Заказ работы

Заказать
Каталог тем
Каталог бесплатных ресурсов

СТАТЬИ 1892-1897 ГОДОВ ИЗ ЖУРНАЛА «РУССКОЕ ОБОЗРЕНИЕ»

ДУХОВЕНСТВО И ОБЩЕСТВО В СОВРЕМЕННОМ РЕЛИГИОЗНОМ ДВИЖЕНИИ

I

Настоящее время всеми признается временем особенного оживления религиозного чувства в образованном обществе. И правда, не много было за последние годы политических событий, способных возбудить такую оживленную полемику, какую возбудил, например, известный реферат г-на В. Соловьева. Выразительным показателем настроения общества является также сильный приток «светских» в ряды духовенства, особенно монашествующего. Таких признаков времени немало. В одних они возбуждают недовольство, как проявление «реакции». Другие, напротив, видят в них залог духовного возрождения России. Но факт вообще одинаково признается всеми.

В этом движении, как бы мы ни определяли его размеры, есть, однако, одна очень странная черта, заслуживающая внимания как Церкви, так и самих людей общества, действительно чувствующих в себе пробуждение религиозных интересов. Это некоторая разобщенность, подчас даже явный антагонизм, между духовенством и общественным религиозным движением. Во времена еще очень недавние отношение к Церкви со стороны верующих и неверующих было чрезвычайно просто. Кто не верил, тот часто был ярым врагом Церкви, но всегда открытым. Кто верил и приходил к Церкви, тот приходил искренне, с доверием, не для того, чтобы как-нибудь воздействовать на Церковь, но чтобы воспринять ее воздействие. Ныне эта простота отношений чрезвычайно замутилась. Верующих как будто стало гораздо больше, но во что они веруют? Этот вопрос невольно ставишь себе, когда видишь их отношение к духовенству. В старые времена если бывший атеист или самовольно ищущий Бога становился монахом, то каждый понимал, что, стало быть, в нем произошел глубокий переворот, что, стало быть, бывший неверующий отрекался от прошлого, и не для каких-либо новых умствований, а для того, чтобы смиренно спасать душу по учению и руководству Церкви. Нынче этой уверенности далеко нельзя иметь. Религиозное движение общества скорее похоже на «брожение», результат которого еще очень и очень подлежит сомнению.

В самом деле. Огромная доля этого брожения уходит прямо в сектантство или противное Церкви (как пашковщина), или даже не заслуживающее названия христианского (как толстовщина). Другая часть движения не только не ищет руководства Церкви, но страстно критикует ее и открыто выражает стремление сверху донизу ее переделать. Наконец, обращаясь к самой массе людей религиозного движения в образованном обществе, мы замечаем в них уже по малой мере недостаточную нравственную связь с Церковью, замечаем работу духа самовольную, «самочинную».

В этом отношении чрезвычайно выразителен уже один факт светского учительства. По всему духу церковных наставлений, с древнейших апостольских времен, учительство есть право и обязанность клира. «Не подобает мирянину брать на себя учительское достоинство», как формулировали отцы шестого Вселенского Собора. В истории же «воссоединения» образованного общества к христианству учительство мирян почти заслоняет Церковь. Миссионерами общества с самого начала являются журналисты, романисты, «вольные пророки». Это ненормальное явление доходит до таких размеров, что в религиозных спорах иного интеллигентского кружка не услышишь других ссылок, кроме как на Хомякова, Достоевского, Леонтьева, Соловьева и т.д. Словно они имеют хотя тень церковного авторитета! Общество учится религии у своих людей. А в то же время церковные учители, законные пастыри и наставники, как-то отсутствуют в процессе обращения общества. Отдельных лиц они обучают и наставляют, а целое движение для них как бы не существует.

Эти странности в основе нашего религиозного движения не могут не иметь какой-либо глубокой причины. Когда мы обращаемся за разъяснением недоумения к обществу, то получаем ответ ничуть не убедительный, но только подтверждающий отсутствие духовного единства между людьми общества и пастырями Церкви. Мы слышим ряд обвинений против духовенства. Духовенство будто бы «косно», будто бы «кастово замкнуто», «не умеет понять запросов общества», даже «не умеет говорить его языком». При малейшем внимании нетрудно видеть, что все эти обвинения, если бы даже они и заключали известную частицу правды, совершенно ничего не объясняют. В самом деле, при чем тут «кастовая замкнутость»? Разве она мешает духовенству знать веру? Разве духовенство отказывает ищущему истины в объяснении ее? Почему же человек общества идет за разъяснениями не к своему священнику, а например, к г-ну Соловьеву? Совершенно нелепо подумать, чтобы духовенство, особенно если оно замкнуто в сфере религиозной жизни, могло не понимать запросов общества, если только эти запросы действительно религиозны, направлены на искание Бога. Еще страннее упрек в разности языков. Но наше образованное общество, находя в каком-либо учении нечто родственное своим стремлениям, научается понимать самые невероятные языки Гегеля, Фурье, Канта и кого угодно. Неужели столь недоступен его пониманию только прекрасный русский язык митрополита Филарета? Очевидно, что все это одни натяжки, один предлог для прикрытия чего-то другого, быть может, плохо сознаваемого обществом, но составляющего действительную причину розни.

II

Образованному обществу нравится думать, будто бы духовенство не понимает его возвышенных запросов и потому держится около него с холодностью «кастовой замкнутости». Так ли это? Не в том ли действительная причина, что «возвышенные стремления» общества ничуть не возвышенны, не Бога ищут, малорелигиозны? К сожалению, это предположение именно и объясняет все дело. Оставим общие, поголовные обвинения. Вглядимся в частные факты, более понятные. Каково бы ни было наше духовенство вообще во всяком случае, за весь период «пробуждения религиозных интересов» Церковь не имела недостатка в пастырях, учителях и служителях, к которым неприложимы обвинения в косности или непонимании. Неужели ж митрополит Филарет [1] не мог возвыситься до понимания религиозных запросов Хомяковых и Аксаковых? Сравним Достоевского и епископа Феофана Тамбовского. Кто кого мог учить? На наших глазах десятки образованных интеллигентов посещали отца Амвросия Оптинского, и все единогласно признают, что он прекрасно понимал «тонкости» их образованной души. Почему же все такие служители Церкви, не жалея сил на спасение даже одной отдельной души, стоят в стороне от нашего «религиозного движения» в целом? Почему они не становятся его руководителями вместо наших романистов и журналистов? Странная «косность»! Но образованному обществу еще более поучительно вдуматься в тот факт, что его собственные, и далеко не худшие, люди, становясь действительно религиозными и православными, почему-то из «активных» чрезвычайно легко превращаются в таких же «косных» людей, как и природные члены «кастово замкнутого» духовенства. Любопытен рассказ К. Н. Леонтьева о беседах его с отцом Климентом Зедергольмом [2]. Отец Климент в миру тоже был человек общества и даже протестант (что его, конечно, делало еще более родственным религиозному духу образованного общества). Обратившись в православие, сделавшись монахом, отец Климент, казалось бы, представлял прекрасного церковного руководителя для общества. Что же видим? Отец Климент живой, отзывчивый, очень много трудится, но ничуть не вместе с «обществом». Он переводит и издает авву Дорофея, Иоанна Лествичника и т.п. Общество читает г-д Достоевских и Соловьевых отца Климента даже не знает, и сам отец Климент столь же мало об этом заботится, как любой «косный» и «узкий» монах. Это не значит, чтоб он не вел проповеди. Напротив. Но к обществу и он ее не рискует обращать, а заботится о выработке отдельных личностей. Так, он много сделал для К. Н. Леонтьева. Сначала они долго не могли ни до чего договориться. Между ними, очевидно, лежала та же преграда, которая вообще отделяет религиозные интересы общества от религиозных интересов духовенства. «Сначала, рассказывает К. Н. Леонтьев, я думал, что он меня не понимает (как однообразно это предположение является у самовлюбленных наших людей общества. Л. Т.), но потом убедился, что не он меня, а я его не понимал». В чем же дело? К. Н. Леонтьев в то время, толкуя о религии, еще «никак не мог забыть исполинскую культурную борьбу» двух миросозерцании; центр тяжести его интереса находился в судьбах ее. «Я, говорит он, думал о судьбах Европы, а он (отец Климент. Л. Т.), тревожно и настойчиво возражая мне, думал о душе моей...» [1]

Вот где, смею думать, причина разности языков и т.п. Одни интересуются якобы религиозными вопросами собственно как условием тех или иных судеб гражданского общежития, другие думают о спасении души. Если бы наше образованное общество имело искренность и чутье К. Н. Леонтьева, оно бы, как и он, давно перестало толковать о «косности», «непонимании» и т.п. духовенства. Не в косности дело, а в разности стремлений, разности понимания того, что в жизни есть главное и что второстепенное. Это гораздо важнее и печальнее, нежели была бы «косность» духовенства.

III

Различие основных стремлений духовенства и общества составляет настоящий центральный пункт вопроса о значении и будущности современного «религиозного пробуждения» общества. Хороши или дурны его основные интересы, право ли это «движение» или Церковь эти вопросы, конечно, смотря по миросозерцанию человека, решаются различно. Но самый факт должен быть сознан всяким, кто желает понимать, куда идет и чего можно ждать от нашего «религиозного пробуждения». В действительности его конечные результаты, его историческая миссия могут быть и очень полезными, и очень вредными, смотря по тому, какие элементы религиозного движения получат верх. Если различия основных стремлений общества и Церкви не сойдутся, то Церкви от него можно ждать только опасностей, о которых мы уже слышали предостережение покойного М. О. Кояловича [3].

«В нашем русском обществе, говорил он на академическом акте 1890 года, замечается одно направление, которое требует большой заботливости и в то же время большой и своевременной предосторожности. В нашу духовную среду теперь чаще и чаще поступают лица светского сословия... Это, продолжал М. О. Коялович, хорошее направление. Но не надобно забывать, что при этом направлении в нашу духовную среду могут вступать новые люди и из таких слоев светского звания, которые больше всего изломаны петровскими преобразованиями и могут даже помимо воли вносить в нашу духовную среду воззрения, приемы действия и привычки, выработанные на почве западноевропейского иноверия латинистов, протестантов и даже реалистов».

Эти опасения, конечно, не покажутся преувеличенными, когда мы вспомним, что в интересующей нас части общества различие с Церковью заходит гораздо далее простых приемов действия и простирается на самые основные стремления. Это можно видеть уж из того, что проповедь духовных для него якобы непонятна. Понятной оказывается проповедь светских миссионеров, в которой центр тяжести забот и помышлений оказывается перенесенным в область чисто мирских, земных интересов. Их «религия» постоянно является как орудие земного благоустройства. О православии постоянно говорится как о религии русского народа. Значение православия показывается постоянно не с его действительно существенной стороны (как истины самодовлеющей и как пути ко спасению души), а со стороны его значения для русского государства, русского общественного строя. У иных православие является в виде каких-то вариаций на мечты евреев о пришествии Мессии. Православие является орудием выработки русского (непременно русского) «всечеловека», который воплотит в себе стремления всех народов и приведет их к какому-то «тысячелетнему царству» под своим, конечно, главенством. У иных еще «национализм» религии исчезает, но только Для того, чтоб уступить место космополитическим социальным мечтаниям то в прогрессивном, то в реакционном духе. У иных заметно разочарование в социальной жизни, но опять лишь для того, чтоб уступить место заботе, как лучше прожить на земле без страдания. Везде и повсюду интерес земной и временный заслоняет собою интерес религиозный и вечный. Без сомнения, религия имеет огромное влияние и отражение на всех «земных» делах. Но важен исходный пункт, центральный интерес. Важно то, к земной ли заботе подходим мы с точками зрения, данными абсолютной истиной Религии, или, наоборот, из-за земного попечения стремимся так или иначе определить религиозную истину?

Одни землю подчиняют небу, другие небо земле. Противоположность коренная. Духовенство, как мы видим, не было обмануто тем, что внерелигиозная сущность прикрывалась религиозной терминологией. Это зависит не от одной личной проницательности (потому что одинаково сказывается в людях выдающихся и средних), а прежде всего от того, что духовенство является носителем вековой церковной мудрости. Оно сразу поняло или почувствовало, что совместной работы с таким движением у него не может быть, и потому продолжало делать свое, особое дело, не вступая в общение, которое могло быть только вредным для него. Общество, наоборот, до сих пор не поняло ни себя, ни духовенства. Видя его отчуждение от себя, люди общества не нашли ничего глубже фраз о косности, рутине, замкнутости.

Так юноша-студент, прочтя две-три книжки, обвиняет своего профессора в косности и рутинерстве. Дело объясняется просто тем, что профессор видит ненаучность приемов юноши и, конечно, не соглашается их усвоить. То же самое происходит ныне между обществом и духовенством по вопросу о задачах Церкви и значении религии. Профессор не может насильно повысить понимание юноши, а принужден ждать, чтобы тот сам к нему пришел, хотя бы первоначально по доверию к его ученым трудам. Так и духовенство не может стать об руку со смутным религиозным движением общества и принуждено ждать, чтоб общество к нему пришло, хотя бы по доверию к той фактической работе, в которой Церковь уже наглядно доказала правильность своего понимания жизни.

Общество хлопочет о благоустройстве социальном. Церковь Православная и верное ее духу духовенство русское прежде всего заботятся о спасении душ, то есть о духовной выработке человека. Обществу очень нетрудно исторически справиться о результатах такой постановки вопроса человеческой жизни.

IV

Нас, конечно, не обвинят в пристрастии к русской Церкви, если мы обратимся за решением вопроса к г-ну В. Соловьеву. Очевидность факта, однако, приводит и таких людей к самым неожиданным признаниям. «Обыкновенно, говорит он, народ, желая похвалить свою национальность, в самой этой похвале выражает свой национальный идеал, то, что для него всего лучше, чего он более всего желает. Так, француз говорит о прекрасной Франции и о французской славе (la belle France, la gloire du nomfrancais). Англичанин с любовью говорит: старая Англия (old England). Немец подымает выше и, придавая этический характер своему национальному идеалу, с гордостью говорит: die deutsche Treue. Что же в подобных случаях говорит русский народ, чем он хвалит Россию? Называет ли он ее прекрасною, говорит ли он о русской славе или о русской честности и верности? Ничего такого он не говорит; желая выразить свои лучшие чувства к родине, говорит только о святой Руси. Вот идеал не консервативный, не либеральный, не политический, не исторический, даже не формально этический, а идеал нравственно-религиозный» [2].

Нельзя, конечно, сильнее признать заслуг Церкви. Привести человека к тому, чтоб он мечтал о святости как высшем идеале,это значит дать ему то «единое на потребу», при котором все остальное, второстепенное, приложится само собой. Ни латинство, ни своевольные умствования протестантства не могли дать своим воспитанникам этого главного, существеннейшего. Одна русская Церковь, по признанию г-на Соловьева, умела понять задачу и выполнить ее. То же признание г-н Соловьев повторяет через несколько лет в обширном памфлете против православия «La Russie etfeglise Universelle» (Paris, 1889). Это в полном смысле Валаамово благословение. Г-н Соловьев, собственно, пришел проклинать. Он доказывает, будто бы миссию христианства исполняло только папство. Православие, по его уверениям, пало еще во времена вселенских соборов. Вот какую картину «византийского православия» он рисует: «Обе власти (императорская и церковная) объяснились и подали друг другу руки. Их связала общая обеим идея: отрицание христианства как силы социальной, как двигательного принципа исторического прогресса. Императоры раз навсегда приняли православие как отвлеченную догму, а православная иерархия благословила in saecula saeculorum язычество публичной жизни... Это так называемое византийское православие, продолжает он,было в действительности возрождением всех ересей». И с самой забавной серьезностью начинает уверять, будто бы в православии соединились воедино все ереси: арианство, несторианство, монофелитство и т.д. вплоть до иконоборства... Из этого-то букета соединенных ересей он производит русское православие!

В это именно время мы приняли христианство. «Народ русский, повествует наш вольный пророк, купил, со святым Владимиром, евангельскую жемчужину, всю покрытую византийской пылью».

Итак, стало быть, Россия с самого рождения своего была обречена на духовную гибель, неизбежную при таком происхождении. Между тем на Западе в то же время ярко блещет светило благодетельного папизма. Папы учат, действуют, воспитывают. И что же получается через несколько сот лет? Увы, г-н Соловьев принужден сознаться, что в Европе получается настоящее кораблекрушение христианства: «Идея христианства исчезла... национальная ненависть в размерах, совершенно неизвестных средним векам; глубокий и непримиримый общественный антагонизм; борьба классов... прогрессивный упадок нравственных сил личности». Положение столь отчаянное, что во всех пределах мира, воспитанного папизмом, г-н Соловьев не находит средств спасения. По его соображениям, необходимо отыскать государство, которое было бы настолько проникнуто христианским духом, чтобы добровольно явилось к услугам Церкви (то есть папы) и дополнило ее работу. Но удивительная вещь: хотя у пап были десятки государств, ими взращенных, все они развратились, расстроились, отреклись от Христа. И вот г-н Соловьев принужден обратить взоры к кому же? К России, к этой злополучной России, родившейся inter feces et urinas византийских ересей!

«Остается узнать, есть ли в христианском мире сила, способная с лучшими надеждами возобновить дело Константина (то есть равноапостольного. Л. Т.) и Карла Великого». Где же она? «Глубоко религиозный характер русского народа», отвечает он сам себе, и другие обстоятельства «указывают, по-видимому, что историческое назначение России доставить вселенской Церкви (то есть папизму. Л. Т.) политическую силу, необходимую ей для того, чтобы спасти и возродить Европу и весь свет».



[1] Отец Климент Зедергольм. С. 97.

[2] Соловьев В. Национальный вопрос в России. С. 72.



Размер файла: 857 Кбайт
Тип файла: doc (Mime Type: application/msword)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров