65

 

ПСИХОЛОГИЯ И ПРАКТИКА

 

ВЛИЯНИЕ ПЕРЕЖИТОГО В ДЕТСТВЕ НАСИЛИЯ НА ВОЗНИКНОВЕНИЕ ЛИЧНОСТНЫХ РАССТРОЙСТВ

 

С. В. ИЛЬИНА


Выполнено при частичной поддержке РФФИ, грант № 96-06-50327

 

Представители различных теоретических ориентаций указывают на патогенное влияние физического и психологического насилия, в том числе сексуальных домогательств, телесных наказаний, неадекватных родительских установок и манипуляторства, на личность и психику ребенка. Однако проблематика насилия, несмотря на всю ее важность и актуальность, до сих пор не имеет единого теоретического и исследовательского основания, в то время как и психотерапевтическая практика, и ряд экспериментальных данных отечественных и зарубежных авторов свидетельствуют об общности генеза личностных расстройств различной специфики и последствий посттравматического стрессового расстройства вследствие пережитого насилия.

Несмотря на значительное и все время увеличивающееся количество работ в этой области, она является относительно новой в психологии и стала разрабатываться только в 60-е гг. нашего столетия в связи с общественным признанием проблемы сексуального эбьюза (sexual abuse) - использования родителем ребенка в качестве сексуального объекта.

Как отмечает С. Палмер [19], до этого времени существование феноменов инцеста и изнасилования фактически отрицалось и сопротивление ведущимся исследованиям было огромно. Кроме того, по свидетельству К. Колла и соавт. [9], отсроченные последствия насилия, пережитого в детстве, лишь в последнее время становятся объектом эмпирических исследований в психологии. Большая часть публикаций по этой тематике представляет собой описание психотерапевтических клинических случаев, отсутствует корреляционный анализ, недостаточно статистических данных.

Традиционно основное внимание уделяется инцестуозному паттерну "отец - дочь", который описан и исследован наиболее полно. Сравнительно мало работ касаются иных форм сексуального насилия, в частности, плохо изучены последствия сексуального насилия для мальчиков, а также другие виды насилия, такие как физическое и эмоциональное.

Разноречивость исследовательских данных, в том числе и статистических, обусловлена также и отсутствием универсального представления о том, что считать насилием. Исследования, базирующиеся на различных критериях, дают чрезвычайно

 

                                                       66

широкий разброс результатов относительно распространенности сексуального насилия в семье. В последние годы эти цифры колеблются от 6 до 62 % применительно к женщинам и от 3 до 31 % - к мужчинам в Европе (Г. Тейлор, цит. по [11]). В нашей стране показатели такого рода еще более противоречивы и неоднозначны, так как лишь в последние 5-6 лет мы стали более информированными о проблеме сексуального насилия в отношении несовершеннолетних. По утверждению известного российского сексолога И. С. Кона, криминальная статистика не заслуживает доверия, так как приуменьшает реальные цифры до 5-7 %. При использовании анонимных опросов эти цифры возрастают до 15-17 %. Опросы подростков, живущих в крупных российских городах (Москва, Санкт-Петербург, Воронеж, Нижний Новгород), проводившиеся в 1993-1995 гг., показали, что жертвами сексуального насилия стали 22 % девочек и 2 % мальчиков [2].

Таким образом, проблема насилия в семье далека от разрешения и требует новых исследовательских программ, оригинальных методических приемов и специфического подхода к людям, пережившим насилие, в психотерапевтической практике.

 

ИДЕНТИФИКАЦИЯ ЗНАКОВ ПЕРЕНЕСЕННОГО НАСИЛИЯ

 

В настоящее время большинство исследователей сходятся в том, что результатами пережитого в детстве сексуального насилия являются нарушения Я-концепции, чувство вины, депрессия, трудности в межличностных отношениях и сексуальные дисфункции ([10], [14], Б. Бернштейн, см. [16]).

Особое внимание в настоящее время уделяется феномену нарушения физических и эмоциональных границ как последствию насилия, пережитого в детстве, в результате которого травматический опыт в дальнейшем воспроизводится в течение жизни. Вторжение влечет за собой нарушение отношений с собственным телом, которое включает не только изменение позитивного отношения к нему, но и искажение телесной экспрессии, стиля движений. И все же главным последствием детской сексуальной травмы современные исследователи считают утрату базового доверия к себе и миру, препятствующую формированию психотерапевтического альянса и, таким образом, затрудняющую терапевтическую работу с этой группой клиентов.

Следует отметить, что до сегодняшнего дня одной из основных дискуссионных и далеких от разрешения проблем в этой области остается проблема идентификации знаков сексуальной или иной травматизации, или, другими словами, диагностика наличия фактов насилия в анамнезе.

Действительно, в литературе существуют указания на то, что некоторые жертвы инцеста частично или полностью амнезируют травмирующее событие. Особенно вероятно, что это произойдет, если факт насилия имел место в довербальном периоде жизни ребенка и относился к категории раннего опыта, о котором "невозможно рассказать словами". В этом случае сексуальная травма, будучи "переживаемой" и находя выражение (и в этом смысле - высказывание) в различных симптомах, не является "знаемым", осознаваемым событием.

С этим положением, однако, спорит английский психоаналитик Л. Дейл [19], чей многолетний клинический опыт психотерапии жертв инцеста показывает, что подавляющее большинство пострадавших от сексуального насилия в детстве всегда имеют осознанные воспоминания о травмирующем событии. Лишь небольшая часть из них обладают частичным знанием об инцесте, но в этих случаях присутствуют так называемые возвратные воспоминания о факте насилия, неподконтрольные сознанию. С точки зрения П. Дейла, проблема заключается не в отсутствии осознанных воспоминаний, а в тех трудностях, с которыми клиент сталкивается, пытаясь рассказать терапевту об инцесте. Кроме того, по данным ряда авторов, многие жертвы сексуального насилия вообще не связывают свои психологические проблемы с фактом инцеста.

 

                                                             67

 

Таким образом, материал, касающийся насилия, пережитого в детстве, может быть по той или иной причине недоступен терапевту, причем на это указывают и последователи психодинамической школы, и специалисты в области экзистенциальной терапии, и когнитивисты.

Каковы же пути  решения этой проблемы? Отметим, на наш взгляд, наиболее удачные и перспективные предложения, существующие в литературе на сегодняшний день.

Так, анализ данных анонимных социологических опросов позволил  Дж. Герману и Л. Хиршману в 1981 г. [12] выделить и описать основные группы женщин - жертв инцеста: жертвы хронической сексуальной и/или физической травматизации во взрослом возрасте (например, пострадавшие от нескольких изнасилований или жертвы так называемого домашнего насилия, а также женщины, демонстрировавшие в детстве и подростковом возрасте такое девиантное поведение, как побеги из дому); женщины, страдающие от алкогольной или наркотической зависимости; женщины, чьи матери имели тяжелое соматическое заболевание или длительно отсутствовали дома; усыновленные или взятые на воспитание третьим лицом в раннем детстве. Авторы считают, что надо обязательно опрашивать представительниц этих групп о наличии фактов насилия, так как вероятность, что таковые имели место, в этих группах намного выше среднестатистической.

Тщательная регистрация и дальнейшее изучение специфики поведения и характерных особенностей ведения беседы тех консультантов, чьи клиенты рассказывали о фактах насилия, позволили Г. С. Джозефсону и М. Л. Фон-Бейетт [15] сформулировать основные правила, помогающие специалисту идентифицировать наличие сексуальной травматизации в детстве. Авторы рекомендуют использовать специализированный опросник, напрямую спрашивать о наличии фактов насилия в детстве, и, наконец, "настойчиво исследовать историю жизни клиента на предмет наличия в ней фактов насилия" [15; 476]. Очевидно, что методы, предлагаемые Г. С. Джозефсоном и М. Л. Фон-Бейетт, требуют виртуозного владения техникой клинической беседы и в руках непрофессионала могут стать источником дополнительной травматизации. Мы имеем в виду феномен, обсуждение которого приняло в современной западной литературе широкий размах и открытие которого вносит дополнительные нюансы в проблему идентификации фактов насилия, пережитого в детстве. Речь идет о синдроме ложной памяти (false memory syndrome - FMS), обнаруженном британским психоаналитиком Дж. Фрид [17]. Имеется в виду феномен возникновения у взрослого человека в процессе психодинамической психотерапии воспоминаний о совершенном над ним в детстве сексуальном насилии, в котором виновен один из родителей, причем сами родители, да и вся социальная и психологическая ситуация развития ребенка, полностью отрицают возможность совершения насилия.

В настоящее время причиной возникновения FMS считаются низкая компетентность или неаккуратность психотерапевта, например, бессознательно демонстрирующего желательность таких воспоминаний. Иногда стремление клиента соответствовать ожиданиям терапевта так велико, что он с готовностью "продуцирует" такие воспоминания. Возможность возникновения ложных воспоминаний продемонстрировали проведенные в лаборатории Э. Лофтус [17], [22] исследования, в которых была смоделирована подобная психотерапевтическая ситуация. В них специально проинструктированные терапевты рано или поздно добивались возникновения FMS у клиентов, в качестве которых в этих исследованиях выступали студенты, обучавшиеся психоанализу.

