Оцените этот текст:


     Дата написания: 5 октября 1923 (Приморские Альпы)
     Источник:Собрание сочинений, т. 4, М.: Московский рабочий, 1995.
     OCR'ил: Мацков Николай.





     ...А еще, друг мой,  произошло в моей жизни  целое  событие:  в  июне я
ездил в  деревню в провинцию (к  одному из  моих знакомых).  Я, конечно, еще
помню, что когда-то  подобные поездки  никак  не могли считаться  событиями.
Полагаю, что не считаются они таковыми у вас в Европе и по сию пору. Да мало
ли что было у нас когда-то и  что в Европе еще  есть! Двести, триста верст у
нас теперь не шутка. Расстояния в России, опять превратившейся в Московщину,
опять  стали  огромными.  Да  и  не  часто путешествуют нынешние  московские
людишки.  Конечно, теперь у  нас всяческих  вольностей хоть отбавляй.  Но не
забудь, что все эти вольности, до которых мы и дожить не чаяли, начались еще
слишком недавно.
     Словом, случилось нечто необычное, много лет мною не испытанное: в один
прекрасный  день  я  взял  извозчика и отправился на  вокзал. Ты как-то  мне
тайком  писал,  что  теперешняя  Москва  представляется  тебе  даже   внешне
"нестерпимой". Да, она очень противна. И,  едучи  на  вокзал  на  извозчике,
вроде  тех, что бывали  прежде  только в самых глухих захолустьях и брали за
конец не  миллиард,  а  двугривенный, я,  возбужденный  необычностью  своего
положения,  ролью  путешественника,  чувствовал  это  особенно  живо.  Какое
азиатское многолюдство!  Сколько торговли с лотков, на всяческих толкучках и
"пупках",  выражаясь  тем подлым языком, который все  более входит  у нас  в
моду!  Сколько погибших домов! Как  ухабисты мостовые и разрослись уцелевшие
деревья! На площадях перед  вокзалами тоже "пупки",  вечная купля и продажа,
сброд  самой  низкой  черни,  барышников,  воров, уличных  девок,  продавцов
всяческой съестной  дряни. На  вокзалах опять  есть  и буфеты, и залы разных
классов, но все это  еще до сих пор сараи, загаженные совершенно безнадежно.
И  народу всегда --  не  протолпишься: поезда редки,  получить  билет  из-за
беспорядка и всяческих волокит дело очень трудное,  а попасть в вагон, тоже,
конечно,  захолустный,  с  рыжими от ржавчины  колесами,  настоящий  подвиг.
Многие забираются на вокзал накануне отъезда, с вечера.
     Я приехал  за два  часа до поезда  и чуть  было  не поплатился за  свою
смелость, чуть было не остался без билета. Однако кое-как (то есть, конечно,
за взятку) дело  устроилось,  я и билет получил,  и  в  вагон попал, и  даже
уселся  на  лавке, а  не на  полу. И вот  поезд тронулся, и осталась  Москва
позади,  и  пошли давным-давно  не виденные  мною поля,  леса, деревни,  где
начались опять глубочайшие будни после того разгульного праздничка,  которым
потешила  себя  Русь  за  такую  баснословную цену. И вскоре  стали заводить
глаза,  заваливать  головы  назад  и  храпеть  с  открытым  ртом  почти все,
набившиеся в вагон. Напротив меня сидел русый мужик, большой, самоуверенный.
Сперва он курил и  все плевал  на пол,  со  скрипом  растирая носком сапога.
Потом достал из кармана поддевки бутылку  с молоком  и  стал пить  затяжными
глотками,  отрываясь только затем,  чтобы  не  задохнуться.  А  допив,  тоже
откинулся назад, привалился к стене и  тоже захрапел, и меня буквально стало
сводить с ума зловоние, поплывшее от него.  И, не выдержав, я бросил место и
ушел стоять  в сени.  А в сенях  оказался знакомый, которого я  не видел уже
года  четыре: стоит,  качается  от качки  вагона  бывший  профессор,  бывший
богатый  человек. Едва узнал  его: совсем старик и что-то вроде странника по
святым местам.  Обувь, пальтишко,  шляпа --  нечто ужасное,  даже хуже всего
того, в чем я хожу.  Не брит сто  лет, серые  волосы лежат по плечам, в руке
дерюжный  мешок,  на  полу  у  ног другой.  "Возвращаюсь, говорит,  домой, в
деревню, там мне дали надел при моем бывшем имении, и я, знаете, живу теперь
так же, как тот опростившийся москвич, к которому вы едете, кормлюсь трудами
рук своих, свободное  время  посвящаю, однако, прежнему  -- своему  большому
историческому труду, который, думаю, может создать эпоху в науке...". Солнце
серебряным диском  неслось уже низко за стволами, за лесом. И  через полчаса
создатель  эпохи сошел  на своем глухом полустанке -- и заковылял, заковылял
со своими мешками по зеленой березовой просеке, по холодку вечерней зари.
     А я приехал, куда мне было нужно,  уже совсем в сумерки, в одиннадцатом
часу.  И  так как  поезд опоздал, то  мужик, выезжавший  за  мной, подождал,
подождал, да и отправился восвояси. Что было делать? Ночевать на станции? Но
станцию на ночь запирают, да если  бы и не запирали, диванов, скамеек на ней
нет,-- "теперь, брат, господ нету!" -- а ночевать на полу даже и "советским"
подданным не  всегда приятно. Нанять  в поселке возле  станции какого-нибудь
другого  мужика? Но  это  теперь  стало делом почти  невозможным.  У  дверей
вокзала сидел  мужик, пришедший  к  ночному поезду  на  Москву,  печальный и
безучастный. Поговорил с ним.  Он только  рукой махнул. "Кто теперь  поедет!
Лошадь редкость, вся снасть сбита... Стан колес -- два миллиарда, выговорить
страшно..." Я спросил: "А если пешком?"  -- "А вам далеко?"  -- "Туда-то".--
"Ну, это верст двадцать, не  более. Дойдете".-- "Да ведь, говорю, по лесу да
еще пешком?" -- "Что  ж, что  по лесу! Дойдете". Но тут  же  рассказал,  как
весной два  каких-то "человечкя" наняли так-то  "мужичкя" в ихнем селе, да и
пропали вместе  с  ним:  "Ни их,  ни  его,  ни  лошади, ни  снасти... Так  и
неизвестно,  кто кого растерзал  --  они его  или  он  их... Нет, теперь  не
прежнее время!"
     Разумеется, после  такого  рассказа  у  меня  пропала уже всякая  охота
пытаться ехать ночью. Решил дождаться  утра  и просить  ночлега в  трактирах
возле  станции,--  "их   тут   целых  два",--  сказал  мужик.  Но  оказалось
невозможным ночевать и в трактирах,-- не  пустили.  "Вот чайку, если угодно,
пожалуйте,--  сказали в одном.-- Чай мы подаваем..."  Долго пил чай, то есть
какую-то тошнотворную распаренную травку,  в еле освещенной  горнице.  Потом
говорю:  "Позвольте хоть на  крыльце досидеть до утра".-- "Да на крыльце вам
будет  неудобно..."-- "Все удобнее, чем на дороге!" -- "А вы безоружный?" --
"Обыщите, сделайте милость!" -- И вывернул все карманы, расстегнулся.-- "Ну,
как хотите, на крыльце, пожалуй, можно, а то и правда,  в избу вас никуда не
пустят,  да уж и спят все..." И я вышел и сел  на крыльце,  и скоро  огонь в
трактире погас,-- в  соседнем его  давно не  было,-- и наступила  ночь, сон,
тишина... Ах,  как  долга была эта ночь! На небе вдали, за чернеющим  лесом,
закатывался замазанный лунный  серп. Потом  и он скрылся, стала на том месте
поблескивать зарница...  Я  сидел,  шагал перед  крыльцом по смутно белеющей
дороге, опять  сидел, курил  на пустой желудок махорку... Во  втором часу по
дороге  послышался перелив  колесных  спиц,  толканье  ступок на  осях --  и
немного  погодя  к  соседнему  трактиру  кто-то подъехал, остановился,  стал
стучать  в  окно  каким-то  воровским,  условным  стуком.  Из  сеней  сперва
выглянул, потом  осторожно вышел хозяин, босой  лохматый старик,  тот самый,
что вечером отказал  мне  в  ночлеге с удивительной  злобной грубостью,--  и
началось что-то таинственное:  бесконечное тасканье из  сеней  чего-то вроде
овчин  и укладыванье их в  телегу  приезжего, и  все это  при блеске зарниц,
которые все ярче озаряли лес, избы,  дорогу. Дул уже  свежий ветер,  и вдали
угрожающе  постукивал  гром. А я  сидел и любовался. Помнишь ночные  грозы в
Васильевском?  Помнишь,  как  боялся их весь наш  дом? Представь,  я  теперь
лишился этого страха.  И  в ту ночь на крыльце трактира я  только восхищался
этой сухой, ничем не разрешившейся грозой. Под конец я, однако, ужасно устал
от  своего бдения. Да и духом пал:  как идти двадцать верст  после бессонной
ночи?
     Но  на рассвете,  когда  тучки за лесом  стали бледнеть,  редеть  и все
вокруг   стало    принимать   дневной,   будничный   вид,   мне   неожиданно
посчастливилось.  Мимо трактира пронеслась на станцию коляска --  привезла к
поезду  в  Москву  комиссара,   управляющего   бывшим   имением  князей  Д.,
находящимся как раз в тех местах, где и нужно мне было быть. Это мне сказала
проснувшаяся  и выглянувшая из окна  хозяйка трактира, и, когда кучер выехал
со  станции  обратно,  я кинулся к нему  навстречу,  и он  даже  с  какой-то
странной   поспешностью   согласился   подвезти   меня.   Человек   оказался
очаровательный,-- детски наивный  гигант, всю дорогу повторял: "Глаза  бы не
глядели! Слезы!" Меж тем всходило солнце, и седловатый, широкозадый, шальной
и оглохший от старости белый жеребец быстро и  легко мчал  по лесным дорогам
коляску, тоже старую, но чудесную,  покойную, как люлька... Давно, друг мой,
не катался я в колясках!
     Знакомый, у которого я прогостил несколько дней в этих лесах, человек в
некоторых  отношениях очень любопытный,-- самоучка, полуобразованный, всегда
жил  раньше в Москве,  но в прошлом  году бросил ее и вернулся  на родину, в
свое  наследственное  крестьянское  поместье.  Он  страстно ненавидит  новую
Москву и не раз настаивал, чтобы я приехал к нему  отдохнуть от этой Москвы,
расписывал красоты своих мест. И точно, места удивительные.  Представь себе:
зажиточный поселок,  мирный, благообразный,  вообще такой, как будто никогда
не  было не только всего того, что было, но даже  отмены  крепостного права,
нашествия   французов;  а  кругом  --  заповедные   леса,  глушь  и   тишина
неописуемая. Преобладает  бор, мрачный, гулкий. И  по  вечерам в его глубине
мне чувствовалась не то что старина, древность, а  прямо  вечность.  Зари --
только клочья:  только  кое-где  краснеет  из-за  вершин  медленно угасающий
закат.  Бальзамическое  тепло  нагретой  за  день  хвои  мешается  с  острой
свежестью болотистых низин, узкой и  глубокой реки, потаенные извивы которой
вечером холодно дымятся. Птиц  не слышно -- мертвое безмолвие, только играют
козодои:  один и тот  же бесконечный звук, подобный звуку  веретена.  А  как
совсем стемнеет и выступят над бором звезды, всюду  начинают орать хриплыми,
блаженно-мучительными  голосами  филины,   и  в  голосах  этих  есть  что-то
недосозданное, довременное,  где любовный  зов,  жуткое предвкушение  соития
звучит и хохотом и  рыданием,  ужасом  какой-то  бездны,  гибели.  И вот, по
вечерам я бродил  в  бору под  ворожбу козодоев, по ночам  слушал,  сидя  на
крылечке,  филинов,  а  дни  посвящал  зачарованному миру  бывшей  княжеской
усадьбы,--  истинно бывшей, потому что из ее владетелей  не осталось в живых
ни единого... Она несказанно прекрасна.
     Дни стояли солнечные,  жаркие. И по пути  в усадьбу я шел то в тени, то
по солнцу, по песчаной дороге, среди душно и сладко благоухающей хвои, потом
вдоль  реки, по  прибрежным зарослям, выпугивая  зимородков  и  глядя то  на
открытые загоны, сплошь покрытые белыми кувшинками и усеянные стрекозами, то
на тенистые  стремнины,  где  вода  прозрачна,  как слеза, хотя  и  казалась
черной, и  мелькали  серебром мелкие  рыбки, пучили глаза  какие-то  зеленые
тупые морды...  А затем  я переходил старинный  каменный мост  и подымался к
усадьбе.
     Она осталась, по счастливой случайности, нетронутой, неразграбленной, и
в ней есть все, что  обыкновенно бывало в подобных  усадьбах. Есть  церковь,
построенная  знаменитым  итальянцем, есть несколько  чудесных  прудов;  есть
озеро, называемое Лебединым,  а на озере остров с павильоном, где не однажды
бывали  пиры в честь Екатерины, посещавшей усадьбу; дальше же  стоят мрачные
ущелья  елей и сосен, таких  огромных,  что шапка ломится  при взгляде на их
верхушки,  отягощенные  гнездами  коршунов и каких-то больших черных  птиц с
траурным веером  на  головках.  Дом,  или,  вернее,  дворец, строен  тем  же
итальянцем,  который  строил церковь. И вот  я  входил  в огромные  каменные
ворота, на которых  лежат два презрительно-дремотных льва и уже густо растет
что-то  дикое, настоящая  трава забвения, и чаще всего направлялся прямо  во
дворец, в  вестибюле которого весь день сидел в старинном атласном кресле, с
короткой винтовкой на коленях, однорукий китаец, так как дворец есть, видите
ли, теперь музей, "народное достояние", и должен быть под стражей. Ни единая
не  китайская  душа,  конечно, ни за  что бы не  выдержала  этого идиотского
сиденья в совершенно пустом  доме,-- в нем, в этом сиденье, было даже что-то
жуткое.  Но  однорукий, коротконогий болван  с  желто-деревянным ликом сидел
спокойно, курил махорку,  равнодушно  ныл  порою  что-то  бабье, жалостное и
равнодушно смотрел, как я проходил мимо.
     -- Вы его, барин, не бойтесь,--  сказал  мне про  него кучер тем тоном,
каким говорят о собаках,-- я ему скжаются и

  совершенствуются механизмы усиления

  структурной, валютно-финансовой,

  научно-технической и иной зависимости

  периферийных стран, включая Африку.

Последний по времени финансовый кризис проявил узость рамок постколониальной модели мирохозяйственного развития; он в то же время убедительно показал не только неизбежность серьезного пересмотра господствующих неолиберальных концепций развития, но и необходимость активных усилий, направленных на преобразование механизмов мирохозяйственного регулирования и основ деятельности международных экономических организаций.

Руководитель секции А.И. Неклесса (Институт Африки РАН) подробно рассмотрел вопросы геоэкономического мироустройства в докладе “Мировой Север и мировой Юг: новая конфигурация”, где были проанализированы реально складывающиеся формы нового мирового порядка, базирующиеся на тесном взаимодействии, а подчас и на фактическом слиянии экономических и политических функций международного сообщества. При этом система взаимоотношений внутри нарождающегося Pax Oeconomicana заметно отличается от принципов организации международных систем, уходящего в прошлое мира Нового времени.

Основной процесс в политической сфере — формирование поствестфальской системы международных отношений, декларирующей главенство принципа прав человека над национальным суверенитетом, но при этом реально базирующейся на парадигме неравенства государств, их устойчивого разделения на двухэтажную конструкцию мирового Севера и мирового Юга. Основные черты поствестфальской системы — глобальное управление с одной стороны и “ограниченный суверенитет” с другой, избирательная легитимность государств, появление особой группы “стран-изгоев”, а также нового поколения международных регулирующих органов (элитарных, а не эгалитарных, всеобщих, например, вытеснение Большой семеркой ООН).

Активно формируется также новая международно-правовая парадигма, закрепляющая в общественном сознании и в пространстве международных отношений в качестве специфической нормы своеобразного протоправа — “нового обычая”. Его характерные черты — нечеткость законодательной базы, превалирование властной политической инициативы над юридически закрепленными принципами и сложившимися формами поведения государств на международной арене, неформальный характер, анонимность и принципиальная непубличность ряда принимаемых решений и т.п.

При рассмотрении докладчиком собственно экономической сферы внимание собравшихся — помимо активно обсуждающихся сейчас процессов “виртуализации” экономической деятельности и растущего преобладания финансовых операций над производством — было обращено также на такие качественно новые процессы как маргинализация издержек производства, растущее доминирование системных факторов над ценовыми и маркетинга в целом над производством, на продажу в качестве основного товара “товарного сюжета”, а не конкретного товара, а также на “двуслойность” экономического пространства в результате сброса рисков на средние и мелкие предприятия и т.п.

В целом же современный мир рассматривался докладчиком как глобальная саморазвивающаяся система, состоящая из шести относительно автономных подсистем и эволюционирующая к некой постсовременной (рostmodern) форме организации социума. Эти шесть ярусов — географических и трансгеографических “больших пространств” — различаются с точки зрения основного, структурообразующего фактора производственной деятельности, систем целеполагания, жизненных приоритетов, архетипа мироустройства и т.п.

В рамках формирующейся модели международных отношений геоэкономические пространства являются по сути новым пределом политической системы, ставящим под сомнение исключительную роль национальных государств. В результате над прежней национально-государственной схемой членения человеческого универсума все более отчетливо нависает внешняя оболочка “нового регионализма” групповых коалиций. Сопряжение прежней национально-государственной картографии мира и его вырисовывающейся геоэкономической конфигурации позволяет уловить и описать актуальную, подвижную реальность складывающего на планете мироустройства, представляющего своего рода “новый региональный порядок”.

В переходной, дуалистичной конструкции глобального мироустройства сопрягаются, таким образом, два разных поколения властных субъектов: старые персонажи исторической драмы — национальные государства и разнообразные сообщества-интегрии, в сумме рождающие феномен новой государственности XXI века — страны-системы (США, Шенген, Китай, Россия). Происходит кристаллизация и властных осей финансово-правового регулирования в Новом мире, контур которых представлен разнообразными советами, комиссиями и клубами глобальных неправительственных организаций.

Раскалывается на разнородные части знакомый нам Север. Его особенностью, основным нервом становится “штабная экономика” Нового Севера, выстраивающая механизм глобального управления экономической деятельностью. С той или иной мерой эффективности она определяет действующие на планете правила игры, регулирует контекст экономических операций, взимая, таким образом, с мировой экономики весьма специфическую ренту. Теснейшим образом связана с растущим транснациональным континентом и спекулятивная, фантомная постэкономика квази-Севера, извлекающая прибыль из неравновесности мировой среды, но в ней же обретающая особую турбулентную устойчивость.

Не менее яркой характеристикой северного ареала является впечатляющий результат интенсивной индустриализации эпохи Нового и новейшего времени — то есть геоэкономический Запад. Здесь создано особое национальное богатство: развитая социальная, административная и промышленная инфраструктура, обеспечивающая эффективное функционирование крупных корпораций, а также создание сложных, наукоемких, оригинальных изделий и образцов (своего рода “высокотехнологичного Версаче”), значительная часть которых затем тиражируется — отчасти в процессе экспорта капитала в других регионах планеты.

Наконец, новой геостратегической реальностью стал находящийся в переходном, хаотизированном состоянии постсоветский мир, похоронивший под обломками плановой экономики некогда могучий полюс власти — прежний Восток.

Очевидно утратил единство также мировой Юг, бывший “третий мир”, представленный в современной картографии несколькими автономными пространствами. Так, массовое производство как системообразующий фактор (в геоэкономическом смысле) постепенно перемещается из североатлантического региона в азиатско-тихоокеанский. Здесь, на необъятных просторах Большого тихоокеанского кольца. — включающего и такой нетрадиционный компонент, как ось Индостан-Латинская Америка, формируется второе промышленное пространство планеты — Новый Восток, в каком-то смысле пришедший на смену коммунистической цивилизации и заполняющий образовавшийся с ее распадом биполярный вакуум.

Добыча сырьевых ресурсов — это по-прежнему специфика стран Юга (во многом мусульманских или со значительной частью мусульманского населения), расположенных преимущественно в тропиках и субтропиках — большей частью в районе Индоокеанской дуги. Будучи заинтересованы в пересмотре существующей системы распределения природной ренты, члены этого геоэкономического макрорегиона стремятся также к установлению на планете нового экологического порядка, что напрямую затрагивает интересы стран Африканского континента.

Одновременно на задворках цивилизации формируется еще один, весьма непростой персонаж — архипелаг территорий, пораженных вирусом социального хаоса, постепенно превращающийся в самостоятельную растущую антисистему — Глубокий Юг. Бытие этого мирового андеграунда определено теневой глобализацией асоциальных и прямо криминальных тенденций различной этиологии.

Мировая экономика, смыкаясь, таким образом, с политическим мироустройством, постепенно начинает походить на известный многоярусный “китайский шар”, или, иначе говоря, на конструкцию, внешняя оболочка которой — транснациональный метарегион, существующий за счет организации глобального рынка (наподобие государственного), определяющий правила игры на планете и взимающий, таким образом, с мирового хозяйства своего рода скрытый налог; наконец, активно внедряющий виртуальные схемы неоэкономической практики, извлекая прибыль из утонченных форм кредита и управления рисками (т.е. умело манипулируя категориями времени и вероятности). Словно лента Мёбиуса, эта внешняя оболочка плавно переходит в собственную трансрегиональную изнанку, получающую свою “черную” ренту на путях прямого присвоения и проедания ресурсов цивилизации. Внутри же “шара” в той или иной последовательности располагаются другие геоэкономические миры-пространства: специализирующиеся на перераспределении горной или биосферной ренты; на ренте инновационной и технологической в ее различных модификациях.

Присутствующим был продемонстрирован А.И. Неклессой геоэкономический атлас мира, составленный в соответствии с вышеприведенным описанием.

Методологическим проблемам современного обществоведения была посвящена третья группа докладов, объединенных темой “Новое мироустройство: методологические аспекты современного обществоведения”. С подробными сообщениями выступили д.и.н. М.А. Чешков (Институт мировой экономики и международных отношений РАН), представивший доклад “Концепция “Общность развивающихся стран” (ОРС)”, и д.и.н. Л.И. Медведко (Институт востоковедения РАН), рассмотревший данную проблему в докладе “Синергетическое сопряжение в системе межцивилизационных отношений”.

М.А. Чешков полагает, что для уяснения глубины и перспективы происходящих на планете сдвигов необходим теоретический инструментарий, адекватный новому состоянию мира. Основания для этого были заложены еще “исследованиями развития” 50-70-х годов, однако необходимо их соединение с современными идеями глобалистики и новой (постнеклассической) науки при обращении к языку общенаучного знания (синергетика, диатропика и др.). В предложенной вниманию собравшихся концепции ОРС предстает, как образование не социально-экономическое, геополитическое, культур-цивилизационное, но мироисторическое. Оно зарождается и складывается в процессе истории, которая становится мировой (с ХVI века) и выполняет в ней роль объекта по отношению к субъекту, творящему эту историю (“Запад”).

Это фундаментальное качество сочетается с особым типом организации (социальная общность) и производностью (периферийностью) от других мирообразований. Генотип ОРС строится на принципе дуализма таким образом, что роль объекта мировой истории необходимо сочетается со стремлением ОРС стать историческим субъектом, массовидность совмещается с тенденцией к системности, а периферийность — с автономизапцией. Данный генотип зарождается в XVI-XVIII веках, закрепляется в XIX — первой половине XX века. К концу этого столетия намечается переход от воспроизводства к трансформации ОРС, что наглядно проявляется в декомпозиции генотипа.

В ходе трансформации ОРС либо разрушается, либо сохраняет свое ядро, либо преобразуется в новое качественное состояние (пост-ОРС), где разнообразие социумов, экономики, культур объединено общим принципом “самости” (selfness). Историческая миссия ОРС, сделал вывод докладчик, заключается в соединении Запада и Востока, Севера и Юга и реализации разнообразия по принципу равноразличий, необходимых для выживания человечества в грядущем тысячелетии.

