Заказ работы

Заказать
Каталог тем
Каталог бесплатных ресурсов

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ О Г.И.ЧЕЛПАНОВЕ

Гавриил Осипович Гордон родился в 1885 г. в городе Спасске Тамбовской Губернии. В 1890 г. семья переехала в Москву, где Г.О.Гордон поступил в 1895 г. в гимназию, после окончания которой в 1903 г. стал студентом историко-филологического факультета Московского университета. Участвовал в студенческих забастовках 1905 г. В 1906 — 1907 гг. прослушал курсы педагогики и философии в Марбургском университете. Окончил Московский университет в 1909 г. с серебряной медалью и в том же году подал прошение о зачислении вольноопределяющимся на военную службу. Через год был уволен в запас в чине прапорщика. В 1910—1913 гг. преподавал в гимназии Флерова и одновременно окончил Высшие педагогические курсы. После начала первой мировой войны был мобилизован. В 1918 г. был избран солдатами членом делегации по переговорам с немцами о перемирии. Затем заведовал Отделом народного образования в Моршанске, был мобилизован в Красную армию и избран членом Моршанского ревкома, затем переведен в Тамбов. Был назначен ректором Тамбовского коммунистического университета с утверждением в звании профессора. В 1920 г. основал в Тамбове Научно-философское общество.

В 1920 г. был назначен членом Коллегии Наркомпроса РСФСР и заместителем председателя Совета по делам вузов, одновременно читал лекции в 1-м МГУ, 2-м МГУ и Академии коммунистического воспитания. Был одним из создателей издательства «Работник просвещения», организовал выпуск серии «Педагогические курсы на дому», а впоследствии «Педагогический университет на дому».

В 1929 г. был арестован и сослан на Соловки. В 1933 г. по постановлению Прокурора СССР был освобожден и вернулся в Москву. С 1933 по 1936 г. сотрудничал

 

85

 

в нескольких издательствах, много переводил, а также преподавал в школе и был консультантом при РОНО. В августе 1936 г. был вновь арестован и осужден на пять лет. В 1941 г. в связи с началом Великой Отечественной войны освобожден не был и в январе 1942 г. умер от голода в лагере.

Г.О.Гордон владел древнегреческим языком, латынью, немецким, французским, итальянским, английским, испанским и шведским, а также всеми славянскими языками, обладал феноменальной памятью. В 1924 — 1928 гг. им были написаны несколько учебных пособий и брошюр на педагогические темы.

 

 

...Перейду теперь к нашим философам. О двоих из них — Ивановском и Белкине — я уже говорил. Остаются князь С.Н.Трубецкой, Л.М.Лопатин и Г.И.Челпанов. Последний появился в Москве в 1907 г. после кончины Трубецкого, будучи выбран на его место, которого, в сущности, занимать вовсе не должен бы был, так как был не историком философии, а психологом. Он перешел к нам из Киева, где пользовался большим успехом у студентов, как я упоминал уже выше.

[Рассказывая о Л.М.Лопатине и о его необыкновенной лени в науке, Г.О.Гордон пишет:]

Когда в университете появился Г.И.Челпанов, суть которого всем стала ясна очень скоро, я высказал как-то раз формулу, исчерпывавшую status московской философии того времени: «Трагедия московской университетской философии в том, что она представлена огромным талантом, но в то же время и потрясающей ленью, с одной стороны, и огромной бездарностью, но потрясающей деловитостью, с другой». Эту сентенцию довели, вероятно, до сведения Г.И. [Челпанова], и он записал ее мне в счет, который и предъявил потом в нужный ему момент.

В конце февраля 1907 г., возвратившись из Марбурга, я узнал, что на место покойного С.Н.Трубецкого выбран киевский профессор Георгий Иванович Челпанов. Ему предшествовала слава блестящего лектора и серьезного ученого, автора двухтомной книги «Учение о пространстве и времени» (магистерская и докторская диссертации) и курса популярных лекций, посвященных критике материализма, — "Мозг и душа". Кроме того, о нем было известно, что он человек кипучей энергии, хороший педагог и организатор. Он издавал, например, в Киеве труды своего философского семинара, где помещались кандидатские сочинения (например, «Учение Юма о причинности» Г.Г.Шпета, «Учение Беркли» П.П.Блонского) и отдельные крупные рефераты. Самые семинары были у него организованы очень рационально: рефераты выкладывались на стол за неделю до дня их прочтения референтом, и желающие могли ознакомиться с ними заранее и подготовиться к вопросам или возражениям. Все это вызывало большое оживление в нашей студенческой среде, и мы с интересом и нетерпением ждали первой лекции нового профессора. И вот она состоялась. В переполненной большой богословской аудитории нового здания — самой обширной из аудиторий нашего университета — собралось множество студентов и студенток разных факультетов, почти в полном составе профессора и доценты историко-филологического факультета и профессора других факультетов. На кафедру поднялся среднего роста человек с нерусским лицом, одетый в черный сюртук, раскланялся перед аплодировавшей публикой и начал читать лекцию, — свою первую вступительную лекцию в старейшем русском университете. Не помню точно, в чем заключался ее предмет: кажется, это была общая проблема философии, — но начал Челпанов, как это полагалось по старому обычаю, с похвального слова своему предшественнику Сергею Николаевичу Трубецкому. В этом слове, сказанном как-то неуверенно (чувствовалось, что оратор говорил о человеке и идеях, совершенно ему чуждых), Челпанов подчеркнул сознание своей ответственности быть преемником такого предшественника

 

86

 

и указал на особенное свое удовольствие по тому поводу, что он был единомышленником покойного. Последнее не соответствовало действительности: между конкретным идеализмом Трубецкого и бесцветным спиритуализмом Челпанова не было ничего общего, и дальнейшее содержание лекции немедленно это подтвердило. Если лекция, прочтенная, как это было обычно у Г.И., бегло и просто (простота эта, скажу в скобках, с точки зрения существа философии была из тех, которые хуже воровства), была воспринята студенческой аудиторией одобрительно, то у профессуры, особенно у лиц, близких к покойному Сергею Николаевичу, а в том числе и у Льва Михайловича Лопатина, главного виновника приглашения Челпанова в Москву, и у наиболее развитой части студенчества она вызвала большое разочарование: и банальность ее содержания, и дефекты речи — Челпанов говорил с примесью разных южно-русских речений, — вроде «как же-ж» — слишком уж бросались в глаза. Многие обращались по этому поводу с репримандами к смущенному Л.МЛопатину, который не мог не признать, что преемнику его покойного друга далеко до культуры своего предшественника и что московские традиции совершенно ему чужды.

Георгий Иванович Челпанов был турецкого происхождения (его фамилия, как мне говорила Марья Александровна Крестовская-Шпет, была Челпаноглы) и родом из Мариуполя, где его брат Василий Иванович был крупнейшим рыботорговцем, чуть ли не монополистом.

Большая энергия, упорная трудоспособность и, вероятно, материальная обеспеченность дали Г.И.Челпанову возможность проложить себе путь в науку, которую он очень любил и для которой старался сделать все, что было в его силах. Если его теоретические сочинения и лишены были настоящего научного значения, то его практическая деятельность как пропагандиста психологического образования, как основателя Института Экспериментальной Психологии и автора учебника экспериментальной психологии, а также, пожалуй, методически очень приличных учебников психологии и логики для средних учебных заведений заслуживала всяческой признательности. Как философ Челпанов никакой школы не создал и создать не мог: для этого у него попросту никаких данных не было. Его ученики — Г.Г.Шпет, П.П.Блонский, слепой Щербина, Саличев и другие пошли своими собственными путями. Как психолог, Г.И. оказался счастливее: правда, самый первый его ученик по Москве, которого он буквально за уши вытянул в люди, оставил при университете несмотря на протест Лопатина ("Как можно оставлять на кафедре философии такого неспособного дурака?!" — говорил он Челпанову), устраивал ему переэкзаменовки, когда тот дважды проваливался на магистерском экзамене, упросил министра Кассо утвердить его приват-доцентом, когда тот отказался это сделать, этот его любимый ученик К.Н.Корнилов оказался ренегатом, не говоря уж о полном его научном ничтожестве, но другие, как Экземплярский, Кравков, Северный, Шеварев, Рудик и другие составили действительно московскую психологическую школу, а некоторые из них выросли в серьезных ученых. К ученикам своим Г.И. относился в высшей степени внимательно: всячески им помогал, тянул, выдвигал, — словом, был им верным другом. При одном, правда, условии: они должны были его почитать и уважать. Если он замечал в их отношении к нему или его взглядам критическую нотку, то отношение его менялось и могло перейти в прямую враждебность. Так и случилось со мной. Плохо ли это, хорошо ли, но я никогда в жизни не умел подчинять свободу своей мысли — хотя бы и ошибочной — сторонним соображениям: риску испортить отношения, потерять чье-либо расположение, опасности так или иначе пострадать за свою независимость. И вот постепенно отношения мои с Челпановым из нормальных  (особых симпатий он ко мне не питал с самого начала уже потому, что я был учеником несимпатичной ему Марбургской школы, философии которой он совершенно не понимал)[1]  сделались холодными,

87

 

а под конец и очень плохими. Вот как это случилось. Узнав, что к нам перешел Челпанов, я был этим очень доволен, так как, зная о нем только понаслышке, считал его ученым и профессором европейской складки  (я знал, что он работал у Вундта и слушал Кюльпе). Уже первое свидание с ним и, особенно, его вступительная лекция вызвали во мне сомнения в его ценности как философа. Он показался мне провинциальным, малокультурным (в московском смысле слова) человеком, тривиальным и примитивно мыслящим. Затем начались занятия в семинаре по психофизической проблеме. Темой занятий на год был избран «Психофизический параллелизм у Спинозы и в современной философии». Студентами были разобраны отдельные темы, начиная от Спинозы (я взял эту тему и первым начал серию семинарских рефератов) и кончая Мюнстербергом и другими современными той поре авторами. В общем в этом году отношения мои с Челпановым были еще сносны: хотя он держался по разбиравшейся проблеме точки зрения так называемой теории взаимодействия души и тела, а я склонялся больше к психофизическому монизму (правда, с отрицанием метафизического трактования этой теории), но особенных столкновений между нами не выходило. Наоборот, после первого моего реферата о Спинозе, которым Г.И. остался очень доволен, он хвалил меня разным людям и в конце года поручил мне сделать заключительный доклад, в котором я дал обзор всех разобранных в течение занятий авторов. Кроме того, я читал и еще один доклад (кажется, о Спенсере), так что один прочитал три доклада — продукция по тому времени изрядная. На следующий год Г.И. поручил мне даже вести ассистентский философский просеминар с первокурсниками-философами по чтению и толкованию этики Спинозы, которую я тогда действительно хорошо знал, хотя Спиноза и не был моею «первой любовью», как был он ею для Владимира Соловьева. Как будто бы все шло благополучно в наших отношениях с Г.И., но вдруг по совершенно пустому поводу между нами пробежала черная кошка. Как-то на одном из семинарских занятий читался доклад о психофизической проблеме в постановке известного в то время немецкого психолога Эббингауза, замечательного, между прочим, своими исследованиями законов памяти. Говоря об отношениях психического и физического, он приводит пример с двумя чашками, вложенными одна в другую: внешняя чашка видит внешнюю стенку внутренней и внешняя стенка внутренней видит внутреннюю стенку первой, т.е. внешней чашки; они параллельны друг другу (внешняя чашка — это физическая сторона, а внутренняя — психическая). Из существа примера вытекало то, что в нем как будто должны были бы фигурировать какие-то совершенно замкнутые тела, а между тем чашки ведь сверху-то открыты. Что-то тут не ладилось. И вот нелегкая дернула меня сказать докладчику (кажется, это был Шилкарский) и Челпанову, что с примером что-то обстоит неблагополучно. К спору присоединились другие участники, и начался обычный русский кавардак скороспелых суждений, необоснованных мнений и излишнего апломба. Дело запуталось, хотя оно не стоило и ломаного гроша. Вдруг смутная догадка (роковая, как оказалось) мелькнула у меня: «Г.И.! — обратился я к нему. — будьте так добры дать мне на минутку немецкий текст». Челпанов протянул мне книгу. Я взглянул на спорное место и не мог удержаться от удивленного восклицания: «Господа! Да тут вовсе нет никаких чашек — здесь скорлупы!» — "Как! — вспыхнул Г.И. — да там же стоит «Schale»?! — "Ну, да: стоит «Schale», но Schale не чашка, а скорлупа!" — "А

 

88

 

как же говорится Wagschale? — не сдавался, на мою беду, Челпанов. — чашка весов?» — Увы! и мне во

Размер файла: 78.04 Кбайт
Тип файла: htm (Mime Type: text/html)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров