Оцените этот текст:


--------------------
Вальтер Скотт
Эдинбургская темница
-----------------------------------------------------------------------
Вальтер Скотт. Собр. соч. в 8 томах. Том 5. - М.: Правда, Огонек, 1990
Перевод З.Е.Александровой (гл. I-XXVI) и С.П.Мирлиной (гл. XXVII-LII)
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 18 июля 2003 года
-----------------------------------------------------------------------
--------------------



     -----------------------------------------------------------------------
     Вальтер Скотт. Собр. соч. в 8 томах. Том 5. - М.: Правда, Огонек, 1990
     Перевод З.Е.Александровой (гл. I-XXVI) и С.П.Мирлиной (гл. XXVII-LII)
     OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 18 июля 2003 года
     -----------------------------------------------------------------------




                           Эдинбургская темница
                           Д.М.Урнов. Сердце страны

                           Примечания





                                  Глава I



                                       По склону Ашборн мчится в клубах пыли
                                       С шестеркой пассажиров Дерби-дилли.*

                                                                        Фрир
     ______________
     *   Стихотворные   переводы,   кроме   особо   оговоренных,   выполнены
Д.Орловской.

     Ни  в  чем  не  наблюдаем  мы  столь  быстрых  перемен,  как в способах
доставки почты и пассажиров из одной части Шотландии в другую.
     Каких-нибудь  двадцать  -  тридцать  лет назад, по свидетельству многих
заслуживающих  доверия  старожилов,  почта  из  столицы  Шотландии во все ее
концы  доставлялась  на маленькой жалкой повозке, с трудом делавшей тридцать
миль  per diem*. Да что Шотландия! Всего лишь восемьдесят лет назад не лучше
обстояло   дело   и   у  нашей  более  богатой  соседки  -  Англии.  Недаром
медлительность  почтовых  карет  осмеяна  Филдингом  в  романе "Том Джонс" и
Фаркером  в  небольшом фарсе под названием "Почтовая карета". По утверждению
последнего,  самые щедрые чаевые не могли заставить кучера ускорить прибытие
в таверну "Бычья голова" более чем на полчаса.
     ______________
     * в день (лат.).

     Ныне  эти  старые,  медленные,  но зато безопасные способы передвижения
неведомы  ни у нас, ни в Англии; по самым глухим окраинам Англии наперегонки
мчатся  дилижансы и мальпосты. А через наше село ежедневно проносятся четыре
дилижанса  и  три  почтовых  кареты  с  вооруженными  берейторами  в красных
ливреях,  соперничая  шумом  и  блеском с изобретением прославленного тирана
древности:

                Неподражаемый пламень небес и тучи - безумец! -
                Медью и стуком хотел заменить рогоногих он коней!*
     ______________
     * Перевод В.Брюсова.

     В  довершение сходства и в назидание дерзостным возницам случается, что
судьба  этих удалых соперников Салмонея завершается столь же плачевно, как и
судьба  их  прототипа.  Вот  тогда-то  пассажиры как внутри кареты, так и на
империале  имеют  основания сожалеть о прежних медленных и надежных "Летучих
каретах",  которые  по  сравнению  с  колесницами мистера Палмера столь мало
заслуживали  свое  название.  Прежний экипаж неспешно заваливался набок, как
затопляемый  корабль,  постепенно  заполняющийся  водою,  тогда как нынешний
разлетается  вдребезги,  подобно  тому  же судну, наскочившему на рифы, или,
вернее,  пушечному  ядру, завершившему свой путь по воздуху. Покойный мистер
Пеннант  -  большой  оригинал  и  непримиримый противник современной быстрой
езды   -   составил,   как   мне   говорили,   устрашающий  список  подобных
происшествий;  а  если  добавить  к  этому  алчность  трактирщиков,  которые
заламывают  неслыханные  цены  -  благо  проезжающим  некогда торговаться, -
наглость  кучеров и неограниченный произвол тиранов, именуемых кондукторами,
составится   весьма  мрачная  картина  убийств,  грабежей,  вымогательств  и
мошенничества.   Но   в   своем  нетерпеливом  стремлении  к  быстроте  люди
пренебрегают  опасностью  и  не слушают увещеваний. Назло уэльскому любителю
старины мальпосты уже грохочут у подножия Пенмен-Моора и Кадер-Идрис, и

                Дрожат холмы, издалека
                Заслышав скрип и лязг возка.

     Недалек  день,  когда  эхо  Бен-Невиса  тоже  будет  потревожено, но не
боевым рогом воинственного вождя клана, а почтовым рожком.
     Был  погожий  летний  день;  по  просьбе  одного  доброго посетителя* я
отпустил  своих  школьников  раньше обычного. В тот день я ожидал с почтовой
каретой  новый  номер  интересного  периодического издания и вышел на дорогу
навстречу  карете  с  тем  нетерпением,  с  каким сельский житель, описанный
Каупером, жаждет новостей из столицы:
     ______________
     *  Его  милости  Гилберта  Гослина  из Гэндерклю - ибо я во всех важных
случаях люблю точность. (Прим. автора.)

                           ...Торжественная речь,
                Жестокий спор, язвительный ответ,
                И логика, и мудрость, блеск острот,
                И громкий смех - я жажду вас услышать.
                Горю желаньем вас освободить
                Из плена, спорщики. И возвратить
                Вам голос, и звучание, и жизнь.

     С  такими  именно  чувствами  я  ждал  появления кареты, с недавних пор
ходившей  по  нашей  дороге  под названием "Сомерсет"; должен сказать, что я
люблю  встречать почтовую карету даже и тогда, когда она не везет мне ничего
интересного.  Дребезжащий  стук  колес  достиг  моих  ушей, едва я взошел на
вершину  отлогого  холма,  называемого  Гослин-брэй,  с которого открывается
широкий  вид на долину реки Гэндер. Дорога, которая поднимается вдоль берега
этой  реки,  а  затем пересекает ее по мосту, в четверти мили от того места,
где  я  стоял,  вьется  частью  между огороженных мест и пашен, частью среди
общинных  пастбищ  и  выгонов.  Меня  могут назвать ребячливым, но жизнь моя
протекла  среди детей, и отчего бы мне не разделять их радостей? Итак, пусть
это   будет  ребячливостью,  но,  признаюсь,  я  с  удовольствием  слежу  за
приближением  кареты,  когда  повороты  дороги  открывают  ее  нашим глазам.
Нарядный  вид  экипажа,  его размеры, издали кажущиеся игрушечными, быстрота
его  движения,  когда он то скроется, то покажется вновь, и нарастающий шум,
который  возвещает  его  приближение, - все привлекает праздного зрителя, не
занятого  ничем  более  серьезным. Пусть же смеется, кто хочет, надо мной, а
заодно  и над множеством почтенных горожан, которые любят следить из окна за
проезжающим  дилижансом.  Занятие  это весьма свойственно людям, и многие из
тех, кто поднимает его насмех, сами, быть может, украдкой им развлекаются.
     В  тот  день,  однако, мне не суждено было до конца насладиться любимым
зрелищем  и  дождаться,  когда  карета  проедет  мимо,  а  кондуктор хриплым
голосом  окликнет меня и на ходу вручит долгожданный пакет, ни на секунду не
замедляя  при  этом движения экипажа. Я видел, как карета съехала со спуска,
ведущего  к  мосту, с необычной даже для нее стремительностью, то появляясь,
то  исчезая  в  клубах  ею  же  поднятой  пыли и оставляя позади себя словно
полосы  летнего  тумана.  Но прошло три минуты - время, достаточное, по моим
многократным  наблюдениям,  чтобы  переехать  мост  и преодолеть подъем, - а
карета  все  еще  не появлялась на нашем берегу. Когда прошло еще столько же
времени,  я  встревожился  и поспешно зашагал ей навстречу. Выйдя к мосту, я
сразу  увидел причину задержки: "Сомерсет" опрокинулся, да так основательно,
что  лежал  вверх  колесами.  Кучер  и  кондуктор,  "проявив  исключительную
энергию",  -  как  потом с похвалой отметили газеты, - успели уже перерезать
постромки  и  высвободить  лошадей, а теперь извлекали из кареты пассажиров,
применив  для  этого "кесарево сечение" - иначе говоря, сорвав с петель одну
из  дверец, ибо открыть ее обычным путем не было возможности. Таким способом
из  кожаного  чрева  кареты  были  извлечены две весьма расстроенные девицы.
Судя  по  тому,  что  они немедленно занялись своим туалетом, который, как и
следовало  ожидать,  был  в  некотором  беспорядке,  я  заключил, что они не
получили  ушибов; что же касается туалета, то я не осмелился предложить свои
услуги,  чем  немало  повредил  себе,  как  оказалось впоследствии, в глазах
прелестных  потерпевших.  Пассажиры  на  империале, которые были сброшены со
значительной  высоты  толчком,  подобным минному взрыву, отделались, однако,
лишь  незначительными царапинами и ушибами, исключая троих, угодивших в реку
Гэндер,  -  эти  еще  боролись  с  водной  стихией,  подобно спутникам Энея,
уцелевшим после кораблекрушения:

                Редкие видны пловцы среди обширной пучины.

     Я  поспешил  со  своей  скромной  помощью туда, где в ней, по-видимому,
была  наибольшая  нужда,  и  при  содействии  тех из пассажиров, кто остался
невредим,  вскоре  выловил  двоих  из  утопавших:  оба  они  были  сильные и
здоровые  молодцы,  которым  едва  ли понадобилась бы помощь, не будь на них
длиннейших  модных  пальто  и  столь  же  длинных и широких "веллингтоновых"
панталон.  Третий  был  стар  и  немощен  и мог бы погибнуть, если б не наши
усилия.
     Выбравшись  на  сушу  и  отряхнувшись,  словно огромные морские котики,
джентльмены  в  пальто  начали  яростные  пререкания с кучером и кондуктором
относительно  причины  несчастья. Слушая эту перебранку, я заключил, что оба
моих   новых   знакомца   принадлежат   к   сословию   адвокатов  и  что  их
профессиональная  изворотливость должна одержать верх над возницами, которые
в  ответ лишь угрюмо отругивались. Наконец кондуктор заверил пассажиров, что
их  повезут  дальше  в  большом  дилижансе, который ожидался менее чем через
полчаса,  при  наличии  в  нем  свободных  мест. Обстоятельства складывались
благоприятно  для  путников:  когда ожидаемый дилижанс прибыл, из шести мест
внутри   его  занятыми  оказались  только  два.  Обе  дамы,  извлеченные  из
опрокинувшейся  кареты,  были  приняты охотно; что же касается адвокатов, то
их  одеяния,  пропитавшиеся  водой,  как  губки,  грозили причинить в дороге
большие  неудобства соседям, и пассажиры дилижанса решительно воспротивились
водворению  их  внутрь  экипажа.  Адвокаты,  со  своей стороны, отказывались
поместиться  на империале, заявляя, что в прежней карете они заняли наружные
места  по  собственному желанию и только на один перегон, ради разнообразия,
сохранив  за  собой право в любое время пересесть внутрь кареты и специально
оговорив  это.  После  препирательств,  во  время которых делались ссылки на
закон  о  Nautae,  caupones,  stabularii*,  дилижанс  проследовал  дальше, а
ученым джентльменам осталось лишь требовать возмещения убытков.
     ______________
     * моряках, кабатчиках и конюхах (лат.).

     Они  тотчас  же  обратились  ко мне с просьбой проводить их в ближайшее
селение  и  указать  там лучшую гостиницу. Выслушав мою рекомендацию "Голове
Уоллеса",  они  заявили,  что  лучше  остановятся  там,  чем  согласятся  на
условия,  предложенные  наглым  кондуктором "Сомерсета". Теперь им нужен был
только  мальчишка  для  доставки их багажа, а его мы быстро нашли в одном из
придорожных  домиков.  Они уже готовились двинуться в путь, когда оказалось,
что  еще  один путешественник находится в одинаковом с ними затруднении. Это
был  тот  пожилой,  болезненный на вид человек, который вместе с ними упал в
реку.  Он,  видимо,  не осмелился предъявить свои требования кучеру, услыша,
как  были  отвергнуты  притязания  более  значительных  особ, а теперь робко
стоял  поодаль,  всем  своим  видом  говоря,  что  ему нечем обеспечить себе
гостеприимство трактирщиков.
     Я  решился  обратить внимание молодых щеголей на плачевное положение их
попутчика. Намек мой был принят с добродушной готовностью.
     - А  ведь  верно!  Мистер  Дановер!  - обратился к нему один из молодых
людей.  -  Что  же  вам  тут  оставаться? Пойдемте-ка пообедаем с нами. Мы с
Холкитом  все  равно наймем экипаж, чтобы ехать дальше, и подвезем вас, куда
скажете.
     Бедняк  -  ибо  таковым он казался по одежде и по робости - отвесил тот
униженный  поклон,  которым  шотландец  как бы говорит: "Слишком много чести
для  таких,  как я", и поплелся за своими веселыми покровителями, причем все
трое  поливали  пыльную  дорогу  водой,  струившейся с их намокшей одежды, -
этот  избыток  влаги  представлял  забавный  и нелепый контраст с окружающим
летним  пейзажем,  где  все под лучами полуденного солнца изнывало от зноя и
засухи.  Этот  контраст  был  подмечен  самими  молодыми  людьми:  не пройдя
нескольких  шагов,  они  принялись  отпускать  на этот счет довольно удачные
шутки.
     - Мы  не  можем  пожаловаться,  как поэт Каули, - сказал один из них, -
что  руно  Гедеона  осталось  сухим посреди влажной стихии. С нами произошло
нечто противоположное этому чуду.
     - Нас  должны  с почетом встретить в городе: мы несем им то, в чем они,
как видно, больше всего нуждаются, - сказал тот, кого назвали Холкитом.
     - И  проявляем  при этом невиданную щедрость, - подхватил его приятель.
- Поливаем их пыльную дорогу, точно три водовозные бочки.
     - Мы  явимся  перед  ними в полном составе, - сказал Холкит. - Адвокат,
стряпчий...
     - ...и  клиент,  -  сказал  молодой  адвокат,  оглянувшись, и прибавил,
понизив  голос: - который, судя по его ощипанному виду, давно уже имеет дело
с нашим братом.
     Действительно,  у  смиренного  спутника  молодых весельчаков был весьма
потрепанный  вид  обнищавшего  истца,  разоренного  тяжбами,  и  я  невольно
улыбнулся их догадке, хотя и постарался скрыть улыбку от предмета шуток.
     Когда  мы  добрались  до  гостиницы  "Уоллес",  старший из эдинбургских
джентльменов,  который,  по  моему  предположению,  был  адвокатом, настоял,
чтобы  я  отобедал  с  ними;  они  подняли  на  ноги  все семейство хозяина,
потребовав  извлечь из кладовой и погреба самые лучшие припасы и приготовить
их  наилучшим  образом,  и  проявили при этом обширные познания в кулинарном
искусстве.  Во  всем  прочем  они  оказались  веселыми  малыми,  в  расцвете
молодости  и жизненных сил, истыми представителями верхушки своего сословия,
весьма   напоминавшими   судейскую  молодежь  времен  Аддисона  и  Стиля.  К
осведомленности   и   рассудительности,  которые  они  проявляли  в  беседе,
примешивалась  беспечная  веселость;  они стремились сочетать качества людей
деловых  и в то же время светских, любителей изящного. Подлинный аристократ,
воспитанный  в  той полной праздности и духовной пустоте, которые, насколько
я  понимаю,  необходимы  для  создания  безупречного  джентльмена, вероятно,
усмотрел  бы  у  адвоката налет профессиональной педантичности, который тому
не  удавалось  скрыть,  а у его приятеля - некоторую излишнюю суетливость, и
наверняка  нашел  бы  в  их  беседе  больше учености, а также оживления, чем
подобает   настоящему   светскому  человеку.  Но  я,  настроенный  не  столь
критически,  с  удовольствием  находил у моих спутников счастливое сочетание
хороших  манер и широкого гуманитарного образования со склонностью к веселой
болтовне,  каламбуру  и шутке, пленяющей серьезного человека потому, что сам
он на них неспособен.
     Худощавый   и  болезненный  человек,  которого  они  по  доброте  своей
пригласили  в  свое  общество,  казался  там  не на своем месте и не в своей
тарелке:  он  сидел на краешке стула, а стул не решался придвинуть ближе чем
на  два фута к столу, чем изрядно затруднял себе доставку пищи в рот, словно
желая   искупить   этим  дерзость,  которую  проявил,  затесавшись  в  столь
избранную  компанию.  Вскоре  после  обеда,  отказавшись  от вина, которое в
изобилии  стало ходить у нас по кругу, он осведомился, к какому часу заказан
экипаж, и, сказав, что будет готов, смиренно удалился.
     - Джек,  -  сказал  адвокат  своему  спутнику, - мне знакомо лицо этого
бедняги. А ведь ты угадал, это действительно один из моих клиентов.
     - И  верно,  что  бедняга!  -  отозвался  Холкит. - Но ты, должно быть,
хотел сказать: единственный из твоих клиентов?
     - Не  моя  вина,  Джек,  -  ответил  адвокат, которого, как выяснилось,
звали  Харди. - Ведь ты должен передавать мне все свои дела, а если и у тебя
их  нет,  так  из  ничего  и  не  будет  ничего, это подтвердит и наш ученый
собеседник.
     - Однако  у  этого  горемыки  все  же  было  что-то, а ты обратил это в
ничто.   Судя  по  его  виду,  он  скоро  почтит  своим  пребыванием  сердце
Мид-Лотиана.
     - Ошибаешься:  он только что оттуда. Но я вижу, что наши речи непонятны
нашему собеседнику. Вы бывали в Эдинбурге, мистер Петтисон?
     Я отвечал утвердительно.
     - В  таком  случае вы, наверное, проходили, хотя и не так часто, как я,
-  мне  это приходится постоянно, - по узкому, извилистому переходу, который
начинается  от  северо-западного  угла  Парламентской  площади  и идет вдоль
высокого  старинного  здания  с башнями и железными решетками. Там все как в
поговорке: "От церкви близко, от бога далеко..."
     - Есть  про  это  место  и  еще поговорка, - вмешался Холкит, продолжая
загадку: - "От сумы..."
     - В  общем,  -  закончил  адвокат, в свою очередь, прерывая приятеля, -
это  такое  место, где несчастье сходит за вину, место, откуда каждый желает
вырваться...
     - И куда никто не стремится попасть, - добавил другой.
     - Я понял вас, джентльмены, - сказал я. - Вы имеете в виду тюрьму.
     - Вот  именно,  -  подтвердил  молодой адвокат, - Эдинбургскую темницу,
или,  иначе,  Толбут.  Заметьте, мы описали ее вам весьма кратко, а могли бы
расписать  как  нам заблагорассудится: теперь, когда отцы города постановили
срыть   это   почтенное   здание  до  основания,  ничто  уже  не  сможет  ни
подтвердить, ни опровергнуть наши россказни.
     - Так вот что называют сердцем Мид-Лотиана! - сказал я.
     - Да, под этим названием оно известно лучше всего.
     - Должен  заметить,  -  сказал  я с той застенчивостью, с какой человек
позволяет  себе  каламбур в обществе, где отнюдь не рассчитывает блеснуть, -
что в таком случае у графства Мид-Лотиан печально на сердце.
     - Отлично  сказано, мистер Петтисон, - сказал Харди. - Да, это холодное
сердце, каменное сердце!.. Слово за тобой, Джек.
     - Сердце,  где  всегда  найдется  место  бедняку,  -  подхватил Холкит,
стараясь не отстать.
     - Зато  это  сердце  нелегко  разбить,  - продолжал адвокат. - Кажется,
последнее слово остается за мной. Неужели ты уже пасуешь, Джек?
     - Ты читаешь у меня в сердце, - сказал со смехом младший из друзей.
     - Тогда  оставим  эту  тему,  -  сказал  Харди.  -  А, право, жаль, что
осужденной  на  слом  темнице  не предоставят того права, каким пользовались
многие  ее обитатели. Почему бы не издать "Последнюю исповедь и предсмертные
признания  Эдинбургской  темницы"?  Правда,  старые  стены  не  узнают своей
посмертной  славы,  но  разве  не  было  так  со  многими беднягами, которые
болтались  в  петле  на  восточной  башне,  а разносчики между тем торговали
"Исповедью" и "Признаниями", которых преступник и не думал делать?
     - Если  дозволите  высказать  мое  мнение,  -  сказал  я,  - боюсь, что
признания эти оказались бы однообразным перечнем бедствий и преступлений.
     - Ошибаетесь,  -  сказал  Харди.  -  Тюрьма - это целый мир, с особыми,
только  ему  свойственными печалями и радостями. Жизнь ее обитателей нередко
обрывается  прежде времени, но ведь такова и участь солдат. Арестанты бедны,
если  применять к ним нашу мерку; однако и среди них есть разница состояний,
так  что  некоторые  оказываются  относительно  богаты.  Они никуда не могут
уйти,  но не так ли бывает и с гарнизоном осажденной крепости или с экипажем
корабля,  ушедшего  в  дальнее  плавание?  Кое  в чем тюрьма даже лучше: там
можно  прикупить  съестного, если есть деньги, и, во всяком случае, никто не
принуждает вас работать.
     - Вряд   ли,   однако,  -  сказал  я  (не  без  тайного  умысла  вызвав
собеседника  на  откровенность, в надежде услышать что-нибудь интересное для
моей   новой   темы),  -  вряд  ли  в  тюремной  хронике  будет  достаточное
разнообразие событий.
     - Разнообразие  будет  бесконечное,  - возразил молодой адвокат. - Все,
что   есть   в  жизни  необычайного  и  страшного,  -  преступление,  обман,
безумство,  неслыханные  бедствия  и  невероятные  повороты фортуны, - всему
этому  будут  примеры  в  моей "Последней исповеди Эдинбургской темницы"; их
будет  достаточно,  чтобы  удовлетворить  даже  ненасытный  аппетит публики,
всегда  падкой  до  чудес  и ужасов. Романист тщетно ломает голову, стараясь
разнообразить  свою  повесть,  но  как  редко  удается  ему  найти образ или
положение,   которые   еще   не   примелькались  читателю!  И  похищение,  и
смертельная  рана,  от  которой герой никогда не умирает, и опасная горячка,
от  которой  героиня  наверняка выздоровеет, оставляют читателя равнодушным.
Подобно  моему  другу  Краббу, я никогда не теряю надежды и полагаюсь на тот
пробковый  пояс,  на  котором  герои  романа благополучно выплывают из любой
пучины.
     Тут он с большим чувством прочел следующий отрывок:

                Боялся я. Но не боюсь теперь
                Узнать, что красоту терзает зверь
                И что в темницу ввергнута она,
                Коварному злодею отдана.
                   Пусть ров глубок, и стены высоки,
                   И на дверях железные замки,
                   Страж у дверей, бездушен и жесток,
                   Не променяет долг на кошелек.
                Пускай мольбы утихнут, не задев
                Сердца мужей и сердобольных дев,
                И с высоты тюремного окна
                Пусть не решится броситься она.
                   И помощь так безмерно далека,
                   Что не дождаться целые века.
                   И все же сочинитель сыщет путь,
                   Чтобы свободу узнице вернуть.

     Когда  развязку  можно  угадать,  -  заключил  адвокат,  - книга теряет
всякий интерес. Вот отчего никто нынче не читает романов.
     - Что  я  слышу!  -  воскликнул  его  приятель.  -  Верите  ли,  мистер
Петтисон,  - когда бы вы ни навестили сего ученого мужа, вы всегда найдете у
него  последний  модный роман - правда, искусно спрятанный под "Юридическими
институциями" Стэра или "Судебными решениями" Моррисона.
     - Разве  я  отрицаю  это? - сказал юрист. - Да и к чему? Ведь известно,
что  эти  пленительные  Далилы завлекали в свои сети многих людей куда умнее
меня.  Разве  мы  не найдем романов среди бумаг наших известнейших адвокатов
или  даже  под подушками судейского кресла? Мои старшие коллеги в адвокатуре
и  суде читают романы; а некоторые, если только это не клевета, даже сами их
сочиняют.  Про  себя  скажу,  что я читаю по привычке и по лености, но не из
подлинного  интереса.  Как  шекспировский Пистоль, когда он ел свой порей, я
кляну  книгу,  но  дочитываю  ее  до  конца. Иное дело - подлинные повести о
людских  безумствах,  записанные  в  судебных  отчетах;  прочтите их - и вам
откроются  новые  страницы  человеческого  сердца  и  такие повороты судьбы,
какие ни один романист не решился бы измыслить.
     - И  подобные  повести,  -  спросил  я,  -  вы предполагаете извлечь из
истории Эдинбургской темницы?
     - В  большом  изобилии,  дорогой  сэр,  -  ответил  Харди. - Позвольте,
кстати,  наполнить  ваш  стакан...  Не там ли в течение многих лет собирался
шотландский  парламент?  Не  там  ли укрылся король Иаков, когда разъяренная
толпа,  подстрекаемая  мятежным  проповедником,  ворвалась  туда, крича: "Да
падет  меч  Гедеона на голову нечестивого Амана!" А с тех пор сколько сердец
изнывало  в  этих стенах, сколько людей отсчитывало там последние часы своей
жизни,  сколько их отчаивалось при ударах часов! Сколько их искало поддержки
в  упорстве и гордости, в непреклонной решимости! Сколько их искало утешения
в  молитве!  Одни, оглядываясь на совершенные ими преступления, недоумевали,
как  могли  они  поддаться искушению. Другие, в сознании своей невиновности,
негодовали  на  несправедливость  суда  и  тщетно  искали пути доказать свою
правоту.  Неужели  повесть  об этих глубоких и сильных страданиях не вызовет
столь  же глубокого волнения и интереса? Дайте мне только издать шотландские
"Causes  celebres"*,  и  вы  надолго  насытитесь  трагедиями.  Истина всегда
торжествует  над  созданиями  самого пылкого воображения. Magna est veritas,
et proevalebit**.
     ______________
     * Знаменитые судебные процессы (франц.).
     ** Нет ничего превыше истины, и она восторжествует (лат.).

     - Мне  всегда  казалось,  -  заметил  я,  ободренный  любезностью моего
говорливого  собеседника, - что летописи шотландского правосудия должны быть
в  этом смысле менее богаты, чем в любой другой стране. Высокий нравственный
уровень нашего народа, его трезвость и бережливость...
     - Сокращают   число  профессиональных  воров  и  грабителей,  -  сказал
адвокат,  -  но  не  спасают  от  безумных  заблуждений  и роковых страстей,
рождающих  преступления  более необычные, а именно они и вызывают наибольший
интерес.  В  Англии  цивилизация существует гораздо дольше; люди там издавна
привыкли  подчиняться законам, применяемым неукоснительно и обязательным для
всех;  там каждому отведено в обществе определенное место; самые преступники
составляют   особую   общественную   группу,   которая,   в   свою  очередь,
подразделяется  на  несколько  категорий,  сообразно  способам  хищений и их
объектам.  Эти  сообщества  тоже подчиняются известным правилам и обычаям, и
они  уже  достаточно  известны  на Боу-стрит, в Хэттон-гарден и в Олд-Бейли.
Наша  соседка Англия подобна возделанному полю, где пахарь знает, что вместе
с  посевом,  несмотря  на  все  его  старания,  взойдет известное количество
сорняков,  и  может  заранее  назвать  и  описать  их.  Шотландия  же в этом
отношении  подобна собственным своим горным лощинам. Моралист найдет столько
же  исключительного  в  наших  судебных  летописях,  сколько ботаник находит
редкостных растений среди наших скал.
     - И  это  все,  что  ты  извлек  из  троекратного чтения комментариев к
шотландскому  уголовному законодательству? - спросил приятель адвоката. - Их
ученый  автор  не подозревал, что примеры, с такой тщательностью и эрудицией
собранные  им для иллюстрации юридических концепций, могут быть превращены в
какие-то приложения к растрепанным томам библиотеки романов.
     - Поспорю  на пинту кларета, - сказал адвокат, - что это его не обидело
бы.  Но  прошу не прерывать меня, как мы говорим в суде. Я еще немало мог бы
порассказать   из  моих  шотландских  "Causes  celebreервый взгляд эта характеристика не

  соответствует реальному положению дел. Даже при

  беглом поверхностном анализе современных работ

  можно выделить ряд достаточно самостоятельных

  концепций "личности", подходов к

  "личности" (ее структуре и динамике) и

  личностных техник. Психологи и психотерапевты

  используют "богатую" и расчлененную

  терминологию; статистика публикаций и карта

  проблемных центров с очевидностью показывает,

  что именно в этой области разворачивается самое

  большое число экспериментальных и теоретических

  исследований, прикладных разработок.

На деле же, за внешней полифонией "слов" и разнообразием концептуальных моделей лежат глубинные процессы постоянного размывания границ и содержания исходных основных понятий и представлений, отсутствие адекватной методологии и "языка" описания.

Вы не встретите двух авторов, одинаково понимающих "установку", "роль", "защиту" [9]. Вы не встретите двух психотерапевтов, согласных друг с другом в квалификации источников и причин "личностного" нарушения (за исключением случае в органической травмы), применяющих сходные методы воздействия. С каждым годом процессы деструктуризации усиливаются: принципиальная сложность и проблемность области привлекает молодых специалистов; но чем больше работ выполняется под рубрикой "психология личности" представителями разных школ и направлений (как внутри психологии, так и пришедшими извне), тем сложнее увидеть границу собственно психологии" личности" и круг базовых предельных понятий.

Вместе с тем, в последнее время все чаще и чаще можно слышать, что именно обращение к "личности" завершит длинную историю поисков предмета психологии, задаст и определит те предельные линии, которые очерчивают границы психологического и отделяют его от других не- психологических областей. Наместо "души", "психики", "сознания", "поведения" должна встать "личность" - основной предмет психологии, как психологии.

Однако оправданная и необходимая установка на предметизацию обращается сегодня чаще всего в свою противоположность. Это обусловлено прежде всего тем, что теоретики и идеологи "психологии личности" продолжают исходить из распространенного в середине Х1Х столетия представления о "едином" предмете психологии. В практике исследований это приводит к тому, что все относимое ранее к "психике" или "поведению" (начиная с физиологических особенностей организма и кончая нормами, образцами и ценностями культуры), относится теперь к "личности".

В то же время построение психологии "личности" как особого предмета и особой дисциплины (в отличие от психологии решения задач или психологии малых групп) требует от нас уже в исходной точке этой огромной работы предельно ясных онтологических и модельных "схем" личности, позволяющих отграничивать (как в исследовании, так и в прикладной, технической работе) "личностное" от индивидуального, биоидного, группового, культурного.

Вообразите себе любую реальность, феноменально данную нам ситуацию коллективной деятельности, взаимодействия и коммуникации. Можем ли мы, наблюдая любой из названных процессов, разделить то, что относится к социологии и социологическому "аспекту", а что - к психологическому, логико-нормативному, культурному? Можем ли мы сказать, опираясь лишь на "опыт" и "знание", что в этих процессах относится к "личности", а что определено "местом" в организации, должностной инструкцией, кооперативными и "ролевыми" структурами группы и относится к "индивиду" (как функциональному элементу "организации" или "группы")? Разве можем мы указать на то или иное действие, реплику, жест и утверждать, что это - "личностное" проявление, а это момент "биоидности", детерминированный анатомо-физиологическими особенностями данного человека?

До тех пор, пока не построены схемы и модели "идеальных объектов" и соответствующий "язык" описания "личности" - все выделяемые в непосредственном наблюдении феноменальных ситуаций или специально построенных "опытах" характеристики и проявления "человека" не имеют необходимых онтологических представлений (а тем самым, и способов объяснения и интерпретации). Поэтому мы не можем сегодня расслоить и растащить эти проявления, ответить, к какому "идеальному объекту" они относятся и в каком предмете их надо изучать.

Другими словами, основная проблема исследования "личности" состоит в том, что "психология личности" в подавляющем большинстве случаев остается на уровне описательной психологии; "личность" существует не по понятию, а как бытовое обозначение, номинация объекта практики и наблюдения. В этой ситуации дальнейшее накопление эмпирических феноменов и" опытом" технического изменения "личности" не только не приведет к систематизации и оформлению методического (методологического) и понятийного аппарата, но будет постоянно усложнять (а подчас и тормозить) развитие психологии "личности".

2. Перефразируя Л.С. Выготского, можно сказать, что для психологии "личности" наступил тот момент. И когда она должна осознать себя самое как целое, осмыслить свои методы и перенести свое внимание с фактов и явлений на те понятия, которыми она пользуется...". Мы должны вспомнить, что "личность" есть, в основном, и прежде всего, наше понятие, средство, схема, через которую мы расчленяем и препарируем феноменально данное. И это понятие, как и всякое другое, живет по логике понятий, которая отличается от логики жизни реальных объектов. Оно имеет свои "траектории" движения (прежде всего - исторические), без виденья и понимания которых не может идти дальнейшая конструктивная работа.

Мы можем также предположить, что глубинные причины и источники выделенных нами затруднений в практике, исследовании и теоретизировании лежат в истории, а сами проблемы имеют, прежде всего, исторический смысл. Иными ловами, история психологии личности, ее самоопределения, оформления понятий, средств, методов может и должна выступить как одно из важнейших и эффективных средств развития самой психологии "личности". Сегодня, когда подвергнуты критике и проблематизаци и самые ее основы и существующие программы исследований, она вынуждена вновь самоопределяться относительно изменившейся социо-культурной ситуации и история, как особая форма фиксации всего опыта практики и исследования, дает реальную возможность "овладеть" теоретической работой и превратить развитие теории в сознательный и целенаправленный процесс.

С другой стороны, сколько бы мы не анализировали концепции и теории современных авторов или историю развития применяемых ими понятий и представлений, мы не получим ответа: что такое "личность"? Какова должна быть теория "личности"? Прежде же, чем приступить к конструктивной работе, мы должны понять, в каких средствах и категориях мы ставим эти вопросы и хотим получить ответ.

Мы уверены, что несмотря на груз и инерцию существующих традиций и способов работы, психология личности будет разворачиваться в том направлении, в каком мы будем ее проектировать и строить. А эта работа определена уже не только историей; она зависит, прежде всего, от тех образцов, которые мы берем в качестве "идеала". Не образцов "психологии личности"(ибо таковых нет), а образцов работы по построению понятий и теорий такого типа.

3. Одна из величайших заслуг К.Маркса состоит в том, что он понял и во многом реализовал принцип структурного и системного подхода к человеку ("сущность человека - это та совокупность общественных отношений, в которые он вступает в процессе своей жизни"). Только этот подход следует считать адекватным "природе" человека и, наоборот, неадекватным будет всякий субстанциональный, вещный подход. Вместе с тем, история науки показывает, что применение системно-структурного подхода требует, в первую очередь, особой методологии, особого "языка" описания и структурной графики.

Здесь можно сослаться на опыт химии, в которой в 4О-8О-егоды прошлого столетия были обнаружены соединения одинакового состава, обладающие при этом разными свойствами. Этот феномен оставался долгое время центральной проблемой и структурная химия смогла оформиться в науку, создать новые понятия и теорию лишь после того, как Бутлеров и Кекулле ввели особые структурные схемы и, тем самым, получили возможность моделировать исследуемые объекты.

Ведь "связь" как таковая, в качестве объекта мысли и объекта оперирования существует лишь на схеме и благодаря ей. В реальном практическом объекте ни "связей", ни "отношений" нет, и только после введения соответствующих структурных изображений (будь то в химии, биологии или психологии личности) появляется возможность говорить о тех или иных функциональных характеристиках вводимых идеальных объектов. Развитие структурного "языка" и системных представлений обеспечило развитие теории не только в химии. Можно напомнить историю функционализма в архитектуре (Баухауз, Т.Мельдонадо),в биологии, применение структурно-функционального подхода в культурантропологии (Б.Малиновский) и социологии (Р.Мертон,Т.Парсонс).

При этом приложение системно-структурной методологии к новым, более сложным (или просто иным) объектам в рамках других предметов и дисциплин приводило к развитию и дифференциации самих системно-структурных представлений, понятий и категорий. Распространение ее в биологии и предельно острой постановке проблемы целостности, к разворачиванию средств и способов "схватывания" процессов; попытки приложения системных методов в психологии (гештальт-психологии) выделили проблему связи и существования разных "систем" на одном" материале". Последние 5О лет системно-структурный подход захватывает все новые и новые области: системное проектирование, теорию принятия решений, теорию организации и управления; при этом возникающие трудности и парадоксы трансформируют и изменяют сам подход и саму методологию.

Если мы теперь попытаемся применить эти средства к "человеку", к "личности" - это приведет не только к кардинальной перестройке понятий и теорий в рамках психологических исоциально-психологических дисциплин, но и к обогащению самой системно-структурной методологии. Если же мы откажемся от этой работы, то обречены остаться в рамках традиционных понятий и категорий ("внешнее - внутреннее", субстанция, вещь, субъект - объект, организм - среда), закрывающих путь исследования процессов кооперации, коммуникации, коллективного мышления и решения задач, организации. Вместе с тем, это будет и отказ от реальной проблематики "человека" (личности) и человеческих отношений в пользу субстанциональной, натуралистической, по сути своей трактовки.

Но что значит ввести те или иные системно-структурные представления в психологию личности? Чего требует от нас логика системно-структурного мышления и какие существенные изменения она сама должна претерпевать?

Самым первым и простым системным различением является выделение "мест" в деятельности (или социальных структурах)с набором заданных функций и "материала-наполнения". Человек, как таковой, складывается из наложения этих двух представлений и так называемые психологические его характеристики могут быть отнесены (и относятся) к плану "наполнения" функциональных мест в деятельности. По сути дела, мы берем "море" деятельности, в котором живут "капли воды" - люди, рассматриваем приливы и отливы, течения и водовороты и утверждаем, что это и есть жизнь капли. Свойства движения моря мы целиком приписываем капле; законы развития и функционирования деятельности, "нормы" ее мы переносим на отдельного человека и утверждаем, что человек как пассивный материал деятельности живет по логике деятельности.

Но при этом мы часто забываем, что все это не есть описание деятельности сквозь призму жизни человеческого материала: того, как деятельность отражается на человеке и того, как человек отождествляется с деятельностью. Мы исходим из того, что "капля" сделана как характерный элемент "моря" и в этом смысле движение моря и движение капли всегда совпадают.

Надо понимать, что на этом пути никогда не будет построена психология личности (как и вообще психология); в лучшем случае мы получим психологическую теорию деятельности. Между тем, существует особая область и особая логика жизни "капли"(но не средней капли, а этой конкретной, экземплифицированной) - это область личной истории, это траектории движения и развития "человека". Человек рождается, учится, приспосабливается к деятельности и осваивает межличностные отношения, переделывает и трансформирует их, развивает деятельность, потом стареет и умирает. Это есть цикл индивидуальной жизнедеятельности, в котором все, в том числе рождение и смерть имеют не только социальный, культурный, деятельностный, но и "психологический смысл".

Другими словами, кроме определения человека как элементадеятельности и социальной системы, мы должны представить его как "микрокосм", как целостную систему другого порядка, живущую по другим законам. И если описание человека, как функционального "места" в деятельности и как "материала" наполнения этого места, лежали в рамках одного системно-структурного представления, то различение человека как "элемента" и как отдельного "микрокосма" относится к двум принципиально разным системно-структурным представлениям, которые теперь, оставаясь противопоставленными друг другу, должны быть еще особым образом наложены и соотнесены.

Рассмотрение "человека", таким образом, заставляет нас развивать системно-структурную методологию и обсуждать проблемы осуществления системных связей на множественном "материале" деятельности относительно независимых и взаимодействующих между собой "единиц" (человеческих "микрокосмов"),которые не только определяются деятельностью, но и определяют ее процессы и структуры.

По сути дела это сосуществование двух ортогональных онтологий: одной, ухватывающей системно-деятельностный план (с различением "мест" и "наполнений"0 и другой, описывающей ту или иную частную "единицу", организованность деятельности и мышления как полную систему (7, 8, 1О) - характерно для гуманитарных наук. Тем более, необходимым оно становится при введении системно-структурных средств в психологию личности. Однако наличие двух системно-структурных представлений человека описанного типа, связанных друг с другом, является недостаточным для задания онтологических схем (идеальных объектов) "личности".

Эти онтологические схемы появляются только на следующем шаге, когда мы второй раз проделаем описанную процедуру фокусировки (центрации) в рамках полученного сложного системно-структурного представления. От анализа "личности" как специфического материала второго порядка (специфического в отличие от "поведения", "сознания" и т.д.), обеспечивающего планы существования человека как элемента деятельности и как" микрокосма" (другими словами, планы существования форм деятельности на человеке и собственно человеческих форм мышления, эмоциональности, понимания, воли и т.д.) мы на этом шаге перейдем к выделению специфических для "личности" процессов, функциональных структур и морфологии. Мы должны теперь рассмотреть "личность" как полную систему и этот анализ впервые даст основания для построения онтологии и теории.

Стремление к выделению специфичности "личности" и личностных структур реализовались всегда: одни видели ее в процессах обеспечения функционально-ролевых отношений в группе(Дж.Г.Мид 1934, Сарбин 1956, Ч.Кули 1969) и тем самым сводили "личность" к набору социальных "ролей"; другие - в особых отношениях к культуре ((Юнг 1937, Выготский 193О, Р.Бенедикт1934, Р.Линтон 1945) и тем самым сводили "личность" к "микрокультуре" и ценностным структурам; третьи - в глубинном эмоционально-мотивационном комплексе (Фрейд 1923, Эриксон1963, Дж.Кляйн 1978); четвертые - в уникальной структуре черт характера (Штерн 1918, Г.Олпорт 1937).

Однако отсутствие методологических средств и способов разделения различных по своим законам и структуре пластов существования человека (культурного, социального, организационного, группового и др.) постоянно приводило к редукции" личностного" к более явным, "простым" (с точки зрения средств и процедур "схватывания"), ранним (с точки зрения последовательности системной проработки) - другим, в сути своей, планам и действительностям.

Нам представляется, что наличие трех указанных выше связанных онтологий создает принципиальную возможность построения онтологии "личности" и теории "личности" (понятой как специфическая, не редукционистской в своей основе); несомненно, чтобы превратить возможность в реальность, проект в конструкцию, нужна огромная работа, далеко выходящая за рамки того, что нам удалось описать. Одно ясно: до тех пор, пока такая (или иная, если она будет предложена, но сходная потипу) работа не проделана, пока не создано адекватных природе "личности" схем, идеальных объектов, категорий, средств и "языка" - до тех пор мы не можем говорить о психологии личности.

Артификация мыследеятельности как проблема прикладной психологии [10]

1. В рамках различных направлений прикладной и технически ориентированной психологии /педагогической, организационной психологии, психологии спорта/ все более распространяется проектный подход к человеческому поведению и деятельности. Тот факт, что деятельность является искусственным образованием, что поведение человека формируется и изменяется самим человеком в соответствии со знанием о нем /поведении/,являясь проблематичным фактором по отношению к сихологическим исследованиям, строящимся по образу и подобию естественных наук, позитивно осмысляется в контексте прикладных разработок и психотехнической идеологии. Психотехника в буквальном смысле "открывает" новые стороны поведения человека, новые возможности и новые резервы его психофизиологической организации, строит новые психические и психологические функции. Вместе с тем такая прикладная психология повсеместно выходит за границы традиционного психологического языка и традиционных психологических представлений; переход на проектную и формирующую точки зрения требует привлечения новых категорий и понятий, новых "схем" человека. Напротив, привлечение устоявшихся подходов и принципов объяснения и описания поведения и деятельности не позволяет "схватить" новый опыт, "стирает" или "замазывает" принципиальный характер психотехнической инновации.

2. Открытие новых субъективных режимов самоорганизации,о-искусствление их и анализ о-искусственного, и, прежде всего, задачи обобществления и воспроизведения нового опыта, объективации и отчуждения субъективных "открытий" - заставляет искать вне-психологические и сверх-психологические "рамки" для развертывания проектного подхода в прикладной психологии. Один из вариантов предложен в схемах и понятиях системомыследеятельного подхода, который опирается на базовые представления о коллективной мыследеятельности/МД/,включающей в себя процессы коммуникации, понимания, мышления, мысле-действования и рефлексии. Перечисленные процессы могут быть представлены не только как процессы, характеризующие принципиальное строение коллективной МД, но и как своеобразные МД функции, которые могут быть освоены отдельным человеком. Такое освоение предполагает включение человека в МД, индивидуализацию, персонификацию и субъективацию МД; на передний план выходят задачи технического обеспечения названных процессов, а затем и особой артификации самим человеком всех МД функций. Перефразируя Л.С. Выготского, можно сказать, что человек должен овладеть своей МД за счет особого рода технической работы; это и задает направление прикладной психологической работы в контексте симтемо-МД подхода.

3. Постановка проблем артификации МД заставляет нас анализировать соотношение и связь проектного и программного подходов в контексте прикладной психологической работы. Действительно, представления о коллективной МД и МД функциях могут быть поняты, как цель и принципиальный проект артификации. С другой стороны, мы должны признать идею множественности возможных линий артификации и трансформации МД; программный подход требует выявления "зоны ближнего развития "человека и его МД функций, движения в рамках этой зоны. Реализация такого подхода позволяет говорить о "антропонике" своего рода технике и практике "выращивания" - и рассматривать антропонический подход, как организационно-техническую рамку прикладной психологии. Вместе с тем, переход на антропоническую точку зрения /включающую элементы проектирования/заставляет нас искать такую интерпретацию системо-МД подхода, которая была бы соразмерна поставленным практическим задачам. Реализация антропонического программирования и проектирования новых МД функций должна быть поставлена в контекст развития МД; именно идеология развития МД и "схемы" такого развития задают условия и предпосылки МД антропологии и прикладной психологии.

4. Таким образом, развертывание прикладной психологии предполагает проектный, системо-МД, антропонический и развивающий подходы, а основной проблемой следует считать артификацию коллективной МД в контексте развития МД. Разработка намеченной программы и формирование названных подходов предполагает большой комплекс методологических и научных исследований, становление ряда теоретических и технических дисциплин, обслуживающих МД антропологию и психотехнику развития - таких как теория МД, генетические теории понимания и рефлексии, теория коммуникации, педагогическую эпистемологиюи педагогическую теорию коммуникации, теория способностей, теория активности, теория знака и психосемиотика, схемологияи схемотехника, телеология и телеотехника, историческая психология и экстрематика и др.


ПРИМЕЧАНИЯ:

1. Опубликовано в сборнике: "Прогнозирование социальных типических свойств личности". Пермь, 1979 (совместно с Г.П.Щедровицким).

2. Опубликовано в сборнике: "Развитие прикладных психологических исследований и разработок". Тезисы докладов, НИИОПП, М., 1986

3. Опубликовано в сборнике: Философско-методологические проблемы социально-гуманитарного познания. М., 1983, ч.1.

4. С этой точки зрения, ни у Джемса и Липиса, ни уФрейда и Лазурского не было теории личности, хотя и существовали определенные представления о "личности". Анализ характерологических моделей (Лазурский, Крэчмер, Робак) в отличии от модели Г.Олпорта 1937 требует особого обсуждения.

5. Философский смысл и истоки некоторых понятий "психологии личности" должен быть проанализирован; однако следует отметить, что при заимствовании этих понятий такая работа не проделывалась.

6. Ср.: "Мотив - это условие или процесс в организме, побуждающий или направляющий к определенной цели. Психологи пользуются этим термином для того, чтобы сосредоточить внимание на связи предшествующего состояния с последующим поведением, поскольку это легче определить, чем связь между поведением и целями, на которое это поведение несомненно ориентировано". "Понятие установка полезно, ибо создает концептуальный мотив между устойчивыми психическими состояниями индивида и устойчивыми объектами ориентации в мире этого индивида".

7. Ср.: "Установить мотив - это значит сформулировать ситуацию таким образом, чтобы мотив оказался приписанным индивиду в качестве элемента свойственного ему обыденного представления о мире... (это) дает возможность наблюдателю утверждать, что поведение имеет социальный смысл". И далее: "Мотив - это не свойство члена общества, а социально организованный метод приписывания членами общества свойств другим членам; это не момент объекта объяснения, а момент самого объяснения" (1 с. 72-73).

8. Опубликовано в сборнике: "Психология личности: теорияи эксперимент". Москва, 1982.

9. Социальные эксперименты "Szasz'a" и "Rozenhay'a" показывают, что в случае, когда число психотерапевтов превышает шесть, лишь 1О% диагнозов совпадают.

10. Опубликовано в сборнике: "Развитие прикладных психологических исследований и разработок". Тезисы докладов, М., 1986 (текст опубликован под двумя фамилиями - совместно с С.В.Поповым, в связи с ограничениями числа тезисов допускаемых к опубликованию под одной фамилией).


  |  К началу сайта  |  Архив новостей  |  Авторы  |  Схема сайта  |  О сайте  |  Гостевая книга  |