Заказ работы

Заказать
Каталог тем

Самые новые

Значок файла Зимняя И.А. КЛЮЧЕВЫЕ КОМПЕТЕНТНОСТИ как результативно-целевая основа компетентностного подхода в образовании (2)
(Статьи)

Значок файла Кашкин В.Б. Введение в теорию коммуникации: Учеб. пособие. – Воронеж: Изд-во ВГТУ, 2000. – 175 с. (2)
(Книги)

Значок файла ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ КОМПЕТЕНТНОСТНОГО ПОДХОДА: НОВЫЕ СТАНДАРТЫ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ (2)
(Статьи)

Значок файла Клуб общения как форма развития коммуникативной компетенции в школе I вида (10)
(Рефераты)

Значок файла П.П. Гайденко. ИСТОРИЯ ГРЕЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ В ЕЕ СВЯЗИ С НАУКОЙ (10)
(Статьи)

Значок файла Второй Российский культурологический конгресс с международным участием «Культурное многообразие: от прошлого к будущему»: Программа. Тезисы докладов и сообщений. — Санкт-Петербург: ЭЙДОС, АСТЕРИОН, 2008. — 560 с. (11)
(Статьи)

Значок файла М.В. СОКОЛОВА Историческая память в контексте междисциплинарных исследований (11)
(Статьи)

Каталог бесплатных ресурсов

ПРЕДАТЕЛЬСТВО ЖЕНЩИНЫ

ПРЕДАТЕЛЬСТВО ЖЕНЩИНЫ


    В 1985-м я написал книгу "Укрощение тигра в Париже". Как и в подавляющем большинстве моих книг, сюжет и события, в ней происшедшие, были основаны на реальной, МОЕЙ и Натальи Медведевой истории любви. Точнее, первых нескольких лет этой любви. Тогда я еще и не подозревал, что у любви этой будет продолжение, через полтора года я заберу ее с улицы Святого Спасителя в блядском квартале Сан-Дени, и что дальнейшая любовь наша примет характер трагедии, извращения, кошмара. Так как я всего этого еще не знал, "Укрощение тигра в Париже" получилась у меня счастливой книгой с грустным концом. Живет в краси­вейшем городе мира писатель с юной девушкой, пьяненькой, смешной и страстной. Теперь, когда я оглядываюсь на этот период моей жизни, он представляется мне потерянным раем. Конечно, уже в 1986 году я узнал некоторые некрасивые детали о жизни моей любимой женщины в этом раю, но даже они не смогли изменить общий образ этого рая: бедная, но экзотическая жизнь богемы, я становился все более и более известным писателем в стране писателей, во Франции, рядом - стра­стная, пылкая, красивая девушка, поющая в самом дорогом ночном клубе Парижа, - просто роман Скотт Фитцжералда, да и только. Когда в 1981 году уже в Париже я написал стихотворение "Где все эти "гуд бэд герлс" / Жестокие девушки с резко откинутыми голова­ми/с расширенными зрачками / безжалостно ищущие любовь по всему миру / начинающие с ничего?", я мощно хотел, вызывал из хаоса именно Наташу. И как часто бывало в моей крайне необычной судьбе, я и получил Наташу уже через год. Она пришла в ресторан "Мишка" в Лос-Анджелесе в пыльный, липкий октябрьский калифорнийский вечер, все 1 метр 79 сантиметров роста на высоченных каблуках, и мы уже не расставались. Собственно, мы так и не расстались (несмотря на то, что в 85-86 годах прожили раздельно полтора года) с нею до самого 11 июля 1995 года, когда в Москве рано утром произошел окончательный разрыв. И гуд бэд герл - резкая, безжалостная девушка, ищущая любовь по всему миру, ушла из моей жизни. Навсегда, а навсегда - это и после смерти. Впрочем, это я захотел, чтобы навсегда.
    Между раем, описанным в "Укрощении тигра в Париже" и окончившим свое существование летом 1985 года и настоящим концом этой трагической, самой хмурой любовной истории России, прошло еще целых десять лет. Я молчал все эти годы, хотя черные язычки пламени прорывались в моем творчестве (ух, как пышно - "творчестве"!), в частности, в рассказе "Личная жизнь", в романе "Иностранец в смутное время", история нападения на Н. есть в книге "Убийство часового".
    И вот после разрыва (очевидно, вы до конца изжили свою общую карму, - сказал кто-то, не помню кто) я обнаружил, что был связан с этой женщиной куда более прочными узами, чем любовь или влечение. Пытаясь понять (нет, не вернуть, но понять, понять!) себя, ее, вечность и нас в ней, я стал делать заметки. Вначале из меня лезли любовь и ненависть, похоть, а позднее я вдруг забрался в мистику и философию, в отношения уже не мужчины и женщины, а архетипов мужчины и женщины, спустился к тому предысторическому существу, когда ОН и ОНА были одно целое. Так я начал писать "Анатомию любви". Желая понять.
    Я уже переживал один раз измену и уход женщины. Я написал об этом книгу "Это я, Эдичка". На сей раз я пережил не уход женщины, но нечто иное: конец общей кармы, предательство товарища-солдата, философскую трагедию, потерю ИМ - ЕЕ. Что угодно, на выбор. Я думал о вещах крайне страшных, и меня интересовали простые и, казалось бы, несовместимые истины: предательство солдатом командира и уход женщины - должны быть судимы по одной статье? Я вовсе даже никакую и не книгу писал, я разбирался в своих верованиях. Мне крайне не нравился тот шаткий Хаос, в котором царствует произвол мгновенных желаний - а именно в таком мире я оказался после разрыва с Н. И я хотел основать, если смогу, твердые правила и несомненные заветы.
    Я попробовал было обратиться к книгам, но тако­вых на ЭТУ Тему не оказалось. Человечество, оказывается, отдавалось своим страстям безоглядно и женщин осмысливать не пыталось. Ницше советовал, идя к даме, взять хлыст, Шопенгауэр их презирал, но тантрические ритуалы позволяли достичь божественных озарений лишь с помощью юной женщины.

* * *


    Смерть и Любовь над миром царят,
    Только Любовь и Смерть.
    И потому Блядь и Солдат
    Нам подпирают твердь

    неба. Горячие их тела
    (он - мускулистый, она - бела,
    так никого и не родила,
    но каждому мясо свое дала),

    переплелись и пульсируют вместе.
    Ей - безнадежной неверной невесте -
    В тело безумное сперму льет,
    Зная, что смерть там она найдет.

    У Бляди мокрый язык шершав.
    В щели ее огонь,
    Солдат, отрубатель и рук, и глав,
    Он семя в нее, как конь...

    Она ему гладит затылок,
    И он извивается, пылок...

* * *


    11 июля в 7.30 утра она явилась после нескольких суток отсутствия. Полупьяная. Я ждал ее не один. Пригласил нашу общую подругу, девочку-фотографа Лауру Ильину, дабы быть твердым. Я заставил ее уехать и вывезти вещи в это же утро.
    31 июля, через 20 дней после разрыва, меня сфотографировали в помещении редакции "Книжного обозрения", что на Сущевском валу. Полароидом. На левом плече у меня обнаружился светящийся шар. Юноша, сотрудник "...обозрения", провозгласил, что это черт на самом деле. Ясно, что сбликовала, наверное, линза, нечто отразилось в чем-то... однако мне стало не по себе. Шар света, сидящий у меня на левом плече, мне ни к чему.
    За день до этого, вечером, мне позвонил капитан Шурыгин и сказал испуганно (до этого мы не виделись многие месяцы): "Ты береги себя, Эд. Я тебя люблю. Прошлой ночью ты приснился мне покойником. Мертвецом. В гробу..."
    Хуевые мои дела. На плече у меня черт, Шурыгин увидел меня в гробу.

* * *


    Первого августа, дабы не быть вечером одному, пошел в театр "Сатирикон", он вблизи Сущевского вала, минут десять ходьбы от "Книжного обозрения". Я был с несколькими сотрудниками газеты. Перед спектаклем мы выпили шампанского в буфете. Я посидел минут двадцать и, наступая на ноги, выбрался из зала, ибо спектакль "Игра в жмурики" раздражил меня своей тенденциозной болтовней. (Двое актеров, действие происходит в морге).
    На улице было желто и смутно. Ветер растрепывал обильную, безумную и рахитичную зелень. Дальнейшие события имели смутную четкость дурного сна.
    Подошел по тропинкам почти к Сущевскому валу и попытался перейти на противоположную сторону оживленного шоссе. Мешали автомобили в двойном движении. Двинулся по обочине. Заметил, что на противоположной стороне, поглядывая на меня, движется мужичонка. Я перешел дорогу. Мужичонка приблизился, как бы ждал. Невысокого роста, черные брюки, свитер, поверх свитера воротник голубой рубашки. Очень загорелое лицо, светлые яркие глаза, полуседые ухоженные волосы. Косые скулы, кадык крючком. Хрящеватые уши. Можно сказать, чистенький, в меру подвыпивший рабочий. "Ты мне свистел?" - спрашивает. "Нет, ничуть".
    Идет рядом со мной к Сущевскому валу и бурчит, высказывая... мои мысли: народ такой уродливый, страна оккупирована (взгляд на витрины киосков у перехода). Вдруг, заглядывая мне в лицо: "У тебя лицо, как пластиковое. Неживое. Ты как неживой". Я иду себе невозмутимо, весь в черном, вплоть до черного носового платка. Он вновь, заглядывая в лицо: "Ты мертвый, вот что". Сказано очень испуганным голосом.
    Перейдя на противоположную сторону Сущевского вала, стоим у развилки улиц. Он: "Я пойду. Ты осторожно". - "А что, - улыбаюсь я, - смерть за мной скалится?" Он побледнел и, с придыханием: "Да". Жмет мне руку. "Ты мне странно знаком. Так знаком, как будто мы в одном классе учились". Он мне так знаком, как будто мы тысячелетие вместе провели в одной тюремной камере.
    Иду по Сущевскому валу один. Через момент он догоняет меня. Забегает вперед. Он в панике. "Не ходи туда! Тебя сейчас убьют. За тобой идут двое. Один побежал (как бывает в снах, он употребил два варианта: "побежал" и "поехал") в объезд". Показывает рукой туда, где якобы есть параллельная валу улица. "Не ходи!" И оглядывается. Я не оглядываюсь.
    Я решительно шагаю в дурном сне. Все вокруг желтое, люди куда-то исчезли, мы одни на всем земном шаре. В фильмах Антониони была, я помню, подобная атмосфера галлюцинаторного мира, где все правда и все мираж. Он бежит рядом и, как верная собачонка, заглядывает мне в лицо. Его лицо обеспокоено ужасом. Отвечаю ему на немые вопросы гримас. "Все равно когда-то убьют. Не сегодня, так завтра. Если боишься - отставай..." Он не отстает, но испуганно прибился, прилепился ко мне. И канючит: "Не ходи. Тебя убьют..."
    У пересечения Сущевского вала с поперечной улицей на нас выходит высокий худой тип в голубой куртке. "Он!" - взвизгивает мой спутник и хватается за мою руку, чтобы обрести поддержку. Не доходя пяти или десяти метров до меня, тип вдруг падает на мостовую, корчится, как креветка, в зародыш и... замирает мертвым. Я размеренным шагом иду мимо. Мой спутник ненадолго нагибается над типом и вновь испуганно прилепляется ко мне. Он ошеломлен. Он: "Что же ты не остановился? Он мертвый. И почему он упал, как ты это сделал?"
    "Лучи, - говорю я и выдвигаю вперед палец, как бы стреляя из него. - И на левом плече у меня шар, а за спиною смерть, ты что, не видишь?" С суеверным ужасом он торопится со мной мимо Рижского вокзала к метро по желтым улицам. Теперь страшно и мне. У метро мы прощаемся. Почему-то это он уезжает в метро, а ведь намеревался уехать я. Я же иду по проспекту Мира к одноименной станции метро, ожидая и надеясь, что, может быть, меня убьют по пути.
    На следующий день, анализируя происшествие, я пришел к выводу, что прогулялся с самим Дьяволом и напугал его. Ибо он прогулялся со мной - с мертвецом. Чуть подвыпивший, празднично одетый рабочий с тронутыми сединой прядями - лишь форма; однако желтый загар ада, костяшки скул, хрящеватые уши, светлые глаза моей мамы и, главное, эта атмосфера ужаса и безлюдья, быстро нагнетенная нами, - им и мной, - выдали его. Я узнал, что я - мертвец, а он - Дьявол, и даже он убоялся меня в этом состоянии. Ибо мертвецы, разгуливающие по улицам, нагоняют ужас даже на Дьявола.
    Через пару дней я рассказал эту несусветную историю ясновидящей по телефону. У меня никогда не было знакомых ясновидящих, но эту мне рекомендовали друзья. Она посоветовала мне набрать теплую ванну воды с солью, зажечь в ванной перед зеркалом свечу и смотреть, КАК будет гореть фитиль. "Фитиль должен будет коптить. Вас ведь сглазили миллионы раз. Ваши читатели и телезрители". Я поступил, как она велела. Свеча в тяжелом подсвечнике в конце концов сползла в воду, туда же нырнуло зеркало, и, даже в моем состоянии, я заулыбался. К тому же, кожу щипало, я вывалил в ванну целую пачку соли.
    На следующий день ясновидящая приехала с высокой блондинкой-родственницей и, посадив меня на стул, обошла вокруг меня много раз с зажженной свечой, приближая ее то к голове, то к шее. В результате свеча страшно почернела. Ясновидящая, молодая девчонка 22-х лет, стала убеждать меня, что я должен отрешиться от Зла, в противном случае со мной произойдет то, что мне наглядно продемонстрировали Высшие силы, убив на моих глазах типа в голубой куртке мне в поучение. Таким пояснением я не удовлетворился, сказал, что менять жизнь не стану, что опять найду себе блядь-девчонку, что я сам - Добро, однако хочу разврата, буду воровать, грабить и убивать, наказывая Зло. Тогда ясновидящая почему-то неохотно сказала, что в прежней жизни я был германским рыцарем и совершил несправедливость против Н. и теперь в этой жизни я искупаю перед ней свою некогда, много веков назад, совершенную несправедливость. Я попросил ясновидящую поднатужиться и увидеть больше. "В той далекой жизни в Германии, - сказала она, - Н. была проституткой", а я, германский рыцарь, убил ее. Вот и искупаю.
    Я рассказал о случившемся на Сущевском валу нескольким людям, и все они сумели объяснить историю более или менее рационально до появления типа в голубой куртке. Один высказал предположение, что тип упал и забился в эпилептическом припадке. Но в этом случае странно, что он приберег свой припадок для меня, да еще в такой обстановке сплошных совпадений, и свалился мне аккуратно под ноги.
    Н. всегда знала и любила повторять, что мое имя "Эдвард" переводится со староанглийского как "вэлфи гардиан" - т. е. "богатый покровитель", "охранитель". Я охранял ее рыцарем от бед алкоголизма, нимфомании и хаоса ее души тринадцать лет. Еще "гардиан" переводится как "часовой". У меня есть книга "Убийство часового". Н. попыталась убить своего часового в июле. Разрыв произошел в доме шесть, в квартире шестьдесят шесть.
    И выбор названий собственных книг неслучаен, и тем более выбор женщины-идола в хаосе тел и душ. Я верю, что я - германский рыцарь, убил проститутку за измену. А для проститутки измена не существует. Рыцарь был идеалист и безумец. Чтобы он опять и опять в каждом рождении не убивал ее, а она его не предавала, а он бы потом не искупал свою вину, она должна полюбить только рыцаря. И навеки. Тогда прекратится проклятие.

* * *


    Я делился с тобой всем: едой, деньгами, жизнью, эмоциями, талантом, идеями, моей гениальностью, наконец. Ты все лениво пожирала, неблагодарная и злобная, и завистливая. Я знал, что ты меня кинешь, что не поможешь в трудный час, предашь и растопчешь. Если меня посадят когда-либо и ты припрешься на свидание (на тебя это похоже!), я откажусь с тобой встретиться. "У меня нет жены, - скажу я, - должно быть, какая-то проститутка. Гоните ее!"

* * *

Без кожи


    Получасовое путешествие пешком от Арбата до площади Маяковского мучительно. У выхода на Суворовский бульвар меня засекла семья, состоящая из отца (с видеокамерой), матери, пятнадцатилетней дочери и ее подруги. Долго шли за мной и только у перехода через улицу Герцена решились заговорить. Мать самая смелая. "Мы вами восхищаемся. Можно сняться рядом с вами на память?" Я свернул в ближайший переулок и позволил снять себя с дочерьми и матерью. Отец - офицер, мать из офицерской семьи и у подруги отец тоже офицер. Т. е. мы из одного социального класса. Свои, социально близкие.
    Подальше на бульваре зеленый тощий юноша, отлепившись от девушки, кланяется. "Спасибо вам, что вы есть".
    Мужик лет тридцати, высокий, прошел и вернулся. "Можно автограф? Ведь вы Лимонов. Напишите: Станиславу. И дату".
    Подле метро "Маяковская": юноша и девушка стоят у стены, беседуют. Без стеснения разглядывают меня. Я перемещаюсь чуть дальше, к театру Сатиры, они тоже. Наконец, парень подходит ко мне: "Вы случайно не Лимонов?" - "Случайно да, Лимонов".
    Небритый тип подходит и протягивает паспорт: "Распишитесь здесь". Не интересуясь нисколько, хочу ли я.
    И я еще маскируюсь, смотрю в землю, ношу темные очки, кепи... Когда-то, безвестным эмигрантом в Нью-Йорке, я мечтал о такой славе. Ныне она приносит мне неприятности и развивает во мне паранойю. То мне кажется, что меня хотят убить, то кажется, что украсть. После одного из митингов на Театральной площади за мной таки точно охотились пять здоровенных морд. Мой верный адъютант Тарас заметил их, и втроем: я, Дугин и Тарас - мы скрылись в метро...
    Я настолько известен, что мне страшно. Я этого не хотел. Я хожу по пыльному чудовищному городу, как обнаженный, как человек без кожи, и все могут видеть мои внутренности. Именно, я человек без кожи. О такой публичности я никогда не мечтал. Я просто хотел быть известным. На Арбат (а мне приходится по нему ходить, я временно живу здесь) вообще выходить мне противопоказано. На почтительном расстоянии меня всегда сопровождают почитатели. "На хер - все!" -хочется мне заорать. На Арбате есть медведь в наморднике. Его сажают на плетеный диван и заставляют фотографироваться рядом с прохожими. Я напоминаю себе этого медведя.
    Уличный художник: "Дорогая звезда, давайте я Вас нарисую!" Супруги толкают супругов: "Смотри, кто идет..." Если б они знали, как живет "звезда". Каждый день проходя через Ад. Я мертвый человек. Живущий в Аду. 24 часа в сутки.
    И все эти сотни, тысячи взглядов, сквозь которые я иду, как сквозь строй. Они сглазили и сглаживают меня.

* * *


    Русские женщины физически бывают очень привлекательны, но морально - это отталкивающие существа, калеки. Мужчина для них враг, так или иначе, у них психология гарема, когда мужик рассматривается как источник дохода (жизни), секса, но и угнетатель. Наказывать мужика - самое распространенное занятие такой женщины.
    Если она влюблена, она готова все отдать, и даже саму жизнь порой, но влюбленность ее обычно столь коротка, что ничего отдать она не успевает, взять, впрочем, успевает многое.
    Будучи сам русским, свидетельствую, что русская душа (обоих полов) есть понятие негативное. Из женщин эта русская душа делает прямо проституток каких-то без удержу и смысла. Русская женщина - самый ненадежный друг и товарищ, а тем более жена, какую можно себе представить, ибо, не имея ни чувства долга, ни морали, она следует обыкновенно лишь прихоти своей плоти. Но завтра ее благосклонность переключится на другого, и она станет вашим врагом. Новый выбор ее, скорее всего, будет абсурден, русская женщина может уйти от гения к ничтожеству, от сексуального маньяка к импотенту, ибо, воспринимая мужчину как врага и соперника, она мстит, ревнует и завидует.
    Американка или немка может жить и остаться с мужиком по расчету. Русская тоже может, но одна из десяти. Другое дело, что примитивные простые люди всех наций живут парами как угодно долго от недостатка энергии, необходимой для перемен, или от недостатка воображения. Я говорю здесь об активном меньшинстве женщин.
    Русская женщина гордится своей ненадежностью, способностью на предательство мужчины, тем гордится, что ею якобы движет "страсть", и страсть эту - прихоть - выхваляет повсюду как высшее качество души. На деле как раз ненадежность и есть исключительно негативное качество - т. е. недостаток, порок, ущерб. Русская женщина гордится своей способностью к предательству мужчины, о, разумеется, не называя это так.
    Такая женщина хочет ходить по рукам, как переходящее красное знамя. Равенство полов при советской власти изуродовало ее куда более, чем американку Америка с ее "свободами"; от христианских заповедей русская женщина ничего не унаследовала, только дети порой являются цементом, как-то скрепляющим семью. Аморальная от незнания того, что есть мораль, она соорудила себе наскоро кодекс поведения, в котором половое влечение заменяет все заповеди. "Хочу - значит, люблю, а если люблю - буду с тобой, пока люблю - вот этот нехитрый ее путеводитель по жизни, с которым ее, конечно, ожидает в жизни банальная трагедия. Крушение. Ни одна из моих бывших жен не стала счастлива, первая и вовсе повесилась, хотя все предпосылки для счастья у моих женщин были. Мой личный опыт, как видим, подтверждает очевидное: уродливо сформировавшись, ментальность русской женщины - нездоровая ментальность и требует серьезного лечения на уровне нации. Дичайшее, наибольшее в мире количество абортов, четыре миллиона в год, тоже свидетельствует не в пользу русских женщин: легкомысленные убийцы, конечно же, смотрят на мучительное освобождение от плода как на побочный продукт "страсти". А страдания при абортах, грубые и отвратительные операции эти еще более усиливают ненависть к мужчине.

* * *


    Они представляют себе идеальную жизнь женщины, как в сериале "Анжелика" - то маркиза банды ангелов, то у турецкого султана, то живет с алхимиком и чародеем, то попадает в постель к королю (изнанка у Сада в "Жюстин"), т. е. представляют себя переходящими от мужика к мужику, из постели в постель, из рук в руки. Не все имеют храбрость следовать такому идеалу, но некоторые следуют. При этом якобы все иерархии и социальные различия упраздняются постелью. Это заблуждение. Постельные радости преобладают только в искусственном тепличном "санаторном" (смотрите мою книгу "Дисциплинарный санаторий") обществе. Как только жизнь приближается к неискусственному натуральному варианту "открытой жизни" (кораблекрушение, необитаемый остров, гражданская война), все ценности становятся на свое место, и самая красивая блядь будет вынуждена жить с командиром, обладателем агрессивного темперамента, животной интеллигентности и ружья. Вне зависимости от качеств его сексуальности или размеров фаллоса.
    Мужчины вопиюще неравны. Среди них есть воины-солдаты (агрессивное меньшинство) и жвачные коровы - подавляющее большинство. Мужчины равны только снизу, на уровне вегетативной жизни: когда они испражняются, едят и спят в глубоком сне без сновидений. (Но даже сны у них разные). Туда же, к вегетативной жизни, относится и сексуальность. На уровне высшей жизни, содержания огня в душе и агрессивности в крови, и в тех сферах, где следует показать творческую силу: в духовном мире, культуре, мысли, - чудовищно ясно, что бездна лежит между сверхчеловеком-воином и человеком из стада, такая же глубокая бездна, как между шимпанзе и человеком.

    УТОЧНЕНИЕ О СЕКСУАЛЬНОСТИ.
    Сексуальность даже не упоминается среди качеств ни античным миром, ни ранним средневековьем. Сексуальность была небезразлична ни грекам, ни римлянам, ни германцам, но доблестью ее не считали. Она вызывала внимание лишь в том случае, если толкала к поведению, несовместимому с общепринятыми ценностями. (Порицали, разумеется, уж слишком развратную Мессалину). Стоическая мораль, ее-то уж невозможно упрекнуть в мягкости, помещает сексуальные наслаждения в категорию вещей, с точки зрения мудреца, безразличных. Только с христианством и частично также под влиянием культов экзотических народов Малой Азии и Леванта устанавливаются тесные связи между сексуальностью и грехом, и, как следствие, секс начинает заражать не только этику, но и духовность.

* * *


    Во мне не было недостатков, и тогда она придумала их. Она атаковала мою собранность, мое сознательно-разумное существование. (Никогда долгов, разумное распределение полученных от издательств сумм. Я не позволял себе "прогулять" полученное, зная на опыте, что зарабатывать дополнительные деньги придется через унижение и отказ от собственных принципов, от свободы, в конце концов). Эту разумность она называла "прижимистостью" или жадностью ("ты хохол" - и прочие плоские шуточки)... Еще она атаковала... в любом случае, она придумала мне недостатки. Когда я, после нескольких публичных пьяных ее скандалов, перестал вовсе ходить с нею в публичные места, она придумала мою якобы социальную необщительность, хотя до нее один я ходил практически повсюду, куда меня приглашали, и с удовольствием...
    Она, конечно, очень страдала оттого, что я подавлял многие ее болезни и инстинкты. Я подавлял, просто-таки репрессировал ее алкоголизм ("Ты как террорист!" - кричала она злобно), ее нимфоманию (во всяком случае, она вынуждена была сдерживаться), ее слабоволие, пассивность (ей хотелось покинуть мой марафонский забег и лечь на обочине), ее инстинкт доминирования, она хотела быть лидером (позднее юноша Тарас выразил это простой фразой: "Она не хотела быть "замом", сама хотела стать боссом, вот и стала"), я подавлял ее несомненную волю к смерти. Были еще многие мои репрессии, уже менее значительные, как бы подвиды репрессий, так, например, я ложился не позднее 24 часов или часу ночи, а вставал в 8-8.30 и в девять уже работал. Она хотела более хаотичной жизни. Она хотела есть больше рыбы, а я покупал свинину, потому что она была во Франции дешевле. Она любила оттянуться на смаковании в сотый раз своих собственных музыкальных записей, а я насмешливо замечал, что у нее мания величия (впоследствии "это" таки развилось в манию величия), на основании чего она придумала, что я не люблю музыку. Потому что ей нужно было оправдать свои изъяны, инстинкты и болезни моими "недостатками". Она договаривалась даже до того, что якобы это я виноват в том, что она пьет, она утверждала, что воспринимала бы алкоголь нормально, если б я позволял, чтобы она пила понемногу... На что я резонно возражал, что и до меня, с другими мужчинами, она пила, и что на протяжении лет я не раз, бывало, соглашался попробовать и давал ей пить и пил с нею сам, но всякий раз этот эксперимент рано или поздно заканчивался ее чудовищной какой-нибудь сценой и многодневным обычно загулом, неизвестно где и с кем.
    Мой способ жизни был способом жизни героя, решившего победить мир и поставившего на службу этой цели всю жизнь. В обмен на достижение цели я, конечно, отказался от множества мелких удовольствий. Покойный французский критик Матью Галей, писавший обо мне в "Экспрессе", назвал статью обо мне "Организованный бунт". Ну да, я очень организованно бунтовал, понимая, что только такой бунт будет услышан и увиден и достигнет цели. Конечно, мой режим был репрессивен для нее. Однако под этим режимом она написала на целых четыре тома книг, записала один диск и создала второй. Репрессивный режим обернулся для нее огромной пользой. С криками и истериками, она все же позволяла мне держать ее на цепи целых тринадцать лет. Вряд ли когда-либо еще будет в ее жизни такой продуктивный, светлый, сознательный и умный период. (А в моей - такой безумный, ибо результатом все же был некий симбиоз моего разумного начала и ее безумного).

* * *


    "Концепция, согласно которой мужчина будет ранен в своей "чести", если его женщина его обманывает - тогда как обратное есть правда, - абсурдна; из двух в адюльтере это женщина, а не мужчина теряет "честь", не по причине сексуального факта самого по себе, но с высшей точки зрения, так как если брак есть вещь серьезная и глубокая, женщина, вступая в брак, свободно соединяется с мужчиной и в адюльтере рвет эти этические узы верности, то она деградирует прежде всего в своих собственных глазах. Мы можем заметить походя, как глупо высмеивать обманутого мужа: таким же образом можно высмеять жертву воровства или командира, которого, вопреки присяге, предал и покинул его солдат. По крайней мере, если не связывать защиту "чести" с выработкой у мужа качеств тюремщика или деспота, безусловно, несовместимых с высшей концепцией мужественного достоинства".

Юлиус Эвола, "Скачка на тигре"

 

* * *


    Я представляю, как ты идешь на своих высоких ногах, и высоко вверху трутся друг о друга черные губы твоей страстной щели. И моя бедная голова замыкается, она горит, из нее идет дым паленого мяса. Я ли прожил с тобой тринадцать лет и никогда не насытился тобой - мрачной, страстной, безумной и безжалостной стервой? Я ли?
    Будут выборы. Я должен думать о выборах. О лозунгах: "Лимонов- это вызов банде... всей этой банде ворья, настоящего, прошлого и будущего" или... "У Лимонова, единственного из всех кандидатов, - лицо, а не рыло!" Вместо этого я лежу и вижу, как я расчленяю твой тонкий труп. В ванной, я привел, заманил тебя в ванну, ударил ножом (куда бить?) и отрезаю голову. Голова тяжелая, я несу ее в метро в пакете, и меня останавливают. У меня отбирают твою голову, я прижимаю ее к груди, к животу и не отдаю. Нет, нет... мое... Окровавленные красные волосы, сбитые в колтуны. Я увидел их у тебя давно - эти окровавленные волосы, я увидел их 30 марта 92 года в "госпитале Бога" в Париже... Не отбирайте у меня ее голову. И я прижимаю твою голову к паху. Мое!