В докладе Л.И. Медведко, посвященном проблеме использования синергетического инструментария в общественных науках, было высказано предположение, что после распада биполярной системы на планете происходит процесс нового размежевания сил, однако на сей раз не по блоковому принципу, а по цивилизационным и социоэкономическим основаниям. Мир, с точки зрения докладчика, разделился на Западо-Север (европейско-американский), включающий 14 промышленно развитых государств, и Востоко-Юг (в основном афро-азиатский), насчитывающий более 150 развивающихся стран. Хотя их и относят к категории “догоняющих”, по ряду других, неэкономических показателей они все же не хотят уступать Западо-Северу.

Перенесение конфронтации в сферу геоцивилизационных отношений по-новому ставит вопрос о победителях и побежденных. Они, по мнению докладчика, периодически меняются ролями при расширении временных рамок с учетом цикличности социоестественных процессов (в синергетических координатах). Так, в свете недавних кризисов вокруг Ирака и на Балканах растет угроза силового шантажа. Наряду с криминализацией политики происходит и политизация различных криминальных структур. По миру прокатывается волна терроризма и экстремизма, не обошедшая стороной и Африканский континент. В этом проявляется феномен необузданной “силы слабых” и “бессилия сильных”. Происходит политизация не только ислама, но и фундаменталистских течений в других религиях. Не удивительно, что растет число национально-этнических и религиозных конфликтов.

Однако межцивилизационные схватки не могут способствовать установлению стабильности в мире без решения таких планетарных проблем, как несовместимость двух социоцивилизационных взрывов. Речь идет, во-первых, о демографическом взрыве в одной части планеты, на Юге, и, во-вторых, о взрыве технологическом в другой ее части — на Севере. Это, в свою очередь, является причиной острых экологических проблем. Констатация многополярности мира логически предполагает, по мнению докладчика, именно его эволюцию на новом витке, снова к двуполюсной модели мира. Два макромира могут существовать во взаимопроникающей, взаимовлияющей и взаимодополняемой системе, аналогичной китайской модели “инь-ян”, которые дополняют друг друга через синергическое сопряжение.

Независимо от того, как воспринимать современный мир — как однополярный, многополярный или вообще бесполюсный, — его развитие будет происходить через преодоление хаоса. Так, послевоенный (как и нынешний хаос) можно было не доводить до тупиков “холодной войны”, если бы стороны использовали возможности открытого взаимодействия и диалога. Очевидно, что хаос, периодически возникающий от беспорядочного фронтального столкновения различных интересов, легче направлять в русло естественной самоорганизации, если не создавать искусственные преграды в недрах закрытых систем. Именно они играют по законам синергетики чаще всего непредсказуемую роль. Самоорганизация хаоса происходит замедленными темпами, чаще всего как бы на грани победы и поражения. Впрочем, синергетическая теория склонна рассматривать хаос как преддверие порядка. В зарождающийся хаос, по мнению Л.И. Медведко, не следует, однако, вносить еще большую хаотизацию, вторгаясь в естественные процессы. К примеру, локальные и региональные конфликты на Африканском континенте нередко принимали более затяжной характер именно после того, как они становились ареной силовой контригры великих держав или иных международных сил.

Предложенные вниманию собравшихся доклады сопровождались оживленной дискуссией. Активность дискуссии стимулировалась еще и тем обстоятельством, что поднятые проблемы вряд ли могут сегодня найти однозначное решение хотя бы в силу их трансформационного характера, кардинально меняющего на наших глазах облик человеческого универсума. Мы более или менее видим актуальные тенденции, но пока с трудом представляем их конечный результат. Что же касается вывода о роли и месте Африки в формирующемся глобальном контексте, то, несмотря на успешное, в целом, экономическое развитие континента в последние годы, собравшиеся все же склонялись скорее в сторону пессимистичного прогноза в отношении будущего региона в Новом мире.


  |  К началу сайта  |  Архив новостей  |  Авторы  |  Схема сайта  |  О сайте  |  Гостевая книга  |