Россия и постсоветские государства: искушение диаспоральной политикой

ЖУРНАЛ "ДИАСПОРЫ", № 2-3, 1999г.

Сергей Градировский*1

Отсутствие диаспоральной политики, о необходимости которой говорилось все постсоветские годы, оказалось для России благом.

Если бы случилось так, что диаспоральная политика стала частью последовательной государственной политики России, то она неизбежно проводилась бы в рамках этнической идентификации (ниже я покажу, что других предпосылок в современной общественной мысли не существовало). Но государство, проводящее диаспоральную политику исключительно (или даже если в первую очередь) в отношении этнических русских, есть государство для этнических русских.

Известно, что в современной России предостаточно сил, отстаивающих именно такое будущее страны *2. Но также известно, что такого никогда не было, что имперская программа России всегда преодолевала узкие рамки, душное пространство этнической идентичности. Следовательно, лозунг "Россия для русских" есть искажение Предначертанного, как оно осмыслялось в русской религиозно-философской и даже марксистской традициях.

* * *

До недавнего времени автор был среди тех, кто рьяно отстаивал идею особой диаспоральной политики России*3, обвиняя ее власти в беспомощности и геополитической подслеповатости. Работа главным редактором журнала "Остров Крым" и размышления над этим сюжетом сильно изменили мою позицию в отношении готовности России к проведению диаспоральной политики и места последней в общей системе внешнеполитических задач (в первую очередь на постсоветском пространстве), но не в отношении к способностям федеральных властей или к факту самого существования серьёзнейшей проблемы.

Общим местом стали рассуждения о том, что в российском обществе в целом нет ясного представления о содержании понятий "Отечество" и "соотечествен-ники", что в нашем понимании "Отечества" очерченная государственными границами территория*4 отнюдь не является главной (тем паче, что границы эти достаточно динамичны и порой меняются по нескольку раз за столетие). Важно совсем другое — исторически сложившаяся духовная, материальная, языковая, в целом — культурная среда обитания народа, способствующая его воспроизводству и развитию. Скажем больше: речь идёт о среде, способствующей даже не столько воспроизводству и развитию самого народа, сколько его воплощённой души — культуры. Поэтому в России всё чаще поднимают голос люди, считающие своими соотечественниками (внутри и за пределами нынешних российских границ) всех тех, для кого такая социальная, культурная и языковая среда есть жизненно необходимая форма существования, кто "задыхается" вне такой среды. Очевидно, что в такой среде нуждается не только этнически русский человек.

Но изложенные мысли остаются, увы, скорее экзотичными, чем доминирующими. Ведь официальная Россия не желает признать существование даже самой проблемы "большого" Отечества. Отсюда исходит как противодействие введению статуса "разделённого народа", так и неприятие в политической (официальной) риторике "слишком" патриотического словечка "соотечественник". Но процесс национальной идентификации с неизбежностью таковую проблему перед Россией ставит. Более того, от характера решения её зависит будущность России.

Так кто же они такие — наши соотечественники?

* * *

В постсоветский период в российской общественной дискуссии было предложено как минимум три способа идентификации соотечественников. В первую очередь, по этническому признаку, т. е. наш соотечественник — это этнический русский. Говорилось о 20–25 млн. русских, "брошенных" Отечеством и являющихся для одних пятой колонной России, для других — её неисчерпаемым миграционным потенциалом *5.

Второй критерий, не менее распространённый и часто задействованный одновременно *6 с первым, — языковой, т. е. "наши" люди — это носители "великого и могучего" русского языка. Тут же возникают вопросы: все ли носители русского языка наши люди и только ли носители русского языка наши люди? Очевидно, что языковая граница, как и современная государственная, во многом условна.

Автор согласен, что о терминах договариваются, а не спорят. Такой договор вроде бы состоялся. Ведь введённое понятие опирается на отмечаемую многими границу между титульной нацией и всеми остальными, в одночасье ставшими социокультурными изгоями. Но нельзя не отметить, что такое словосочетание, как "русскоязычная диаспора", важное для одних целей, оказалось ложным и даже вредным для других. Внутренняя форма термина обманчива. Возьмём, к примеру, Украину. Политическая, культурная и бизнес-элиты этой бывшей советской республики — и сегодня продолжающие "руководить и направлять" — были русскоязычными. Русский был (а для многих из них и остаётся) языком общения в семье, и самое главное — языком мышления, принятия решений. Что говорить, если Леонид Кучма учил украинский в канун и во время президентской избирательной кампании 1996 г.*7. В Крыму, на Левобережной Украине, в Одессе термин "русскоязычная диаспора" легко вводит в заблуждение, ибо граница между соотечественниками и иными проходит абсолютно не по полю языка.

Третий способ — юридический, был предложен (или, по крайней мере, широко озвучен) Владимиром Жириновским. Ведущий отечественный либерал-демократ предложил считать соотечественниками тех, у кого в советском паспорте в известной графе стояла пометка "русский".

Итак, в публичном пространстве за все постсоветские годы было предложено три типа идентификации соотечественников: этнический, языковой и юридический *8. На практике же получалось (за редким исключением) одно: за диаспору принимались этнические русские, которые стали особенно рельефно выглядеть на фоне титульных наций новообразованных государств. Именно в отношении к таким русским, оставшимся на Украине, в прибалтийских странах, в Средней Азии, в информационном пространстве обычно отмечались различного рода притеснения, чинимые отыгрывающимися "за годы русской оккупации" местными элитами. Именно в адрес таких русских маргинальными и полумаргинальными политическими организациями России предпринимались попытки оказания материальной и моральной помощи. Но Россия, например, явно симпатизируя абхазам и осетинам (проблема Южной Осетии), их, тем не менее, не стремилась называть соотечественниками. Этнический принцип был настолько очевидным, что автору не раз приходилось слышать возмущение иноэтничных россиян: почему я — башкир (татарин, чуваш, чеченец, аварец и т. д.) — как гражданин России должен считать своей диаспорой исключительно русских? И тем паче платить предложенный Ю. Лужковым "консолидированный национальный налог" *9, который с неизбежностью был бы направлен на моноэтническую диаспоральную политику?

Если Россия — государство для русских (и тогда логично проведение этим государством диаспоральной политики по этническому признаку), то это означает одно: крах всей прошлой мессианской устремленности России, ее политики комплиментарной колонизации (Л. Гумилев *10), ее евразийской сущности, и даже ее имперской — всегда надэтнической (метаэтнической) — культуры. Кроме того, это означает окончательную победу западного социокультурного стандарта, в основании которого — этническая и гражданская самоидентификация, целью которой являлось создание института национального государства. Кстати, это прекрасно понимают недруги России, подталкивая русскую "всемирную" культуру к "этническому" самоопределению.

Здесь надо сделать отступление, чтобы сказать о давно существующих двух русских культурах: этнической, автохтонной, существовавшей "от начала", и русской всемирной (Ф. Достоевский). Собственно, о второй и идет речь, когда говорится о "великой русской культуре" Пушкина, Фонвизина, Айвазовского, Пастернака, Флоренского и даже Гаспринского *11. Именно она и есть русская имперская культура, т. е. культура, сформировавшаяся в имперском "теле" и для своего воспроизводства и развития нуждающаяся в таковом. Поэтому поиск новой имперской формы — не позыв "комплекса великодержавия", а тихое, но настойчивое требование русской культуры, имеющей право быть сохранённой в мировом ансамбле культур.

Итак, если принять тезис о том, что идентификация России по этническому принципу есть зло, то придется признать и то, что этническая диаспоральная политика есть продолжение, реализация этого зла (под "злом" в данном контексте я понимаю всё то, что препятствует, отвлекает Россию от предначертанного ей Пути.)

Так кого в этом случае мы должны считать русской (или российской) диаспорой? И возможно ли говорить о диаспоре народа, идентифицирующего себя не этнически? Может быть, не только русских, но и все другие народы, которые сохраняют себя в социокультурной орбите российской цивилизации ("всех тех, для кого такая социальная, культурная и языковая среда есть жизненно необходимая форма существования" *12)? К примеру, при вышеуказанном условии крымские татары, — такая же российская диаспора, как и русские Крыма.

* * *

Здесь нужно сделать несколько важных замечаний. Во-первых, я считаю важным уточнение Натальи Космарской о том, что диаспор как таковых на постсоветском пространстве нет, но "фон для запуска механизма диаспоризации" во многих местах уже можно наблюдать *13. Поэтому пока можно говорить скорее о протодиаспорах. При этом процесс диаспоризации субэтнических русских (на примере среднеазиатских русских), вынужденных переехать на историческую родину и поселяющихся в российской глубинке, часто даже более динамичен, чем в странах Балтии и СНГ. По крайней мере, известен ряд так называемых землячеств, куда более напоминающих диаспоры в США и ведущих достаточно агрессивную наступательную политику по защите своих групповых интересов, индивидуальную работу с каждым новоприбывшим. Часто члены таких землячеств положительно оценивают и нередко копируют опыт мафиозных структур как наиболее продуктивный для защиты корпоративных интересов. Что касается нерусских землячеств, то многие из них процесс диаспоризации успешно прошли; например, можно уверенно говорить о чеченской или крымскотатарской диаспорах (землячествах) в Москве. Некоторые из них даже вступают в конкуренцию друг с другом, когда нужно доказать свою способность защитить члена землячества.

Во-вторых. Если согласиться с кратким и точным определением диаспоризации как интеграции в принимающий социум без потери идентичности *14, то далеко не "естественным" цементирующим началом следует считать этническую идентичность. Самое первое возражение — знаменитая китайская диаспора: никто не ведет речь о ханьской, хуэйской, маньчжурской или какой-либо иной собственно этнической диаспоре, а говорят именно о китайской, как мы сегодня говорили бы о российской. Следовательно, в основании китайской диаспоризации лежит социокультурная идентичность. Другой пример — еврейская диаспора. Назвать евреев, а значит и еврейскую диаспору — все эти разбросанные по континентам сообщества с различными антропологическими, расовыми и социокультурными чертами — одним этносом может далеко не всякий исследователь *15. Таким образом, и в этом случае этническая идентичность не является доминирующей.

Что касается рефлексии самих членов "диаспор" по поводу оснований собственной идентичности, то она ведь разворачивается, как правило, по принуждению со стороны (например, "надоедливых" московских исследователей или местных интеллектуалов) или в рамках сообщаемых параметров. Люди даже могут и не думать о некоторых особенностях процессов, в которые они судьбой вовлечены, если им в языке не передан аппарат для такой рефлексии, а потому определяют себя в старых, привычных понятиях: мы русские, русские Киргизии, или Украины, или Крыма, советский народ, граждане страны проживания или, в рамках регионального сознания: мы крымчане, приднестровцы и т. д. Таким образом, процесс идентификации — это пространство, в том числе и для политических управленческих решений, и для конструирования "сверху".

В-третьих, многочисленные симпозиумы, конференции и т. д. не привели пока международное научное сообщество хоть к какому-то единомыслию по поводу дефиниции диаспоры. Строго говоря, это и невозможно, ибо формулировка данного понятия зависит от культурного состояния общества (сообщества) и геостратегических интересов страны проживания. Не исключено, что такая "всемирная" договорённость окажется даже вредной (я сейчас отступаю от научной пользы), ибо через определение объекта политики задаются параметры и стилистика этой политики. Другое дело, договорённость обязательно должна состояться внутри российского (шире, русского) научного, культурного и политического сообщества.

* * *

Но и этих замечаний для постановки проблемы недостаточно. На постсоветском пространстве существует два типа объектов: это протодиаспоры, процесс кристаллизации которых, как уже было замечено выше, пока ещё только начинается *16, и это анклавы, "русские острова".

В отношении русских анклавов — в первую очередь, таких как Приднестровье, Крым, Донбасс или Северный Казахстан — не может осуществляться диаспоральная политика, ибо русские там не чужие, не на чужой земле, пришельцами себя не считают, чужеродную среду в рамках своего региона не ощущают или ощущают слабо и не относятся к себе как к "временно проживающим", арендующим у титульной нации данную территорию. В силу этого "островные" русские в сравнении с диаспорными обладают другим сознанием. Не имея возможности провести сравнительное исследование диаспорального и анклавного сознания, отметим только одну характерность, выделенную А. Фетисовым: у диаспорных русских такие понятия, как Отечество и Родина, совпадают (это Российская Федерация); у анклавных же русских Родина —это малая родина, вмещающий ландшафт, регион нынешнего обитания, а Отечество — это большое Отечество, собственно Россия, которая чаще всего не равна Российской Федерации *17. Политика последней в отношении анклавов, русских островов — это, если можно так сказать, некая "архипелажная" политика, которой всё это время не было названия. Но без номинации ничего политического делать невозможно: "называть и тем самым вызывать к существованию — есть высшая форма политики *18".

* * *

Определив два объекта российской политики на постсоветском пространстве — диаспоры и анклавы, выделим ее существенную характеристику. На взгляд автора, Россия нуждается в комплиментарной политике — наследнице комплиментарной колонизации прошлых веков. Обозначим два типа колонизации: комплиментарная на востоке и имперская на юге. Движение на Восток есть провиденциальное движение с целью освоения свободных, в социокультурном смысле, вакантных пространств. Движение на юг — социокультурная переработка лимитрофа *19, решение проблемы безопасности южных рубежей. Незавершенность работ в южном направлении сказывается и сегодня *20.

Всегда было так, что именно социокультурная (пред-) определенность — человека, группы людей, государства, пространства, — а отнюдь не этническая, лежала в основании государственного строительства России. Это и сегодня открывает возможности для того, чтобы украинцы, крымские татары, белорусы, казахи, осетины, абхазы и многие другие "орбитные", "архипелажные" народы могли стать правовыми "соучредителями" будущей, грядущей России, естественными членами российского суперэтноса. Ведь Россия до сих пор не готова показать то место, которое и Украина, и Казахстан, и многие другие охотно, с расчётом или внутренним удовлетворением, будут готовы занять. Собственно, все эти годы ничего и не предлагалось, кроме аморфного, предназначенного совсем под другие задачи, цивилизованного "развода" — СНГ.

Здесь надо пояснить: комплиментарная политика не обязательно предполагает переход от полигосударственной формы существования русской геополитической целостности к имперской, когда социокультурные границы совпадают с государственными (такая форма по-прежнему характерна для Китая и во многом для Индии). Следовательно, настоящая статья — не призыв к реинтеграции Союза, хотя таковая и может стать следствием проводимой комплиментарной политики (но при этом обязательно в новой конфигурации).

Для процесса реинтеграции необходимо внести нравственное содержание в работу по новому собиранию пространства. Нравственным может признаваться и ощущаться труд по сохранению верности российским стандартам, по их развитию. Эти стандарты должны быть дополнены, наполнены и обогащены. Естественно, что в новых исторических условиях стандарты следует переформулировать с учётом как культуросообразности, так и складывающегося нового глобального политического языка, новых глобальных вызовов, перед лицом которых оказалась Россия и мир в целом.

Надо обладать мужеством, чтобы признать, что граница между "нашим" и "не нашим" человеком прошла совсем не по этническому водоразделу. И среди крымских татар есть "наши" люди, и среди украинцев, так же как среди русских есть носители чуждого, порой враждебного нам социокультурного стандарта, непонимающие, незнающие или не чувствующие Россию, а порой глубоко её ненавидящие, желающие ей вечного поражения. Это в том числе и те, кто признают идеалом "укрощённую" Западом "европейскую страну", желательно "этнически чистую" национальную державу. Это те, кто говорит: "Станьте как все, станьте же, наконец, цивилизованными" — т. е. перестаньте быть самими собой!

Отечество начинается с каждого отдельного человека, и Отечество заканчивается там, где пребывает последний наш человек. Когда Отечество изменяет человеку (вечная тема: "Ну почему наши не защищают права своих граждан столь же рьяно, как, например, американцы?") — это вопиющее следствие старых массовых (духовных, интеллектуальных, бытовых, языковых) измен человека своему Отечеству.

* * *

Надо признать, что Россия последнее десятилетие вела себя достаточно разумно. Да, она многого не делала в эти годы из-за отсутствия субъектности *21 у политической "элиты" страны, но она и не сделала много такого, о чём в дальнейшем могла бы пожалеть. Это также наше достояние — весомое косвенное благо, которое требует должной оценки.

Пример такого блага. Верно, что в составе Украины и Казахстана находятся фактически русские земли, население которых, этнические русские, сохраняет привязанность к "матушке-России". Эти люди едины и последовательны в видении своего будущего "только с Россией". Другое дело, что никто так и не объяснил этим русским людям, что именно благодаря им и землям их нынешнего проживания две стратегически важные для России "стороны", "у-крайны"  — Украина и Казахстан, — остаются крепко-накрепко "привязанными" к России. И когда Н. Назарбаев переносит столицу из Алма-Аты в Астану — безусловно, с целью сохранения целостности Казахстана, т. е. сохранения в составе республики его северо-восточных "русских" областей, он действует во благо России. Ибо Казахстан — щит не Средней Азии, как о том впечатляюще писал З. Бжезинский, но России. Дело в том, что Казахстан остается прозрачным для России; вопрос лишь в готовности России к новому этапу своей многовековой экспансии в юго-восточном направлении. Но, одновременно, светский Казахстан непрозрачен для экспансии со стороны исламского мира. Особую роль в прикрытии России с юга играет жесткий режим И. Каримова, уже продемонстрировавшего свои возможности в разрешении подобных проблем (экспансия на постсоветское пространство экспортных вариантов ислама). То же самое с Украиной. Кстати, провозглашенная ею многовекторность — если именно она станет внешнеполитической реальностью Киева, а не характерные для Л. Кучмы метания — крайне выгодна России на этапе ее "исторической задумчивости". Дело в том, что пока России нечего было предложить Киеву, кроме порядком засаленного "братства славянских народов". На Кавказе же, наоборот, подобных описанным заслонов не было создано, отсюда бесконечные проблемы.

Прибрежные районы Острова Россия (лимес, по В.Цымбурскому *22), заселены народами российского социокультурного пространства, но часто близкими сопредельным народам в конфессиональном, этническом, языковом отношениях. Это обеспечивает мягкую связку России с её соседями, перетекание одного цивилизационного стандарта в другой. Это прекрасное и полезное наследство прошлых российских колонизационных программ. Правда, признать его таковым Москве не хватает мужества. Вместо этого господствует страх, заставляющий требовать от "прибрежных" народов абсолютной лояльности, выраженной в унификации по ряду надуманных или перетащенных из прошлого параметров, — это грубо, неумно и близоруко *23. Реакция на подобную унификацию — мятеж на Кавказе, сопротивление в Казани *24.

