение, то плывущий по нему индивид подобен дельфину. Он время от времени выпрыгивает из астрономического времени или ныряет... в себя, в глубину времени, в собственное время (рис.). При всех своих неоспоримых достоинствах это небезопасная акция. Можно нырнуть в себя, погрузиться в свое Я и не вынырнуть или...… вынырнуть в доме призрения.

Поведение и деятельность начинают осуществляться во внешнем, физическом времени. Выпадения из него — начало его преодоления, начало события (со-бытия), поступка, начало свободы. Такие выпадения в собственное содержательное время получали различные наименования: деятельное мгновение, активный покой (А.А.Ухтомский), упомянутое выше вневременное зияние (М.М.Бахтин), зазоры длящегося опыта (В.П.Зинченко, М.К.Мамардашвили). Выпадение из астрономического времени не происходит автоматически: «Пока не найдешь действительной связи между временныґм и вневременныґм, до тех пор не станешь писателем не только понятным, но и кому-либо и на что-либо кроме баловства нужным» [1; 162].

 

Человеческое любопытство обследует

Прошлое и грядущее и прилепляется

К этим понятиям. Но находить

Точку пересечения времени

И вневременного — занятие лишь для святого,

И не занятие даже, но нечто такое,

Что дается и отбирается

Пожизненной смертью в любви,

Горении, жертвенности и самозабвении.

Т. Элиот

 

Конечно, событийное время, выпадая из астрономического, человеческого, исторического времени, остается «привязанным» к нему. В.Хлебников даже сформулировал закон времени, согласно которому событие делается противособытием, возмездием. Согласно А.А.Ухтомскому, предупредить подобную трансформацию закона бытия в закон возмездия (обращаю внимание читателя на буквальное совпадение терминологии у поэта и ученого) призвана интуиция совести, проникающая в подлинный смысл вещей, в их правильную оценку [19; 124]. Интуицию совести или душевные интегралы ученый наделял даром предвиденья ситуаций, когда нарушение законов бытия, вносимое проектами действительности, превращает эти законы в законы возмездия. Например, когда идея овладевает массами, она превращается в свою противоположность и в точном соответствии с положением К.Маркса, становясь материальной силой, мстительно крушит все на своем пути.

Наиболее сложной и интересной проблемой является строение событийного, содержательного времени. Возможно, именно его имел в виду О.Мандельштам, говоря, что время имеет поперечный разрез, в котором кристаллизуется вечность. В такой кристаллизации поэт видел метафизическую сущность гармонии. Действительно, насыщенность, интенсивность и продуктивность вечного мгновения настолько поразительны, что его трудно представить себе точкой на оси астрономического времени или даже точкой на параллельной оси содержательного времени. Здесь нужен какой-нибудь другой образ, более плотный, чем точка, который помог бы представить, как возможно

 

В одном мгновеньи видеть вечность,

Огромный шар — в зерне песка;

В единой горсти — бесконечность,

И небо — в чашечке цветка.

У. Блейк

 

46

 

Как возможно мгновенное видение ситуации, мгновенное озарение пониманием? Как возможно, чтобы вся жизнь промелькнула перед глазами: мгновенно и картинно, как у Ф.М.Достоевского перед несостоявшейся казнью? Не только поэт, как говорил И.Бродский, но и многие другие в каждый момент времени обладают языком во всей его полноте. А у поэта еще строфика, синтаксис... Такие мгновения не могут быть просто точкой в мире содержательного времени. Здесь ближе подходит мандельштамовский кристалл в поперечном разрезе вечности или хлебниковские крылатые и шумящие паруса времени. Для своего лишенного пространства Государства времен В.Хлебников искал разные образы: «Мы зовем в страну, где говорят деревья, где научные союзы, похожие на волны, где весенние войска любви, где время цветет как черемуха и двигает как поршень, где зачеловек в переднике плотника пилит времена на доски и как токарь обращается со своим завтра» [21; 603].

У О.Мандельштама поэзия — плуг, взрывающий время так, что глубинные пласты времени впервые оказываются сверху. Тогда, по словам поэта, может даже впервые родиться вчерашний день. Невольно напрашивается аналогия с психоанализом, в сеансах которого актуализируется неосознанное, забытое, вытесненное прошлое. Возможны и другие образы.

Психологическое (автобиографическое) и духовное время перпендикулярны непрерывному астрономическому и дискретному событийному времени. Перпендикулярность означает выход из горизонтального времени, а то и разрушение его. И.Бродский заметил, что нигде время не рушится с такой легкостью, как в уме. Он, видимо, разделял мысль В.Хлебникова о единовременном существовании всех когда-либо живших, последовал его призыву советоваться с духами великими и стал современником Горация. «В мои дни, — пишет ему И.Бродский, — расстояние между Каспием и Элладой, не говоря уже о Риме, было в некотором смысле больше, чем две тысячи лет; оно, откровенно говоря, было непреодолимо. Поэтому мы не встретились» [2; CCLXXXII]. После эмиграции И.Бродскому все же удалось преодолеть это расстояние — и реальное (пространство), и виртуальное (время).

На перпендикулярной оси (осях?) времени строится высокий ли, низкий ли внутренний человек. Высота зависит от того, окажется ли человек на пересечении множества времен в точке абсолютной временнóй интенсивности, испытает ли ощущение собранности себя, своего Я в этой точке или запутается в сетях времени, в паутине смыслов (образ М.Вебера), сотканной человеком из собственного материала (бытия), паутине, сквозь которую он смотрит на мир и на себя самого. В. Хлебников и О.Мандельштам такие точки называли узлами времени, или узлами жизни. (Узлы социального времени распутывает А.И.Солженицын в «Красном колесе».) Развязав свой узел, человек сможет выбрать (построить) осмысленный вектор дальнейшего движения (роста, развития, деятельности). Запутавшись в нем, он окажется заложником, пленником внешних обстоятельств, захлебнется в течении хронологического времени или без руля и без ветрил будет носиться по его поверхности и не сможет подняться над ней. Такой человек потеряет многое, если не все, ибо:

 

Звуки бежали вместе с минутами.

Ряд минут составлял время.

Время текло без остановки.

В течении времени отражалась туманная Вечность.

 

Л.Л.Правоверова, комментируя эти строки А.Белого, пишет: «Примечательно, что временной поток «действует» как подобие водной поверхности, обретая способность давать отражение Вечности

 

47

 

как «статической» модификации темпоральной составляющей континуума (т.е. хронотопа. — В.З.[17; 101–102]. Лишь поднявшись над потоком времени, человек может, если не по-знать, то хотя бы со-знать Вечность (термины А.Белого) или сковать время и держать его при помощи мысли (М.К.Мамардашвили), а затем повторить вслед за Р.М.Рильке: «Мы вечной нескончаемости суть». Пожалуй, к этому следует добавить, что, занимая виртуальную позицию наблюдения за временем, глядя на него сверху, человек оказывается на вершине светового конуса. Если ему удается занять такую позицию, он создает новое представление о Вселенной, точнее, — конструирует свою собственную Вселенную. Смысл этого добавления станет ясен в конце настоящего текста.

 

*

 

Интересный вопрос, когда и как начинает строиться вертикальная ось психологического, автобиографического времени, на которую как бы перескакивают и нанизываются события, происходящие на горизонтальной оси содержательного времени. В.Хлебников призывал строить крылатые паруса времени около его вертикальной оси. В раю биографическое время не нужно. И.Бродский не слишком оптимистически обронил, что там безработица и, видимо, там время не бежит, поэтому люди вздыхают о нем. У Евы время началось лишь после изгнания из рая:

 

...…с той поры, когда она из круга

вечности, влюбленная подруга

вышла, чтобы время началось...…

 

Еве, конечно, помог Адам:

 

Но сказал ей муж, упрям и строг, —

И пошла, с ним умереть желая,

И почти не знала, кто он — Бог.

 

Хотя это было ему нелегко:

 

Он с трудом переупрямил Бога;

Бог грозил: умрешь в своей гордыне.

Человек не уступил, и будет

Женщина рожать ему отныне.

Р.М.Рильке

 

Люди стремятся начать новое время, хотя бы мысленно, в мечтах, изменить свое время, порой они это делают любыми средствами, не слишком задумываясь о последствиях. Это своего рода жажда события, «охота к перемене мест», желание испытать себя или нечто на себе. Чтобы началось собственное время, нужно выйти из райского круга вечности или из тысячелетнего круга рабства. Другими словами, нужно начать строить собственное время, стать участником бытия.

Без этого скука, пустота, беспамятство. «Удивительно устроена человеческая память. Ведь вот, кажется, и недавно все это было, а между тем восстановить события стройно и последовательно нет никакой возможности. Выпали звенья из цепи! Кой-что вспоминаешь, прямо так и загорится перед глазами, а прочее раскрошилось, рассыпалось, и только одна труха и какой-то дождик в памяти. Да, впрочем, труха и есть. Дождик? Дождик?» И далее конкретизация: «Так прошло много ночей, их я помню, но все как-то скопом, — было холодно спать. Дни же как будто вымыло из памяти — ничего не помню... но все это как-то смылось в моей памяти, не оставив ничего, кроме скуки в ней, все это я позабыл» [3; 394, 398]. Время, заполненное одиночеством, печалью, неприкаянностью, неподвластно памяти: Я мертвенных дней не считаю (А.А.Ахматова).

Но это не просто провал, пустота. Память героя М.М.Булгакова Максудова заполнена скукой, возможно, тоской:

 

И вот тоска: забыться без тревоги

и потерять во времени приют.

Р.М.Рильке

 

48

 

Это напоминает гоголевские «дни без числа». Уж лучше булгаковское «С числом недействительно», т.е. время сатанинского бала. Лишенное событийности физическое время — это время распада, разложения. Оно не удерживается человеческой памятью, которая событийна, а не хронографична.

Человек живет и действует в принадлежащем ему времени. Конечно, в развитии человека немалую роль играет случай, судьба, но еще большую — собственное усилие. Далеко не каждому выпадает оказаться в нужное время, в нужном месте, когда (где?) сходятся пространство и время, т.е. в точке их пересечения. И географии примесь к времени есть судьба (И.Бродский). По мнению поэтов и художников, именно в таких точках рождается красота.

Мне уже приходилось извлекать полезные для психологии уроки из творчества О.Мандельштама. Приведу еще один из эссе поэта «Разговор о Данте»: «Дант никогда не вступает в единоборство с материей, не приготовив орган для ее уловления, не вооружившись измерителем для отсчета конкретного капающего или тающего времени. В поэзии, в которой все есть мера, и вращается вокруг нее и ради нее, измерители суть орудия особого свойства, несущие особую активную функцию. Здесь дрожащая компасная стрелка не только потакает магнитной буре, но и сама ее делает» [14; 114]. Так и человек делает свое время, свою бурю (часто в стакане воды), придает времени свою человеческую форму. Или... …бесчеловечную. Или никакую. Как бы то ни было, человек создает свои измерители, свою, порой безумную, компасную стрелку, свои «орудия особого свойства». А.А.Ухтомский заметил, что механизмы поведения и деятельности человека — это не «механизмы первичной конструкции». Он создает дополнительные органы и орудия, которые получали разные наименования: функциональные органы индивида, артефакты, артеакты, усилители-амплификаторы, новообразования. К их числу относятся наши предметные действия, образы мира, знания, творческий разум, функциональные состояния, одним из которых, согласно А.А.Ухтомскому, является даже личность. Подобные накопленные в течение жизни психологические приобретения — новообразования — становятся неколебимей, чем недвижимость (И.Бродский). В их создании, собственно, и состоит суть развития. О.Мандельштам, например, умел слышать время. Он описал его шум. В этом же ряду — духовный взор, око души, внутренний глаз духа. А.Дюрер говорил, что у художника после усвоения правил и мер в работе должны появиться в глазу циркуль и угольник, а в руках — рассудительность и навык.

Создание таких органов — результат огромного труда, совершавшегося в истории человечества и совершаемого каждым индивидом:

 

Так, век за веком — скоро ли, Господь? —

Под скальпелем природы и искусства,

Кричит наш дух, изнемогает плоть,

Рождая орган для шестого чувства.

Н. Гумилев

 

Рождение и развитие органов-новообразований — предмет истории культуры и культурно-исторической психологии. Они, конечно, имеют дело с разными масштабами времени,

 

Но скорость внутреннего прогресса

больше, чем скорость мира.

И. Бродский

 

Не только скорость, но и интенсивность внутреннего развития и его вполне ощутимые и выраженные вовне результаты:

 

И это — жизнь. И вдруг из мглы вчерашней

из всех минут тишайшая всплывет

и с новою улыбкой, всех бесстрашней,

пред вечностью замрет.

Р.М.Рильке

 

49

 

Это мгновенье, становящееся откровеньем (Р.М.Рильке), пастернаковское моментальное навек, остановить и передать которое мечтают художники. «Настоящее мгновение может выдержать напор столетий и сохранить свою целость, остаться тем же “сейчас”. Нужно только вырвать его из почвы времени, не повредив его корней — иначе оно завянет» [14; 105]. В таких остановленных и неповторимых мгновениях мы находим удивительное сочетание чистой чувственности, незамутненного смысла и проницательной мысли.

Функциональный орган индивида — это временнóе сочетание сил, способное осуществить определенное достижение (А.А.Ухтомский). Он существует лишь в исполнении. Его можно уподобить ложноножке амебы. Так и функциональный орган, существующий виртуально, актуализируется в нужное время, в нужных обстоятельствах, а затем вновь скрывается, уступая место другому. Это в идеале. А в реальности можно поторопиться, можно и опоздать: человеку ведь свойственно ошибаться, поэтому с силами, хотя бы и собственными, следует обращаться осмотрительно не только в пространстве, но и во времени. И.Г.Фихте точно сказал, что человек создает органы душой и сознанием намеченные. Психологи, исповедующие идею интериоризации, не замечали положения Л.С.Выготского о том, что источником возникновения высших психических функций, т.е. тех же функциональных органов — новообразований, может быть не только внешняя предметная деятельность, но и сознание. Бывает, что душа и сознание намечают к созданию органы себе на погибель:

 

Душу сражает, как громом, проклятие:

Творческий разум осилил — убил.

А. Блок

 

*

 

Одна из самых больших загадок — собирание прошлого и будущего в настоящем. Откуда приходят прошлое и будущее в настоящее, откуда берется само настоящее? Как они все сливаются в одновременность, в дление? Есть ли у человека щупальцы, которые он может запускать в прошлое, настоящее и будущее?

Ответ на эти вопросы можно найти также у Р.М.Рильке в стихотворении «Орфей. Эвридика. Гермес», в котором поэт дал свой пересказ известного мифа. Он описывает обратный путь героев из Аида. Орфей идет впереди. Он не должен нарушать божественный запрет и оборачиваться назад, иначе Эвридика вернется в Аид. Приведу строки об идущем Орфее:

 

Казалось, его чувства раздвоились:

ибо, покуда взор его, как пес, бежал впереди,

поворачивался, возвращался и замирал, снова и снова,

далекий и ждущий на следующем повороте тропы,

его слух тащился за ним, как запах.

Ему казалось иногда, что слух тянулся

обратно, чтобы услышать шаги тех двух других,

которые должны следовать за ним на этом восхождении.

 

Нужно согласиться с И.Бродским, подробно анализировавшим это стихотворение, что Р.М.Рильке поразительно психологически точен. Действительно, есть раздваивание и сдваивание чувств Орфея (зрения и слуха). Взор бежит впереди, слух тащится за ним (как запах), тянется обратно (у Р.М.Рильке: Плененный аромат приотстает). Но взор и слух сдваиваются и вместе определяют душевное состояние Орфея. Значит, взор направлен в будущее, слух и обоняние — в прошлое. (Как сказала М.Цветаева: Уходят запахи и звуки.) Продолжим этот ход мысли: осязание, тактильная и кинестетическая чувствительность, вкус дают знание настоящего. Таким образом, органы

 

50

 

чувств — это еще и щупальцы времени. Это интересный и не встречавшийся мне аспект взаимодействия органов чувств. Конечно, остается вопрос, как и где интегрируются их данные о времени? Если верить И.Бродскому, поэзия в течение двух тысячелетий прививала зрение к слуху, сплавляла видения Назона с размерами Горация. Для человеческой жизни это многовато. Человек, правда, не подозревая об этом, интегрирует их в своем действии.

Если органы чувств — это щупальцы времени, то действие и мысль — его строители. О.Мандельштам уподоблял мысль гигантским световым щупальцам, шарящим в пустоте времен — всех времен. Действие и мысль строят и держат свое временнóе пространство, когда это не удается, адаптируются к текущему времени. Если человек не творит свое время, оно полностью подчиняет себе его. Наука, не без влияния идеологии, называет это социализацией личности. Конечно, можно было бы назвать это чистейшим вздором, что, кстати, было бы вполне справедливо, поскольку социализация до сих пор остается практикой, пренебрегающей индивидуальностью. Р.М.Рильке пишет о начале социализации:

 

Тебя, как нитку новую, вдевали

в чреду картин, где ты очнулся в срок,

но быть самим собой уже не мог.

 

И он же о ее итоге:

 

Взрослый народ — неживой, никакой, деревянный —

Взрослое время в воловьей упряжке тянул.

 

Для действия (а мысль — тоже действие) три координаты времени столь же важны, как координаты пространства. Иное дело, как действие обращается с пространством и временем. Вернемся к Р.М.Рильке, описывающему движение Орфея:

 

Впереди — стройный человек в синей накидке,

Уставясь в тупом нетерпеньи, прямо перед собой.

Его шаги пожирали дорогу крупными кусками,

Не замедляя ход, чтоб их пережевать…...

 

Знакомая картина! То же и с пожиранием времени, когда живущие, по словам поэта, не делаются переживальщиками. О.Мандельштам как бы поясняет:

 

И день сгорел, как белая страница:

Немного дыма и немного пепла!

 

Примерам нет числа. Далеко не каждый может повторить вслед за великим тружеником В.Хлебниковым: Время катится недаром. Есть еще одна, предусмотренная И.Бродским, возможность — засорение времени. Известно, что имеется тесная связь между движением и временем. Такая связь есть не только в механике. Механическое движение пожирает, убивает время. Живое движение, напротив, оживляет и даже создает, строит живое время. Живое движение души может одухотворять историческое время, членить, ритмизировать его, образовывать в нем зазоры, периоды активного покоя, остановки, соединять его с пространством. Мертвящая история если не убивает душу и дух до конца, то сильно деформирует их. Чтобы не бередить душу читателя мрачными и близкими примерами, сошлюсь на Зазеркалье, превосходно изображенное Л.Кэрроллом: «Одно хорошо, — продолжала Королева. — Помнишь при этом и прошлое и будущее. — У меня память не такая, — сказала Алиса. — Я помню только прошлое. — Значит, у тебя очень скверная память. <…> Возьмем, к примеру, Королевского Гонца. Он сейчас в тюрьме, отбывает наказание, а суд начнется только в будущую среду. Ну, а про преступление он еще и не думал!» [13; 165].

Память самого Л.Кэрролла, видимо, была такой же, как у его героев: он помнил

 

51

 

и прошлые, и будущие системы правосудия, в том числе ставшие нормой в XX в. и не изжитые по сей день.

 

*

 

Как уже говорилось, в действии сходятся, сплавляются все три цвета времени: прошлое, настоящее и будущее становятся одним длящимся актуальным временем, не точкой, а длением. Это знал Ч.Шеррингтон, который писал, что на завершающих участках действия есть место элементам памяти и элементам предвидения, которые в дальнейшем своем развитии превращаются в то, что мы называем умственными способностями. Элементы памяти и элементы предвидения — это и есть прошлое и будущее в актуальном времени действия, т.е. в настоящем.

Недавно внутри живого движения и предметного действия обнаружен механизм рефлексии, наличие которого было предсказано еще Г.Гегелем. Материалом для рефлексии служит сопоставление того, что было, с тем, что есть, и дальнейшее сопоставление того, что есть, с тем, что должно быть достигнуто. В психологических терминах это сопоставление исходного замысла со смыслом и значением достигнутого, после чего возможны либо продолжение действия, либо уточнение замысла и организация нового действия по его достижению. Иначе говоря, на каждом этапе развертывания действия присутствует замысленный до его начала будущий результат (смысл двигательной задачи, по Н.А.Бернштейну) или модификация последнего, сделанная по ходу осуществления действия.

Особенно велика нагрузка на рефлексивные процессы при нечетком замысле. Это означает, что на каждом этапе развертывания действия, а не только на его завершающей фазе, как предполагал Ч.Шеррингтон, присутствуют прошлое, настоящее и будущее. Потеря замысла и его будущего результата прекращает действие, либо превращает его в моторные персеверации. Специальная форма моторной рефлексии, также содержащая темпоральную компоненту, состоит в том, чтобы сопоставлять смысл двигательной задачи не только с условиями ее выполнения, т.е. с ситуацией, но также и с собственными возможностями действия в ситуации достижения цели. «Материал» для этой формы рефлексии поставляют обнаруженные Н.Д.Гордеевой две формы чувствительности, которыми обладает живое движение: чувствительность к ситуации и ее динамике и чувствительность к собственному исполнению, к его возможностям. Они чередуются с частотой смены фаз пять-шесть раз в секунду. Доказанное наличие, а возможно, и не доказанное пока сравнение, сопоставление показаний этих форм чувствительности и есть простейший, фоновый рефлексивный акт, дающий начало более сложным и высоким формам рефлексивного поведения [6], [7].

Первая форма рефлексии может быть названа смысловой, предметно-содержательной: что было, что есть, что будет, что должно быть; вторая — операциональной, мотивационно-энергийной: смогу — не смогу, успею — не успею; надо — не надо. Разделение, конечно, весьма условное. Это, скорее, различные аспекты единого рефлексивного акта; правильнее говорить о цепочках рефлексивных актов, разворачивающихся по ходу выполнения, хотя и единого, но сукцессивного, дискретного, пошагово выполняющегося действия. Его единство обеспечивается симультанно парящими над ним смыслом (желательно здравым) и образом потребного будущего (желательно не утопии). В живом движении, как и в языке, есть все достаточное и необходимое не только для операциональной рефлексии, но и для простейших форм осознания себя.

Живая рефлексия есть подлинное самопроникновение духа, — говорил Новалис. Начало рефлексии обнаруживается в живом дискретном движении. Более того, именно чувствительность к ситуации

 

52

 

и чувствительность к собственному исполнению задают, определяют дискретность и ее величину, равно как скоростные и амплитудные параметры живого движения. Именно это предвидел мудрый Г.Гегель. Обсуждая вопрос, каким образом человек становится хозяином своего тела, он указывал на особую форму рефлексии, благодаря которой движения соразмеряются с многообразными обстоятельствами внешнего мира, становятся свободными. Г.Гегель связывал с движениями свободный дух: «...сам дух не есть нечто абстрактно-простое, а есть система движений, в которой он различает себя в моментах, но в самом этом различении остается свободным» [4; 175]. Если продолжить эту мысль, то различающий себя в моментах дух является источником свободного действия. Чтобы его осуществить, нужно набраться духа или окаянства и освободиться от более высоких, но медлительных и мешающих, иногда устрашающих уровней сознательной рефлексии. Сомнения, капризы, каверзы и перемены сознания требуют значительно большего времени, чем особые формы фоновой рефлексии, питающейся обеими формами чувствительности. Дух более чувствителен ко времени по сравнению с сознанием. В предельных, критических ситуациях время вываливается не только из сознания, но из жизни, а дух сохраняется и обеспечивает свободное и разумное поведение: «Достаточно погнать человека под выстрелами, и он превращается в мудрого волка; на смену очень слабому и в действительно трудных случаях ненужному уму вырастает мудрый звериный инстинкт» [3; 186]. Не будем придираться к Мастеру по поводу слова «инстинкт». Это ситуации абсолютной временнόй интенсивности, или вневременнόго зияния. Поступки, совершаемые человеком в критических ситуациях, лишь по видимости инстинктивны, рефлекторны, реактивны. На самом деле они сверхсознательны, в них в концентрированной форме выражает себя весь предшествующий жизненный опыт, в том числе рассудочный разум и разумный рассудок, который, согласно Г.Гегелю, и есть дух. Замечательны его проявления: «…...страх прямо через все тело и через ноги выскочил в землю. Но через ноги ледяной водой вернулась ярость и кипятком вышла изо рта на бегу» [3; 186].

Вспомним приведенное выше высказывание И.Бродского о том, что поэт в каждый момент времени обладает языком во всей его полноте. Анализ поведения людей в критических, беспрецедентных ситуациях свидетельствует о том, что многие из них в каждый момент времени обладают невероятно богатой номенклатурой возможных действий, в том числе и предварительно не заученных. Это же относится и к образам. Механизмы подобного чуда остаются таинственными.

Человек всегда находится в живом, жизненном времени, которое отличается от хронологического времени жизни. Жизненное время определяет и жизненное пространство, жизненный мир человека. Их зависимость, разумеется, взаимная. Художник Р.Пуссет-Дарт назвал одну из своих композиций так: «Время есть разум пространства. Пространство есть плоть времени». Вместе они составляют хронотоп, являющийся результатом и условием развития сознательной и бессознательной жизни. Хронотоп, как и все живое, упорно сопротивляется концептуализации. Его образ дал С.Дали в своих растекшихся часах на картине «Упорство памяти». Он же его и прокомментировал: «...…это не только фантастический образ мира; в этих текучих сырах заключена высшая формула пространства — времени. Этот образ родился вдруг, и, полагаю, именно тогда я вырвал у Иррационального одну из его главных тайн, один из его архетипов, ибо мои мягкие часы точнее всякого уравнения определяют жизнь: пространство–время сгущается, чтобы, застывая, растечься камамбером, обреченным протухнуть и взрастить шампиньоны духовных порывов — искорки, запускающие

 

53

 

мотор мироздания» [8; 401]. Перед таким образом, действительно, привычные часы умирают в безмолвной печали (Р.М.Рильке) или, как у А.Блока: «Длятся часы, мировое несущие». Не идут, а длятся. Во время такого дления порывы превращаются в текст! Или пропадают втуне! К чему время, впрочем, может относиться с олимпийским спокойствием:

 

Но времени себя не жалко

На нас растрачивать. Скажи спасибо, что — неспесиво,

Что совершенно не брезгливо.

И. Бродский

 

Возможно, такое спокойствие объясняется тем, что у Времени слишком много времени:

 

...…и так уж повелось,

что время не найдет никак

того, кто в суть вещей, Всеблаг,

врос до корней волос.

Р.М.Рильке

 

Приведенные образы времени, пространства, хронотопа не так-то просто имплантировать в тело психологии, в том числе и в тело психологии развития. Развитие человека не линейно, не поступательно. «Устойчивое развитие» — это технократическая и экономическая химера. О.Мандельштам писал: Прообразом исторического события — в природе служит гроза. Прообразом же отсутствия событий можно считать движение часовой стрелки по циферблату. Это полностью относится и к развитию культуры, в которой, согласно Ю.М.Лотману, сочетаются постепенные и взрывные процессы. Это же относится и к развитию отдельного человека. Оно, если оно происходит, событийно, в нем имеются незапланированные грозовые события, взрывы, взлеты, падения, новые рождения и, конечно, запланированные возрастной психологией кризисы. Сказанное столь же несомненно, сколь и трудно поддается изучению, поскольку траектория развития каждого человека уникальна, неповторима, непредсказуема. В этом сложность и прелесть науки о развитии человека, она, вопреки всему сказанному, все же возможна.

Наука о психическом развитии человека представляет собой итог усилий многих поколений ученых, которые понимали драматичность и трагичность человеческого развития, вынося это понимание за скобки изложения своих результатов. Психолог — не художник, он не может последовать совету В.В.Кандинского говорить о материи языком мистерии. Трагедия и драма — это все же прерогатива искусства. Но знать этот язык он обязан. Романтический философ Ф.Шлегель когда-то советовал: Если ты хочешь проникнуть в тайны физики, ты должен посвятить себя в мистерии поэзии. Если бы физики прислушивались к этому совету, возможно, они не стали бы сами авторами, пусть даже невольными, величайших мистерий ХХ в. Видимо, им недоставало интуиции совести. Какой поучительный урок для психологов и психологии, разрушительная сила которой набирает обороты, несмотря на предупреждения и хлопоты гуманистической психологии! Физики, конечно, виновны, но заслуживают снисхождения. Они не обладают пророческим даром, хотя вовсе не чужды поэзии.

Рискну предположить, что имеется глубокая аналогия между поэтическими образами фиксированной точки интенсивности, где сходятся, пересекаются пространство, время и смысл (тот же хронотоп), и современными космологическими гипотезами о происхождении Вселенной. Суть гипотез состоит в том, что в некую миллиардную долю секунды после Большого Взрыва образовался конформный пространственно-временнóй интервал. Последний сохранял световой конус, что и привело к рождению Вселенной и ее вещества [18; 155]. Не берусь судить, так ли это происходило или иначе. Но для поэзии, философии и для психологии подобная метафора не новость. Есть состояния молниеносного

 

54

 

озарения пониманием, инсайта, сатори (японский эквивалент озарения), вызывающих бурный прилив духовной энергии, создающих свой световой конус. Все это выливается во вдохновение, творчество, в создание своей собственной Вселенной. Последняя может включать в себя множество миров, которые в разной степени осознаются, объективируются, выражаются вовне. Особая работа — овладение ими. Я — создатель миров моих, — сказал О.Мандельштам. Его дуговая растяжка, трансцендентальный привод, зарядка бытия, событие и гроза — все это аналоги конформного интервала и светового конуса. Или последние — аналоги первых?! Такая неразличимость поэтических метафор при изображении актов творения еще раз подтверждает возможность мифологического и символического понимания мира как единого организма, имеющего внешние и внутренние формы, и такого же понимания человека, искусства и языка. Именно в этом смысле мир соприроден человеку, а человек соприроден миру [10], [12]. Можно предположить, что это еще одна символическая, поэтико-метафорическая размерность введенного космологами антропного принципа устройства мира. Согласно ему, дружественный Универсум поддерживает жизнь, в том числе и человеческую. Гул живых поэтических метафор А.Ахматовой, А.Белого, В.Хлебникова, О.Мандельштама, Б.Пастернака, Р.М.Рильке, Т.Эллиота, М.Цветаевой, И.Бродского и других (см. эпиграф) доносится до космологии, антропологии и других наук. К сожалению, он меньше слышен в психологии. Время покажет, насколько психология сумеет воспользоваться поэтическими метафорами. Подозреваю, что психологам придется построить специальные функциональные органы, орудия особого свойства для их уловления. Если она это сделает, то откроет для себя новые страницы и новые пути увлекательного познания человека и приблизится к его целостному пониманию в контексте не только культуры, но и Космоса.

 

1. Блок А. Соч.: В 8 т. Т. 5. М.: Худ. лит., 1963.

2. Бродский И. Письмо к Горацию. М.: Наш дом, 1998.

3. Булгаков М. Белая гвардия. Театральный роман. Мастер и Маргарита: Романы. Л.: Худ. лит., 1978.

4. Гегель Г.Ф. Соч.: В 14 т. Т. 4. М.: Госполитиздат, 1959.

5. Гордеева Н.Д. Экспериментальная психология исполнительного действия. М.: Тривола, 1995.

6. Гордеева Н.Д. Микродинамика внутренней формы действия // Вопр. психол. 2000. № 6. С. 100–111.

7. Гордеева Н.Д., Зинченко В.П. Роль рефлексии в построении предметного действия // Человек. 2001. № 6 (в печати).

8. Дали С. Тайная жизнь Сальватора Дали, написанная им самим. М.: Сварог и Ко, 1998.

9. Зинченко В.П. Посох Мандельштама и трубка Мамардашвили. К началам органической психологии. М.: Новая школа, 1997.

10. Зинченко В.П. Гипотеза о происхождении учения А.А. Ухтомского о доминанте // Человек. 2000. № 3. С. 5–20.

11. Зинченко В.П. Мысль и слово Г.Г. Шпета. М.: Изд-во УРАО, 2000.

12. Зинченко В.П. Размышления о душе и ее воспитании // Вопр. философ. 2002. № 2 (в печати).

13. Кэролл Л. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса / Пер. с англ. Н. Демуровой. София: Изд-во лит-ры на иностр. языках, 1967.

14. Мандельштам О. Слово и культура. М.: Сов. писатель, 1987.

15. Мандельштам О. Соч.: В 2 т. Т. 2. М.: Худ. лит., 1990.

16. Печерский М. Сто лет спустя, за тридевять земель // Век XX и мир. 1996. С. 22–37.

17. Правоверова Л.Л. Движение сквозь пространство и время. Миры А. Белого и В. Кандинского // Человек. 2000. № 3. С. 93–107.

18. Пригожин И. Конец определенности. Время, хаос и новые законы природы. М.; Ижевск: НИЦ «Регулярная и хаотическая динамика», 2000.

19. Ухтомский А.А. Заслуженный собеседник: этика, религия, наука. Рыбинск: Рыбинское подворье, 1997.

20. Франк С.Л. Соч. М.: Правда, 1990.

21. Хлебников В. Творения. М.: Сов. Писатель, 1987.

22. Эткинд Е.Г. Материя стиха. Париж: D'etudes Slaves, 1978.

 

 

 

 

Поступила в редакцию 12. X  2001 г.