И снова обнаруженный феномен ставит перед исследователями новые вопросы скорее, чем дает ответы на уже поставленные. Величайшей сенсацией и важнейшим открытием назвал И. С. Кон [2] происшедшее в последние годы развенчание мифа о том, что эбьюз, и, в частности, инцест имеет место только в социально

 

                                                             68

 

неблагополучных семьях. По мнению И. С. Кона, именно этот миф заставил З. Фрейда назвать "фантазмами" то, что в действительности происходило в состоятельных венских семьях конца прошлого века. Совращение несовершеннолетних, сексуальные домогательства существуют и всегда существовали на всех социоэкономических уровнях, считает И. С. Кон.

С этой точки зрения можно поставить под сомнение ложность возникающих у клиента воспоминаний. Можно предположить, что психотерапевт, обнаруживающий воспоминания об инцесте, и встречающийся с родителями пациента, чтобы прояснить ситуацию, скорее, по сложившейся традиции, поверит респектабельным родственникам, нежели "больному", пришедшему за психотерапевтической помощью.

Итак, ответить сегодня на вопрос о наличии или отсутствии в анамнезе клиента факта насилия чрезвычайно затруднительно до тех пор, пока он сам не сообщит об этом, да и после этого у терапевта остается вопрос "верить - не верить?". Не умаляя важности этой проблемы и отмечая необходимость развития психодиагностического аспекта в изучении эбьюза, зададимся вопросом: а так ли необходимо для помогающего специалиста знать о действительном наличии факта насилия?

Одна из позиций по этому вопросу, определившихся в последние годы, гласит: нет, не надо. В задачи психотерапевта не входит идентификация наличия или отсутствия фактов насилия, это, скорее, находится в компетенции специалистов иного профиля. Не стоит для терапевта и вопрос "верить или не верить клиенту?". Значение имеет лишь тот факт, что в жизни человека, обратившегося за помощью, некие события его раннего детства были запечатлены как насилие, в том числе и сексуальное; и если в интрапсихической реальности субъекта существуют переживания (и воспоминания!) такого рода, значит, психотерапевту неминуемо придется работать с его последствиями, независимо от того, что происходило на самом деле (Е. Т. Соколова, см. [2]).

 

МЕСТО НАСИЛИЯ В ЭТИОЛОГИИ ЛИЧНОСТНЫХ РАССТРОЙСТВ

 

Отсутствие четкого определения эбьюза, дифференцированных критериев, отделяющих насилие от ненасилия, порождает не только методологические проблемы, но и множество других, не менее актуальных.

Поскольку не существует ни единой теоретической парадигмы, ни единой исследовательской линии изучения насилия, различие точек зрения зачастую обусловлено разницей в терминологии и описываемой феноменологии, тогда как за пределами внимания остаются базовые, синдромообразующие факторы.

Большой интерес в настоящее время вызывает у исследователей вопрос о месте насилия в этиологии личностных расстройств различного генеза. Дискуссия на эту тему развивается в двух направлениях. С одной стороны, все больше появляется эмпирически верифицированных данных о ведущей роли насилия, перенесенного в детстве, в формировании той или иной психопатологии. С другой стороны, все более ясным становится то, что сама природа эбьюза многолика, феноменология - неспецифична, и вряд ли изучение сексуального и физического насилия, с которых и начиналось становление этой проблематики в психологии и психотерапии, даст полную картину этиологии и генеза нарушений.

Выделение категории психологического, или эмоционального насилия дало чрезвычайно много для прояснения, уточнения и классификации различных форм детского эбьюза. Достаточно присмотреться повнимательнее к любой ситуации, в которой фигурирует насилие, чтобы стало очевидным, что опыт жертвы в каждом из этих случаев оказывается многомерным, мультимодальным. Так, для детей, пострадавших от инцеста, неизбежным является сопутствующее ему разрушение семейной любви и доверия, манипуляторское отношение, а зачастую и запугивания со стороны родителя-насильника, квалифицируемые как психологическое насилие, тогда как дети и

 

                                                            69

 

взрослые - жертвы изнасилования, например, часто переживают и физическое насилие (избиение) и эмоциональное (угрозы убить или покалечить).

Английский исследователь проблемы сексуального насилия в семье П. Дейл полагает, что в основе любой формы насилия, в том числе и сексуального, лежит насилие эмоциональное, депривация, отвержение, которое автор называет "особенно коварным" и "причиняющим значительный ущерб развитию личности" [15].

Обнаружение того, что в анамнезе лиц с пограничным личностным расстройством значимо чаще, чем в анамнезе страдающих другими патологиями, встречаются случаи сексуальной травматизации и жестокого обращения в детстве (что подтверждено исследованиями с применением контрольных групп), ознаменовало новую веху в изучении пограничной патологии и усилило интерес исследователей к проблеме сексуального и иного насилия в семье. Факты наличия инцеста или интенсивных телесных наказаний в анамнезе пограничного пациента потеснили даже проявления суицидального и парасуицидального поведения, традиционно занимавшие в иерархии диагностических признаков пограничного личностного расстройства одно из ведущих мест и считавшиеся его "визитной карточкой".

Так, в исследованиях М. Стоун [21], 75 % пациентов с пограничным личностным расстройством сообщают о фактах инцеста. Дж. Брайер, М. Нельсон, А. Миллер и Т. Кролл отмечают, что сексуальное насилие в детстве пережили 86 % опрошенных больных с этой патологией, по сравнению с  21 %   больных  с  другими  патологиями [11].   По  данным Дж. Герман и соавт. [13], от 67 до 76 % пограничных пациентов имеют в анамнезе случаи инцеста по сравнению с 26 % больных другими расстройствами. В исследовании Р. Огата (см. [11]) обнаружено, что в экспериментальной группе пациентов с пограничным личностным расстройством 71 % имеют случаи сексуального насилия в детстве, тогда как в контрольной группе больных эндогенной депрессией эта цифра составляет лишь 21 %.

Кроме того, было обнаружено, что физическое насилие (избиение, телесные наказания) встречается в анамнезе больных с пограничным личностным расстройством значимо чаще, чем у больных с другими патологиями (соответственно, 71 и 30 % [12], [13]). Д. Вестон и соавт. (см. [18]) обнаружили высокую корреляцию между наличием фактов сексуального и физического насилия в детстве. Однако ряд авторов утверждают, что лишь сексуальное насилие, пережитое ребенком, специфическим образом связано с формированием пограничной личностной структуры, но не сочетание физической и сексуальной травмы (Дж. Брайер и соавт., см. [18]; Р. Огата и соавт., см. [11]).

На наш взгляд, несоответствие данных эмпирических исследований закономерно. Мультимодальная природа насилия не позволяет считать инцест единственным этиологическим фактором пограничного личностного расстройства. Скорее, этого также "заслуживают" иные формы насилия - как те, которые уже выделены в литературе, так и те, которые еще будут описаны.

Кроме того, признание насилия важным этиологическим фактом в развитии пограничного личностного расстройства еще не отвечает на вопрос о месте эбьюза в развитии различных психических заболеваний. Хорошо известно, что пограничное личностное расстройство - патология изменчивая, трудно диагностируемая, и, что немаловажно, характеризующаяся огромным количеством сопровождающих психических патологий, среди которых различные авторы указывают алкогольные и наркотические зависимости, расстройства пищевого поведения (булимия и анорексия), амбулаторную шизофрению, нарциссические и антисоциальные личностные расстройства и ряд других [7], [13], [20]. Существуют данные, указывающие на совместное течение пограничного личностного расстройства и клептомании, а также некоторых видов диссоциативных личностных расстройств.

Исследования последних лет показали, что этиология множественного личностного расстройства, при котором "субъект

 

                                                             70

 

имеет несколько отчетливых и раздельных личностей, каждая из которых определяет характер поведения и установок за период времени, когда она доминирует" [4; 453], прослеживается в раннем детском опыте интенсивного длительного насилия, причем последнее может быть как физическим, так и психологическим. В этом случае жертва сталкивается прежде всего с неизбежностью повторения травматической ситуации, и возникает необходимость выработки защитной адаптивной стратегии, в буквальном смысле "стратегии выживания". Такой защитой для личности становится диссоциация. Так как тело подвергается насилию, и жертва не в состоянии предотвратить это, единство личности сохраняется путем отщепления Я от собственного тела (Б. Бернштейн, Ф. Леви, см. [16]). Результатом становятся переживание "оцепенения", "омертвения", дереализация (ощущение нереальности происходящего) и частичная амнезия. Этот процесс  напоминает  описанный Р. Д. Лэнгом модус поведения ребенка-шизофреника в семье - "стратегию, придуманную человеком для того, чтобы жить в непригодной для жизни ситуации - стремление умереть, чтобы выжить" [5; 297].

Таким образом, очевидно, что феномены психологического насилия, к которым в настоящее время относят неадекватные родительские установки, эмоциональную депривацию и симбиоз, унижение и угрозы, словом, все, что разрушает отношения привязанности, или, напротив, насильственно их фиксирует, играют ничуть не менее важную роль в этиологии личностных расстройств. Как отмечает Е. Т. Соколова, "... до сих пор ранее указанные феномены родительского отношения не получали столь "острой" трактовки. Сегодня, особенно в свете накопленного опыта психотерапевтической работы, их репрессивная, насильственная природа кажется достаточно очевидной. Всякий раз, когда ребенок жертвует своими насущными потребностями, чувствами, мировоззрением... в угоду ожиданиям, страхам или воспитательным принципам родителя, будет иметь место психологическое насилие" [7; 147].

Феномены полярно-неадекватного родительствования - эмоциональная депривация и симбиоз - равно переживаются ребенком как потеря или насилие. Лишение родительской любви в младенческом и отроческом возрасте, с одной стороны, способствует развитию неутолимого эмоционального голода, а с другой - неумолимо искажает формирующийся образ Я. Нестабильность и "ненадежность" эмоциональных отношений делает перцептивный образ Другого неконстантным, "флуктуирующим" в восприятии ребенка от "тотально плохого" (отвергающего и наказывающего) к "тотально хорошему" (любящему и принимающему) или навсегда становится чужим и потенциально угрожающим. "Крайним выражением" эмоциональной депривации становится для ребенка сексуальное насилие со стороны близких, создающее еще более благоприятные условия для развития "расколотой" картины мира, расщепленного образа Я. "Эмоционально голодный", ищущий поддержки и "подпитки" ребенок в случаях инцеста зачастую не способен распознать эротическую природу проявляемого к нему интереса. Этому препятствует психологическая зависимость ребенка от "объекта", сильная потребность в любви и принятии, хрупкость и проницаемость границ Я. И наконец, будучи осознанными, акты соблазнения и сексуального посягательства могут переживаться ребенком как обретение внимания, признания, любви, а возникающие при этом чувства страха, гнева, унижения - как необходимая "плата" за любовь Другого [7].

Не менее пагубные последствия имеет и совершенно противоположный паттерн взаимоотношений - эмоциональный симбиоз. Это экстремальная форма взаимозависимости, связанная с переживаниями полного "слияния" и "растворения" в Другом, когда границы Я утрачиваются. У участника симбиотических отношений отсутствует потребность в собственной индивидуальности, так велико его желание "утонуть" в Другом. Симбиотическая связь матери и ребенка характеризуется отсутствием, стиранием в сознании родителя границ между "Я" и "моим

 

                                                                 71

 

ребенком". При этом затрудненным оказывается вторичное, "когнитивное" самоопределение, так как ответить на вопрос "кто я?" можно, только отделяя и отличая от Другого себя и свои границы. Такой тип взаимоотношений порождает импульсивную предельную открытость границ и провоцирует любое вторжение Другого - физическое, сексуальное, психологическое. Само вторжение в обоих этих случаях может переживаться не только как собственно насильственный акт, но и как желанное заполнение интрапсихического "вакуума", обретение объекта для слияния [7], [8].

Таким образом, депривация и симбиоз не только оказывают исключительно неблагоприятное воздействие на формирующийся образ Я и картину мира ребенка, но и создают психологический базис, особую "перцептивную готовность" для других форм вторжения, в частности, физического и сексуального.

Многообразную, но запутанную картину патологий, в происхождении которых "виновна" та или иная форма насилия, проясняет гипотеза о существовании единого синдрома зависимости, являющегося системообразующим радикалом личностных расстройств. Зависимость - одно из базовых переживаний человека, особенно цивилизованного, занимающее важное место в его психической жизни. Новорожденный полностью зависит от матери, хотя и не осознает этого, и нарушения этой зависимости имеют серьезные последствия для его психической жизни, например, ранний детский аутизм. Впоследствии отношения зависимости приобретают совершенно новое звучание для подростка, пытающегося "отделиться" от близких, сохранив при этом их любовь и привязанность. Для женщины в семье вопрос о зависимости/независимости превращается в трудный выбор между ролью послушной домашней хозяйки и успешной в карьере деловой женщины.

Выборы, которые человек совершает ежедневно, зачастую зависят от его раннего детского опыта. И если эмоциональные отношения, в которые был включен ребенок, осуществлялись по принципу нажима, давления, подчинения, то удивительно ли, что интериоризировавший тот или иной паттерн "жертвы" в детстве взрослый мужчина делается зависимым от коллективного мнения, а зрелая, дееспособная женщина - от материально обеспечивающего ее мужа?

Однако все это - поведение в рамках нормы. А если кроме родительского давления ребенку довелось пережить эксвизитные формы насилия, такие, как инцест или избиение, и если ситуация давления стала хронической, превратилась в ситуацию развития? В результате формируется особая личностная структура, характеризующаяся диффузной самоидентичностью, полезависимым когнитивным стилем, зависимостью самооценки от оценок значимых других и т. д., что доказано рядом эмпирических исследований. Ведущий защитный механизм личности - расщепление - позволяет сосуществовать во внутренней ткани самосознания голосам хрупкого, слабого, зависимого Я -  и агрессивного, грандиозного Я, причем в зависимости от внешних условий может актуализироваться как позиция "жертвы", "слабенького", "маленького", так и позиция агрессора, "преследователя", "палача".

С этой точкой зрения неожиданно перекликается позиция современного психоанализа, полагающего, что этиология такого психосексуального расстройства, как садомазохизм, коренится в опыте насилия в детстве. Ребенок интериоризирует паттерн отношений "насильник - жертва", который фиксируется на физиологическом уровне, так что базовые потребности можно удовлетворить, только переживая насилие или совершая его [20].

Не противоречат этому и данные, полученные в ГНЦ социальной и судебной психиатрии им. В. П. Сербского при изучении "феномена Чикатило". В анамнезе серийных убийц превалируют случаи жестокого обращения и сексуального насилия, пережитого ими в детстве [2].

Итак, сформировавшийся синдром зависимости, который характеризуется предельной открытостью границ, неструктурированностью и проницаемостью границ Я, манипулятивным стилем отношений и

 

                                                             72

 

подкрепляется ненасыщаемой у пограничных личностей аффилиативной потребностью (серийные убийцы часто сообщают о "ненасытном голоде", вечном поиске удовлетворения, толкающем их на новые преступления), настойчиво требует объекта, ищет и находит его [2], [9]. Неудовлетворенный эмоциональный голод в сочетании с виктимной личностной организацией провоцирует неразборчивость, психологическую "всеядность" в контактах, и делает поведение потенциальной жертвы провоцирующим агрессора.

 

НАСИЛИЕ И ЭТАПЫ ЛИЧНОСТНОГО РАЗВИТИЯ

 

Вопрос о влиянии насилия на личностное развитие ребенка - это прежде всего вопрос о времени, о возрасте ребенка, на который "попадает" насилие. Установлено, что только к 4 - 5 годам физическое развитие ребенка достигает того уровня, когда он становится способным представлять сексуальный интерес для взрослого. Случаи сексуальных домогательств и физических атак по отношению к детям более младшего возраста фиксируются достаточно редко (Е. И. Цымбал и соавт., см. [2]).

Сравнительное изучение статистических данных по внутри-  и внесемейному насилию показало, что средний возраст жертв инцеста составляет 6 - 7 лет, тогда как средний возраст пострадавших от изнасилования значительно выше – 13 - 14 лет [2]. Но даже эти цифры нельзя считать абсолютно достоверными, так как практика работы кризисных центров и психотерапевтическая практика показывают, что пострадавшие от изнасилования и члены их семей значительно чаще обращаются за помощью, чем жертвы инцеста. Последние часто испытывают не только стыд, но и страх наказания за раскрытие семейной тайны.

Тем не менее становится все более ясным, что дошкольный и подростковый возрастные периоды являются "возрастами риска" в отношении насилия. К 15 - 17 годам вероятность стать жертвой сексуального насилия снижается в четыре раза, к 18 годам - в десять раз.

Что же делает подростков и дошкольников такими уязвимыми к насилию, что объединяет эти различные возрастные периоды?

Прежде всего, оба этих периода являются критическими в развитии ребенка [1], причем с 4 до 16 лет это два основных кризиса, характеризующиеся формированием ряда новообразований: за чрезвычайно короткий срок ребенок меняется весь в целом. Переживание кризиса дисгармонизирует личность маленького человека, делает его более сензитивным, хрупким, виктимным. Это само по себе может становиться провоцирующим фактором, ведь поведение ребенка к семи годам резко меняется: появляются манерность, капризность, обидчивость. Подобные изменения, как известно, происходят и в период пубертатного криза. Кроме того, жестокое обращение или сексуальная травматизация в этот период, вероятнее всего, окажут куда более разрушительное воздействие, чем в период относительной эмоционально-личностной стабильности.

Следующий фактор - изменение телесного облика. Пубертатный период - время значительных и интенсивных телесных изменений, иногда оказывающихся неожиданными не только для самого подростка, но и для окружающих его людей. Развитие вторичных половых признаков может придавать облику подростка не только свойственные этому периоду угловатость и нескладность, но и сексуальную привлекательность. Кризис семи лет также характеризуется сильными физиологическими изменениями (пропорции тела становятся более гармоничными и более близкими к пропорциям тела взрослого человека, формируются тонкие функции анализаторов).

И наконец, личностные изменения. В возрасте 6 - 7 лет поведение ребенка теряет непосредственность, в поступках появляется интеллектуальный компонент. Фигура взрослого приобретает для ребенка значение старшего товарища, учителя, и на первый план выходит собственно интерактивный смысл общения. Хорошо известно, что в подростковом возрасте общение становится ведущей деятельностью

 

                                                                73

 

и доверительные отношения со взрослым приобретают совершенно особое значение.

Отметим также, что общими чертами всех возрастных кризисов, по Л. С. Выготскому, являются непокорность и непослушание. Как следствие этого, у родителей может актуализироваться стремление перевоспитать, переделать, исправить ребенка, что зачастую реализуется в неадекватных воспитательных установках. Так, исследователь детских неврозов В. И. Гарбузов описывает "воспитание по типу А", или эмоциональное отвержение [3], для которого характерны манипуляторская позиция родителя, настроенного на "улучшение", "ломку" врожденного типа реагирования, неприятие индивидуальных особенностей ребенка, жесткий контроль и регламентация его жизни, навязывание "единственно верного", с точки зрения родителя, способа поведения. Другой вариант - гиперсоциализирующее воспитание - характеризуется тревожно-мнительной концентрацией родителя на успехах и достижениях ребенка, причем его реальные психофизические возможности недооцениваются или вовсе не учитываются.

Подобные воспитательные воздействия, квалифицируемые как психологическое насилие, в период кризиса могут переживаться ребенком особенно остро, травмировать особенно глубоко. Кроме того, не следует забывать, что "дурное поведение" ребенка, неизбежное в период критических изменений, во многих случаях влечет за собой "дурное обращение" с ним, т. е. телесные наказания.

Еще один фактор, нередко упускаемый из виду исследователями, - это фактор психосексуального развития ребенка, которое иногда не соответствует календарному возрасту. В этих случаях не только возникший диссонанс развития может срабатывать как триггер, запускающий ситуацию совращения. Ребенок, обгоняющий в сексуальном развитии остальных, способен сам проявлять интерес к эротическому контакту, кокетничать, флиртовать, не ожидая, что таким образом спровоцирует акт насилия. Статистические данные показывают, что более 37 % случаев насилия совершились при наличии любопытства, кокетливого поведения со стороны ребенка, вовлеченности в "игру" (В. В. Нагаев, см. [2]). Как отмечает И. С. Кон [2], субъективные реакции детей на сексуальное совращение неоднозначны, и если 52 % американских студентов, имевших такого рода опыт, восприняли его отрицательно, то 48 % - нейтрально и положительно. Даже если ребенок не понимает содержания совершаемых действий, он вполне способен понять их эмоциональный характер, воспринимая их либо как собственно грубое насилие, либо как позитивное внимание и интерес со стороны взрослого, собственную избранность и исключительность. То же касается и подростков, ведь зачастую осужденные за изнасилование обвиняют жертву в "излишней" женственности, кокетстве, зрелости форм, броскости одежды, которые, по мнению насильника, и явились действительными виновниками происшедшего.

Таким образом, вероятно, можно говорить о "сензитивных к насилию" периодах в жизни ребенка, когда анатомо-физиологические, гормональные, эмоционально-личностные и психосексуальные изменения делают жертву более травматизируемой. Эти периоды являются опасными в отношении как сексуального насилия, так и жестокого обращения с ребенком, телесных наказаний, психологического насилия. Изменившийся физический облик и поведение ребенка не только становятся провоцирующими для потенциального насильника, но и вызывают у родителей стремление немедленно исправить непослушное чадо, актуализируя те или иные воспитательные установки.

Другие возрастные периоды по статистике являются менее опасными для непосредственного насилия. Однако проявления так называемого токсичного родительского отношения возможны в любом возрасте [17]. Основные типы искаженного родительского отношения - депривация и симбиоз - ложатся в основу формирования виктимной личностной организации, которая вынуждает ее обладателя

 

                                                            74

 

всю последующую жизнь вызывать на себя то или иное насильственное воздействие. Не случайно Дж. Боулби [20], известный исследователь феномена материнской депривации, вводит термин "патогенное родительское воспитание" (pathogenic parenting), определяя его как ключевой этиологический фактор многих невротических симптомов, личностных расстройств, семейных и супружеских проблем. Описывая пагубные последствия подобного родительского отношения, Дж. Боулби отмечает, что "мир для таких детей всегда остается двусмысленным, неопределенным и всегда опасным" [20; 45]. Добавим, что такими же неопределенными и диффузными будут в этом случае для ребенка и полоролевая идентичность, и границы его тела (неопределенность границ означает в данном случае доступность вторжению; ребенок с неопределенными границами тела не всегда способен вовремя идентифицировать, а следовательно, оказать сопротивление попыткам насилия над ним; в быту такое качество называют неосторожностью).

Итак, ситуации насилия вряд ли являются случайными для жертвы. Вероятнее, что они окажутся подготовленными всей предыдущей историей жизни ребенка и прежде всего - историей его взаимоотношений с родителями. Ни одна эксквизитная форма насилия не изолирована от тех видов психологического ущерба, которые наносит патогенное отношение родителей.

Таким образом, исследование различных форм эбьюза необходимо для решения многих морально-этических, юридических и медицинских проблем. Психологическое изучение насилия позволит решить задачи диагностики и реабилитации - задачи, возникающие каждый раз, когда речь идет об ущербе, причиняемом человеческому существу.

 

1. Выготский Л. С. Собр. соч.: В 6 т. Т. 4. М.: Педагогика, 1983.

2. Дети России: насилие и защита. Материалы Всероссийской научно-практической конференции. М.: РИПКРО, 1997.

3. Захаров А. И. Неврозы у детей и подростков. Л.: Медицина, 1982.

4. Каплан Г. И., Сэдок Б. Дж. Клиническая психиатрия: В 2 т. М.: Медицина, 1994.

5. Лэнг Р. Д. Расколотое "Я". СПб.: Белый кролик, 1995.

6. Семья в психологической консультации / Под ред. В. В. Столина. М.: Педагогика, 1987.

7. Соколова Е. Т., Николаева В. В. Особенности личности при пограничных расстройствах и соматических заболеваниях. М.: Svr-Аргус, 1995.

8. Соколова Е. Т. Влияние на самооценку нарушений эмоциональных контактов между родителем и ребенком и формирование аномалий личности / Семья и формирование личности. М.: Изд-во МГУ, 1981.

9. Cahill C., Llewelyn S. P., Pearson C. Treatment of sexual abuse which occurred in childhood: A review // Brit. J. Clin. Psychol. 1991. V. 30(1). P. 1-11.

10. Cahill C., Llewelyn S. P., Pearson C. Longterm effects of sexual abuse which occurred in childhood: A review // Brit. J. Clinic. Psychol. 1991. V. 30(2). P. 12-21.

11. Giles Th. R. (ed. ) Handbook of effective psychotherapy. N. Y.: Plenum Press, 1993.

12. Herman J. L., Hirschman L. Father - daughter incest. Cambridge: Harvard Univ. Press, 1981.

13. Herman J. L., Russel D., Trocki K. Long-term effects of incestuous abuse in childhood // Am. J. Psychiatry. 1986. V. 143. P. 1293-1296.

14. Jehu D. Beyond sexual abuse: Therapy with women who were victims in childhood. Chichester: Wiley, 1988.

15. Josephson G. S., Fong-Beyette M. L. Factors assisting female clients' disclosure of incest during counselling // J. Counselling Devel. 1987. V. 65. P. 475-478.

16. Levy F., Pines Fried J., Leventhal F. (eds. ) Dance and other expressive therapies: When words are not enough. N. Y.: Routledge, 1995.

17. Loftus E. F. The reality of repressed memories // Am. Psychol. 1993. V. 48(5). P. 518-537.

18. Meiselman K. Incest: A psychological study of causes and effects with treatment recommendations. San Francisco, CA: Jossey-Bass, 1978.

19. Palmer St., McMahon G. (eds. ). Handbook of counselling. L.: Routledge, 1997.

20. Stevens A., Price Y. Evolutionary psychiatry. L.: Sage Press, 1996.

21. Stone M. H. Essential papers on borderline disorder. N. Y.: Penguin, 1986.

22. Toon K. et al. Memory or mirage? The FMS debate // The Psychologist. 1996. V. 9(2). P. 73-77.

 

Поступила в редакцию 17. XII 1997 г.