Насущная задача дня сегодняшнего — объяснить растерявшемуся русскому человеку (сообществам), почему (за что или для чего) оказался он вне Отечества. И совсем по-другому поведут себя русские ближнего зарубежья, когда авторитетный голос из России скажет, что их задача — не в разрушении "приютивших" их государств, а в "продвижении" русского духовного и технологического продукта как части комплиментарной политики России ближайшего времени. Скажет, что задача таких пространств совместного проживания — обеспечить контакт России с граничащими с нею цивилизационными платформами, и никто кроме "наших" людей, за эту работу не возьмётся. И тогда желание русских ужиться, найти общий язык станет не следствием страха перед межнациональным конфликтом, элементарным требованием выживания во "враждебной среде", но нравственным, осознанным, признанным Родиной трудом.

* * *

Существуют две опасности для любого народа. Первая — это преувеличение своего национального положения, ведущее к националистическим "обострениям" , "воспалениям" и, как правило, к проблемам в сфере межнациональных отношений. (Обостренное, гипертрофированное национальное сознание, культивируемое Европой, породило в XV–XVI вв. такой институт, как национальное государство.) Другая, противоположная ей опасность — забвение национального, так называемая "либерализация национальных отношений"; по существу — отказ от национального. Глобализация, зародившаяся в недрах западной культуры и продвигаемая транснациональными корпорациями, международной бюрократией и другими новыми субъектами международной политики, нуждается в последнем как в среде своего обитания. Это не просто борьба с традиционным укладом, это своеобразное глобальное "потепление" в межнациональных отношениях. Только при поверхностном взгляде за этим видится благо. Последствия же схожи с климатическим планетарным потеплением: количество мест для проживания должно резко уменьшиться.

Богатство же сложноструктурированной этносистемы — в напряженной работе составляющих её народов, удерживающих и национальное, и интеграционное в своем сознании. И здесь Россия имеет культурную наработку, неисчерпаемый ресурс — всемирность русского культурного "стандарта". Сможет ли Россия плодотворно распорядиться данным наследием — вот в чем проблема.

* * *

Но вернёмся к окраинам русского "континента". Поскольку русская культура является доминирующей на постсоветском пространстве, аккультурация носителей данной культуры невозможна. Правда, остаётся вопрос: все ли называющие себя русскими являются носителями русской всемирной культуры? Возможно, что именно лишённые всемирности первыми оказываются в числе ассимилируемых…

В связи с этим возникает другой вопрос: что иное, отличное от процессов аккультурации и ассимиляции, будет происходить на постсоветском пространстве? Мы видим, что социальный климат в местах проживания наших соотечественников явно не благоприятен, т. к. титульные нации предлагают заведомо неравные условия социальной конкуренции. Что из этого следует? В первую очередь то, что русские анклавов и диаспор имеют шанс создать конкурентный уклад. В случае с русскими анклавами это особенно важно, т. к. последние представляют собой своеобразные лаборатории, в которых развёрнута работа по обустройству всех сторон быта на конкретной территории. Если это сложится, то в дальнейшем, после проведения социокультурного "конкурса", отобранные лучшие образы жизнедеятельности будут переданы в Россию с целью трансляции более прогрессивного уклада на весь русский архипелаг.

Итак, мы можем говорить о двух "трагедиях", или двух "фантастических" ресурсах современной России.

Первое. Состояние раздробленности. Целое дробится, когда предстоит найти новую форму развития, более прогрессивный уклад, а для этого необходимо провести социокультурный "конкурс", который, в свою очередь, возможен только при наличии множества участников. Н. Бердяев, воспевая децентрализацию русской культуры, замечал, что она означает не торжество провинциализма, а преодоление и провинциализма, и бюрократического централизма, духовный подъем всего народа и каждого отдельного человека. Видимо, политическая раздробленность несёт в себе некие предпосылки для действительной децентрализации русской культуры.

Второе. Принято говорить о неуправляемой эмиграции, об утечки "мозгов", о механизме "выброса" русских людей за пределы Отечества и потери их для России. Д. Николаенко в своих работах показал, каким образом Россия решала вопросы колонизации в восточном направлении. Периодически в России генерировался локальный "конец света", который заставлял людей сниматься с насиженных мест и отправляться куда подальше, оседать там, закрепляться, осваивать окружающее пространство. Государство со своими ограниченными ресурсами и неразрешимыми организационными трудностями просто не могло справиться со столь масштабными колонизационными задачами. В то же время очевидно, что не из всякого периодически устраиваемого "конца света" российское государство и тем паче общество извлекало столь убедительную пользу, но почему бы не рассматривать современную бизнес-эмиграцию как запущенный механизм достаточно быстрого внедрения русского предпринимателя в западную среду? Можно возразить, что, мол, эту работу можно было делать и с меньшими издержками. Но зачем нам сослагательное наклонение в ситуации, когда в очередной раз решается вопрос: воспользуется ли Россия, российское общество предоставленными историей шансами?

* * *

Комплиментарность — это не только существенная характеристика внешней политики России, это ещё и свойство сознания соотечественника. Выделим элементы комплиментарного сознания *25:
1. Общность происхождения, которая зиждется на общности географической, языковой и исторической.
1.1. Географическая общность: единство территории многовекового обитания (в нашем случае — Евразия *26).
1.2. Языковая общность: наличие единого языка общения (русский).
1.3. Историческая общность, которая кладётся поверх ряда локальных, национальных историй. Общая история (например, история Великой Степи, или шире — союза Степи и Леса) находится в непрерывной конкурентной борьбе с рядом "национальных" толкований истории России и других государственных образований постсоветского пространства. В частности, постоянно присутствует противостояние между осмыслением России как части европейского мира, осколка этого мира, "неполноценной" Европы, цивилизационной окраины и т. д. (традиционно характеризуется как западничество), и ее видением в качестве мира самостоятельного, евразийского — Третьего Рима, Острова России, мира, построенного на реализации славяно-тюрко-угорского союза и т. д.
2. Восприятие состояния разделённости как "исторической ошибки" (а) или как "определенной фазы" в развитии процесса освоения единой территории (б) *27.
3. По сценарию (а): восприятие себя как "временно проживающих" или проживающих на "временно оккупированной территории" (последнее — крайняя форма мироощущения, во многих регионах постепенно сходящая на нет); по сценарию (б): восприятие себя как народа, предоставленного современной политической элитой России самому себе, а, следовательно, вынужденного осознать свою ответственность за удержание и развитие территории нынешнего проживания, за сотрудничество с новой властью государства пребывания, но на условиях признания своих прав этой властью (характерно для анклавов).
4. Идея восстановления утраченной целостности, реинтеграция (многочисленные вариации чего мы и наблюдаем, в основном, на союзную тему; усечённый вариант — Союз трёх братских славянских республик). Следовательно, целостность есть фундаментальное свойство комплиментарного сознания. Приведение в действие политического механизма восстановления этой целостности — это уже задача политики или для политиков.

И два завершающих замечания. Во-первых, носителем комплиментарного сознания могут (а если с точки зрения интересов России — должны) быть и диаспорные, и анклавные сообщества. Во-вторых, мы стоим перед необходимостью складывания новой ценностной системы: нравственно то, что окажется краеугольным камнем новой целостности. Эту работу общество проделывает каждый раз после кризиса старой системы.

* * *

Всё сказанное означает одно: искушение "диаспоральной" политикой Россия успешно преодолевает. Не в силу того, что в диаспоральной политике Россия не нуждается и поэтому хорошо, что она не сложилась, а что был риск развития такой политики по вредному для России вектору.

Остаются открытыми вопросы: исчерпываются ли те задачи, перед которыми Россия оказалась лицом к лицу, диаспоральной и анклавной политиками? Какие другие политики, отвечающие на принципиальные вызовы современности, должны появиться (речь идёт о пакете комплиментарных политик)? Что это за существенная характеристика данных политик, которую мы назвали комплиментарностью? Какими другими средствами — новой правовой парадигмой, информационно-технологическими новациями и пр. должна быть обеспечена комплиментарная экспансия?

Безусловно, пакет комплиментарных политик я отношу к новому поколению гуманитарных технологий. Другими словами, России нужны и культурные основания, и редкие специалисты гум-технологи, и инновационные решения.

Выделим ряд критериев всякой комплиментарной политики.

1. Стержнем такой политики должна стать социокультурная идентичность и в отношении диаспор, и в отношении анклавов, и в отношении всяких других объектов. Речь идет о народах, сообществах, культурных ареалах, сохраняющих себя для будущей (и будущего) России. Поэтому островами Русского геокультурного архипелага должны стать не только в буквальном смысле русские анклавы, такие как Крым или Приднестровье, но и иные, например, Абхазия, Южная Осетия, Нагорный Карабах, Северный Казахстан. Когда на это возражают, указывая на "непреложные принципы международных отношений", то забывают, что завтрашний мир закладывается сегодня, что Европа завтрашняя — это Европа культурных регионов, что Россия завтрашняя — это то, что мы допустим, и прежде всего в мышлении, как желанное для нас будущее.

2. Сегодня нет необходимости включать все прилегающие земли в состав единого унитарного государства, как это было в предшествующие имперский и советский периоды существования России. Прилегающие территории достаточно (для решения современных исторических задач) социокультурно переработаны, т. е. надежно несут российский стандарт *28, а это значит, что Россия за предшествующие периоды сформировала устойчивый пояс цивилизационной безопасности: культурные границы России остались далеко за, в основном, не демаркированными и не демилитаризованными государственными границами собственно Российской Федерации.

3. Отношение к различным частям постсоветского пространства не должно быть унифицированным. Это касается не только новообразованных государств по линии "геополитический союзник" — "противник". Это ещё и различные подходы к различным оформившимся социокультурно территориям, которые порой являются частями чужого государственного организма. Должна быть проведена работа по выделению, по крайней мере, трёх типов пространств: (а) территории, настолько "враждебные" для русского начала, что после миграционного исхода (в одну или несколько волн), остатки сообщества будут со временем ассимилированы; (б) территории, на которых уже формируются или возможно формирование диаспор; (в) территории-анклавы.

4. Потребуются некоторые правовые новации, причем даже в международном праве (в частности, понятие "суверенности" должно пересматриваться не только американцами, но и нами, правда, совсем в ином ключе: бомбить никого не потребуется *29). Фактически эта работа уже началась. Международное право, игнорирующее геоэкономические и социокультурные границы, как всегда, отстаёт от действительности.

5. Искомая политика заработает только тогда, когда заработает внутренняя программа *30 России, отвечающая на вопросы: кто мы, какое общество строим и, следовательно, куда идем?

6. Обсуждаемая нами политика могла бы опираться не только на экономические реалии и властный патриотизм, но и, в первую очередь, на нравственный выбор народа, признавшего за собой право на преодоление собственной разделённости.

7. Нас ждёт серьёзный разговор на тему онтологической верности. Зачем человеку оставаться верным той или иной идентичности? Чего в этом больше — нравственного содержания или рациональности? Является ли идентичность глобальным ресурсом русского мира или фундаментальным ресурсом личности?

* * *

Да, история повторяется. В очередной раз русская всемирная культура вынуждена существовать поверх государственных границ. Только если в начале века носители русской культуры были "выдавлены" в зарубежье, где отчасти погибли, а отчасти создали удивительные очаги духовности *31, то сегодня, наряду с повторением механизма выдавливания нашего человека за государственные, нормативно-правовые границы (например, в отношении предпринимательского "сословия" так называемая бизнес-эмиграция), мы столкнулись с принципиально новой ситуацией. Русские люди, однажды проснувшись, оказались за пределами Отечества, за барьерами, поверх которых и вынуждена существовать русская культура: "конец XX столетия мы встречаем на островах Русского Архипелага" *32.

Россия сжалась, чтобы Русский Архипелаг раздался, разросся, чтобы Русский мир разлился. Зачем России это понадобилось? Возможно, именно в таком положении (новоприобретенном качестве) легче выработать и явить миру новый тип миротворчества, т. е. комплиментарное отношение к буферным социокультурным пространствам и культурное межцивилизационное взаимоприсутствие.

Действительно, тема внешнеполитического самоопределения России на постсоветском пространстве является "болевой точкой" как для общественного мнения, так и для государственной власти. Самоопределение, что называется, назрело. Но такое самоопределение возможно только после социокультурной идентификации, которая должна произойти поверх барьеров.


ПРИМЕЧАНИЯ:

Градировский Сергей Николаевич, главный редактор журнала "ОстровКрым" (г. Симферополь).

1 См., напр.: Русский проект. Конституция России: новый вариант // Лига защиты национального достояния. М., 1998.

2 Градировский С. Тупицын А. Диаспоры в меняющемся мире. Политика государства в отношении соотечественников за рубежом — важная часть геополитики // Содружество НГ (Приложение к "Независимой газете"). М., 1998. № 7(8).

3 Лужков Ю. М. Куликово поле современной России // Содружество НГ. М., 1999 . № 9(21).

4 Неоднократно писалось о том, что исключительно благодаря миграции убыль населения Россия не столь катастрофична.

5 Обычно говорится о "русских и русскоязычных общинах" на какой-либо территории.

6 Эту запоздалую учебу Л. Кучма постарался с выгодой использовать в избирательной кампании.

7 В последнее время в печати появилась еще одна усеченная, казусная форма: соотечественники – это те, кто стал на консульский учет, т. е. имеет на руках юридически оформленное подтверждение своей причастности к России. Вот что, например, говорит именно о таких людях премьер-министр Автономной Республики Крым Сергей Куницын: "На нашем полуострове проживает самая большая в СНГ диаспора российских соотечественников…" (Независимая газета, 2000, 8 февраля). На учете в консульских учреждениях бывших советских республик состоит 371 тыс. чел., многие из которых, получив заветное российское гражданство, сразу уезжают в Россию. Что значат эти цифры по отношению к 20–25 млн. только русских за рубежом!? О многом говорят и цифры активности соотечественников на последних парламентских выборах в России (декабрь 1999 г.): на Украине проголосовало 8%, в Крыму — 82,8% (Лебедев В. Соотечественникам не до России. Менее 30% россиян, живущих в странах СНГ и Балтии, пришли выбирать депутатов Государственной Думы // Независимая газета", 1999, 21 декабря).

8 Лужков Ю. М. Указ. соч.

9 Термин "комплиментарный" был введен с целью обозначения отличий русской колонизации от глобальной колонизации развернутой западным миром и преследующей иные цели, осуществляемой другими средствами и поэтому приводящей обычно к другим результатам.

10 Я специально не упомянул ни одного этнически "чистого" русского.

11 Лужков Ю. М. Указ. соч.

12 Космарская Н. "Я никуда не хочу уезжать". Жизнь в постсоветской Киргизии глазами русских // Вестник Евразии. М., 1998. № 1–2. С. 89–91.

13 См., напр.: Дятлов В. И. Диаспора как исследовательская проблема // Диаспоры в историческом времени и пространстве. Национальная ситуация в Восточной Сибири. Иркутск, 1994. С. 10–11.

14 Некоторые исследователи выход ищут в применении категории субэтничности, говоря о евреях русских, марокканских, эфиопских и пр.

15 О зарождении русскоязычной диаспоры в Киргизии см. Космарская Н. Указ. соч.

16 Из интервью автора с А. Фетисовым в декабре 1999 г.

17 Своя земля (беседа о так называемом русском мире с Петром Щедровицким) // Эксперт. М., 2000. № 1–2.

18 Традиционные объекты — национальные государства — нас в данном контексте не интересуют.

19 Лимитроф (термин В. Цымбурского) — промежуточное пространство между империями и цивилизациями. См.: Цымбурский В. Народы между цивилизациями // Pro et Contra. 1997. Т. 2. №3.

20 Движение на Север схоже с восточным направлением колонизации, движение на Запад носило на разных этапах различный характер. В данной работе нет места для подробного исследования этого вопроса, но можно указать на "переработку" Восточно-Европейской буферной зоны, носившую в ХХ в. интенсивный характер, как на факт не столько политической и военной интервенции, сколько трудоёмкой экспансии, получающей своё оправдание при обсуждении характера и типа глобальных задач, стоявших перед Россией/СССР.

21 Дикевич В., Тупицын А., Фетисов А. В поисках "субъекта развития". Кто остановит сползание России в "третий мир"? // НГ-сценарии (Приложение к "Независимой газете"). М., 1997.№10 (октябрь).

22 См.: Цымбурский В. Остров Россия. Циклы похищения Европы // Иное. Хрестоматия нового российского самосознания. М., 1995. Т. 2

23 Например, это неспособность современных властей работать с исламом, хотя основы такой государственной политики по "приручению" ислама, по пестованию "русского ислама" были заложены ещё Екатериной Великой.

24 Я считаю, что "прибрежность" — это не только то, что по краям "острова", но везде, где "подтапливается", где возникают специфические социокультурные проблемы. Поэтому и отношу Татарстан и Башкортостан к лимесу.

25 Ср., например, с элементами диаспорального сознания, предложенными А. Милитарёвым (Милитарев А. О содержании термина "диаспора" (к разработке дефиниции) // Диаспоры. М., 1999. № 1.

26 И в этом случае неважно, что термин Евразия обладает "врожденным пороком раннеевразийской мысли" и будет ли найден выход в идеологии "с двойным дном" или какой-то другой (см.: Цымбурский В. Две Евразии: омонимия как ключ к идеологии раннего евразийства. // Вестник Евразии. М., 1998. № 1–2). Важно, что само появление теории евразийства и "запуск" термина Евразия характеризует потребность в номинации и осмыслении некой ухватываемой как целостность территории, хотя и сильно отличающейся от Евразии отцов-основателей или, например, А. Дугина.

27 См., напр.: Николаенко Д. В., Николаенко Т. В. Эволюция российской социокультурной системы. Симферополь, 1997.

28 Представляется интересной проработка сюжетов по теории социокультурных систем у Д. В. Николаенко (см.: Морфология социокультурных образований // Культура народов Причерноморья. Симферополь, 1998. № 2; Социокультурные миры. Том I. Пространственно-временная динамика социокультурных систем // Константы. Альманах социальных исследований. Симферополь, 1998. Специальный выпуск № I; Пространственно-временная динамика процессов социокультурного освоения территорий. Автореферат дисс. на соискание ученой степени доктора геогр. наук. Санкт-Петербург, 1999).

29 Чечня — грустный пример того, когда задача (удержание территории как части строго очерченного пространства) безусловна, а средства комплиментарной политики в отношении данной части лимеса не задействовались.

30 Примеры предыдущих внутренних программ: имперская (от Петра Великого до конца династии) и коммунистическая (советский период развития России).

31 К примеру, богословская школа под Парижем. Другое дело, что эти очаги оказались плодоносящими на протяжении одного-двух поколений, не более. И это ещё раз указывает на проблему взаимоотношений ядра русского мира и его периферии, диаспоры.

32 Фетисов А. Поверх барьеров. Пути русской культуры // Остров Крым. Симферополь, 1999. № 4.


  |  К началу сайта  |  Архив новостей  |  Авторы  |  Схема сайта  |  О сайте  |  Гостевая книга  |