* * *


    Рост 178 сантиметров. Вес, наверное, 55 килограммов. Возраст - 37 лет. На лице - шесть шрамов от ударов отверткой, самые заметные на лбу и левой скуле. Левая рука сломана во время того же нападения 30 марта, шрам от локтя до кисти, с безобразными шрамами от пореза, ниток, иголки. Внутри - стальная пластина. Две операции, вторая - кость не срасталась, потребовала взятия кусочка кости с левой оконечности таза. Там шрамик. Левая грудь и живот с левой стороны в застарелых белых шрамах от ожога: в Лос-Анджелесе, году в восьмидесятом, в ссоре на нее плеснули горячей водой из кофейника. Дело было в кафе.
    Руки дистрофические, без мускулов, кисти и запястья набухшие, набрякшие нездоровой алкогольной кровью.
    Грудки белые, падающие вниз, безвольные.
    Ноги длинные, божественные. Ляжки мягкие, белые. Когда пьет, то натыкается божественными ногами и бедрами на все углы, падает, расшибается и потом ходит в синяках. Когда долго не пьет - тело чистое.
    Зад компактный, но мягкий, блядиный, роскошный. Копчик разбит много раз, кости раздроблены. Когда много ебется на спине, то копчик натирается, если ебется на твердом - содран. Под обеими ягодицами - темные пятнышки - предмет ее неудовольствия. В общем, тело разъебанной бляди.
    Пизда всегда умеренно-мокрая, но не излишней жирной слизью, как у простых смертных, но ровным обжигающим соком страсти покрыта. Внешние половые губы черные, как у пантеры, волосы черные жесткою опушкою на ней, а если раскрыть, распахнуть рывком, то там - жаркая алость, как жерло вулкана под темным пеплом. Как-то я спросил ее: "Как считаешь, пизда у тебя увеличилась от делания любви за двадцать с лишним лет?" - "Конечно", - сказала она равнодушно. Меня же бросило в ужас.
    Руки крупные, что мне всегда нравилось. Крупная рука с яркими ногтями на моем члене. Пальчики ног длинные, слабые, как картофельные ростки. Я часами, бывало, разминал ей пальчики, онемевшие от долгого хождения по жизни на каблуках. Она взвизгивала, плакала, впадала в эйфорию. Ступня тридцать девятого или сорокового размера не казалась большой. Бедные, мокроватые ножки, скрюченные пальчики. Большая часть моей нежности к ней возникла из-за этих пальчиков.
    Рот большой, крупный, гигантский. Сейчас он потускнел и поблек, но, окрашенный помадой, все равно манит всеми прелестями и дразнится. Нижняя губа, скорее под губой, пробита была отверткой насквозь в рот.
    Носу досталось в жизни. Перебитый много раз, он как-то выделился кончиком; что раздражает ее, она стала похожей на мать, а она этого не хочет.

* * *


    В темном мрачном сарае, называемом "Эрмитаж", я сижу, как Стэппэн Вулф, герой одноименного романа Гессе, с придурками, считающими, что модно и хорошо быть здесь, с такими же обездоленными, как я сам. Обездоленная, к примеру, "хозяйка" С., уродливое до шарма, крикливое и умное существо, потерпевшее столько кораблекрушений, что уже не надеется на счастливое плавание, и ее совладелец А., настолько всегда обкуренный гашишем, что не соображает, где он, в основном играет на биллиарде. Еще приходят знаменитости, Б.Г., он же Борис Гребенщиков - упитанный улыбчивый человек с волосами, затянутыми в хвост, в дурной какой-то тишотке из Америки. Я сижу, пью водку или текилу, подвергаюсь пыткам музыкой и встречами. Играют с периодичностью песню, которую пела Наташка, "Саммэр тайм... Юр дэди из рич энд юр мазер...". Песня едет по мне железными колесами с шипами, вырывая из меня куски плоти, хлещет кровь. С. вдруг выводит из темноты невысокую темную официантку. "Познакомься, Лимонов. Это бывшая жена Б., с которым живет твоя Наташа, у нее сын, шесть с половиной лет". Как ножом по горлу полоснули. С. - уродище, карлик, еврейско-армянская змея, скалится в улыбке на фоне фильма с Чарли Чаплиным, эти немые фильмы еженощно крутят в сарае "Эрмитажа", "Ты не откажешь себе в удовольствии врезать человеку. Признаюсь, удар по самому болезненному месту", - хриплю я. Гребенщиков смотрит, слышит, мало что понимая. Мы с ним живые легенды, два "монстр сакрэ", как говорят во Франции. Ему нормально стоять со мной, он не роняет своего достоинства. "Саммэр тайм..." Бля, как меня достало это "саммэр тайм" в этом году, как мне больно, я хожу по миру со срезанной кожей, без кожи, моя шелковистая, моя в шрамиках долговязая моя девочка, как ты, падла, жестока! И я пью с С. и говорю страшные вещи, и курю с совладельцем и тупо гляжу, как он играет на биллиарде, и курю и пью, и пью и курю гашиш; блядь, кто-нибудь убил бы меня, гляжу я с надеждой на входящих из ночи гостей. Подходят юноши и просят расписаться на их тишорт и других одеждах. Когда светает, в сопровождении Тараса, С. висит на руке у меня, мы выходим на Большую Каретную. Я даю Тарасу ключ от квартиры, и он идет спать на Арбат. Я иду к С., где в хаосе старой квартиры висят картины. Мы пьем еще вино и затем сваливаемся в ее спальне на

Размер файла: 146 Кбайт
Тип файла: doc (Mime Type: application/msword)

Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров