Заказ работы

Заказать
Каталог тем

Самые новые

Значок файла Зимняя И.А. КЛЮЧЕВЫЕ КОМПЕТЕНТНОСТИ как результативно-целевая основа компетентностного подхода в образовании (3)
(Статьи)

Значок файла Кашкин В.Б. Введение в теорию коммуникации: Учеб. пособие. – Воронеж: Изд-во ВГТУ, 2000. – 175 с. (4)
(Книги)

Значок файла ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ КОМПЕТЕНТНОСТНОГО ПОДХОДА: НОВЫЕ СТАНДАРТЫ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ (4)
(Статьи)

Значок файла Клуб общения как форма развития коммуникативной компетенции в школе I вида (10)
(Рефераты)

Значок файла П.П. Гайденко. ИСТОРИЯ ГРЕЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ В ЕЕ СВЯЗИ С НАУКОЙ (11)
(Статьи)

Значок файла Второй Российский культурологический конгресс с международным участием «Культурное многообразие: от прошлого к будущему»: Программа. Тезисы докладов и сообщений. — Санкт-Петербург: ЭЙДОС, АСТЕРИОН, 2008. — 560 с. (13)
(Статьи)

Значок файла М.В. СОКОЛОВА Историческая память в контексте междисциплинарных исследований (14)
(Статьи)

Каталог бесплатных ресурсов

МЕТАФОРА КАК ОБЪЕКТ ИССЛЕДОВАНИЯ В ФИЛОСОФИИ И ПСИХОЛОГИИ

Как сказал один из современных исследователей метафоры, «то, что можно сказать о психологии в целом, приложимо и к метафоре — она имеет долгое прошлое, но короткую историю» [32; 37]. Хотя метафора изучалась еще в античности, ее настоящая история началась только в XX в., когда она становится самостоятельным объектом изучения в различных дисциплинах — философии, лингвистике, психологии.

В настоящей работе мы рассмотрим, как ставится и решается вопрос о специфике метафоры в лингвистическо-философских и психологических исследованиях.

 

ЛИНГВИСТИЧЕСКО-ФИЛОСОФСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ МЕТАФОРЫ

 

В современной лингвистическо-философской литературе термин «метафора» употребляется в трех значениях: 1) метафора — это слово с переносным смыслом; 2) метафора — это один из тропов наряду с метонимией, синекдохой, оксюмороном и др.; 3) метафора — это любое языковое выражение (слово, словосочетание, предложение, некоторый текст) с переносным смыслом; в этом случае метафорой можно назвать пословицу, идиому, притчу, целый роман. В настоящей работе будут рассматриваться метафоры в первом смысле этого слова, который можно назвать каноническим, ибо именно так метафора была определена Аристотелем: «Переносное слово (метафора) — это несвойственное имя, перенесенное с рода на вид, или с вида на род, или с вида на вид, или по аналогии» [2; 669]. Каноническая метафора имеет вид «А есть В»: «Дорога — это змея»; «Сигареты — это бомба замедленного действия» и т. д.

Основной задачей лингвистическо-философских исследований является формулировка критерия метафоричности и отделение метафор от неметафор. Существующие здесь подходы можно разделить на два типа — семантический и прагматический.

В рамках семантического подхода специфика метафоры заключается в ее значении. М. Блэк отмечает: «...отнести предложение к разряду метафорических — значит сказать нечто о его значении, а не об орфографии, фонетике, интонации или грамматике» [5; 156]. Считается, что метафора имеет два значения — буквальное (как правило, ложное) и метафорическое. Так, Н. Гудмен анализирует метафору «Озеро — это сапфир» следующим образом: «Слово сапфир в прямом значении используется для выделения

 

                                                                                              74

 

класса предметов, включающего определенные драгоценные камни, но не озера; в метафорическом значении... это слово выделяет класс предметов, включающий озеро, но не драгоценные камни. Поэтому предложение Озеро — сапфир ложно, если оно понимается буквально, и истинно, если понимается метафорически» [9; 194].

Задача теории метафоры — сформулировать правила перехода от буквального значения к метафорическому и эксплицировать подлинное, т.е. переносное, метафорическое значение метафоры.

Сторонники прагматического подхода подвергают критике представление о двойном значении метафоры — буквальном и метафорическом. Д. Дэвидсон отмечает, что существует разница между тем, что значат слова, и тем, чего достиг говорящий путем использования этих слов (появляющиеся у слушающего мысли, чувства, способ видения ситуации и т. д.). Так, сообщение о пожаре может вызвать панику, страх, определенные действия (бегство из опасного места и т. д.), но нельзя говорить об этих реакциях как о части значения слова «пожар». Точно так же «метафоры часто помогают нам заметить те свойства вещей и предметов, которые мы раньше не замечали; ...они раскрывают нам поразительные аналогии и сходства» [11;189 — 190], но нельзя говорить об этих свойствах, аналогиях и сходствах как о части значения метафоры, как это делают сторонники семантического подхода.

Дж. Серль проводит различение между значением предложения и тем, что подразумевает человек, произнося это предложение: «Чтобы иметь возможность без лишних слов отличать то, что имеет в виду говорящий, произнося слова, выражения и предложения, от того, что эти слова, выражения и предложения значат сами по себе, я буду первое называть значением высказывания говорящего, а второе значением слова или предложения. Метафорическое значение — это всегда значение высказывания говорящего» [25; 308]. Используя это различение, Дж. Серль так формулирует задачу теории метафоры: «Ограничившись простейшими примерами структуры "субъект — предикат", можно сказать, что в общем случае метафорическое высказывание — это когда говорящий произносит предложение типа "S есть Р", имея в виду метафорически, что S есть R» [25;313]. Проблема метафоры, согласно Дж. Серлю, состоит в том, чтобы охарактеризовать отношения между тремя наборами S, Р и R, а также описать другую информацию и принципы, используемые говорящими и слушающими.

Теории метафоры, развиваемые в рамках как семантического, так и прагматического подходов, признают, что метафора имеет буквальное значение, базирующееся на буквальном значении входящих в метафору слов. Такая точка зрения в последнее время подвергается резкой критике. Так, Д. Бикертон приводит следующий пример: «Если в стихах мы встречаем такие слова, как "луна", "роза", "осень", то мы склонны (причем, если нет эксплицитных указаний на противоположное, склонны в высшей степени) связать их скорее с понятиями "недосягаемая красота", "совершенная красота" и "зрелость и/или увядание", чем со значениями "спутник Земли", "разновидность цветка", "третье время года". Однако подобные связи ни в коем случае не будут установлены, если мы читаем календарь или садоводческий каталог» [4; 288]. Значит, как утверждает М. Хессе, «мы должны

 

                                                                                                75

 

отказаться от поисков среди всех значений слова "буквальных" или "канонических" значений. Подобный взгляд на язык в настоящее время чужд большинству специалистов по структурной лингвистике и философии языка, однако только такой взгляд был бы адекватным для рассмотрения... семантических проблем в общем виде» (цит. по: [4; 287]). Понятие буквального значения, по мнению Д. Бикертона, тесно связано с предположением, «что значение существует в языке, подобно воде в колодце, причем иногда его можно оттуда извлечь, а иногда по каким-то мистическим причинам — нельзя» [4;289]. Отказ от этого предположения ставит проблему: как существует значение?

Нам представляется, что адекватные средства для решения этой проблемы содержатся в развиваемой М.А. Розовым теории социальных эстафет [18][24].

По мысли М.А. Розова, способ существования любого социального явления — это некоторая социальная эстафета; онтология социальной реальности — это мир социальных эстафет, мир воспроизведения деятельности по образцам: «Человек живет в мире социальных образцов, задающих основные траектории его поведения. Наиболее очевидный и в то же время красноречивый факт — это наша речевая деятельность, навыки которой передаются от поколения к поколению не через посредство грамматик и словарей, а на уровне демонстрации непосредственных образцов речевого поведения. Это значит, что каждый речевой акт независимо от воли говорящего выполняет, по крайней мере, две функции: функцию коммуникации и функцию образца, обеспечивающего воспроизведение аналогичных актов.

Но речевая деятельность ничем в этом плане не отличается от любой другой. Все, что делает человек, любой акт его поведения, если он находится в поле зрения окружающих, влияет или способен влиять на них двояким образом: во-первых, своими конечными результатами в виде каких-то изменений среды, а во-вторых — в целом как опыт, как образец для воспроизведения. Это в равной степени относится и к производству, и к науке, и к сфере повседневной жизни, и к политике, и к искусству. Последовательное воспроизведение образцов образует социальную эстафету, которая наподобие волны несет социальную информацию от человека к человеку, от поколения к поколению» [22; 141 — 142].

Характерной особенностью социальных эстафет является их независимость от материала, на котором они «живут». Так, эстафета употребления слов реализуется на все новых и новых ее участниках-людях, во все новых и новых ситуациях, на все новых и новых объектах, обозначаемых некоторым словом. В этом плане она действительно напоминает волну — свойства волны не зависят от той среды, в которой она распространяется (электрические и механические колебания описываются одними и теми же уравнениями). Вместе с тем социальные эстафеты, как и волны, обладают избирательностью — они реализуются на определенном материале: океанские волны не распространяются в глубь континента; слово «лампа» не применяется для обозначения деревьев или самолетов. Множество объектов и ситуаций, на которых «живет» социальная эстафета, составляет ее поле реализации. Если поле реализации составляет четкое множество и не меняется от участника к участнику, то эстафета стационарна,

 

                                                                                                76

 

если же оно меняется, то эстафета нестационарна. Яркие примеры нестационарности эстафет словоупотребления можно найти в детской речи.

Нестационарность эстафеты связана с тем, что один отдельно взятый образец не задает четкого поля реализации. М.А. Розов анализирует в связи с этим пример Н.И. Жинкина. Ребенку показывают на яблоко и говорят: «Это — яблоко». После этого ребенок называет яблоком красный карандаш, яйцо, белый лист бумаги... Он действует абсолютно правильно, называя словом «яблоко» все, что похоже на яблоко: карандаш — по цвету, яйцо — по форме. Дальше сходство размывается, и оказывается, что «яблоком» можно назвать решительно все — потому что любой предмет похож в некотором отношении на любой другой предмет. В отличие от ребенка у взрослого уже есть образцы именования цвета, формы, других свойств объекта. Допустим, взрослому указывают на предмет, стоящий на столе, и называют его гелиотропом. Почему «гелиотроп» — это название прибора, а не обозначение цвета, или материала, или расстояния от пола до поверхности стола? В силу наличия образцов обозначения цвета, материала, других физических, биологических, химических свойств объектов.

Таким образом, некоторый образец сам по себе, вне контекста, представляет собой нечто неопределенное. Он может задать конкретное поле реализации только в контексте других образцов. Это значит, что изолированных эстафет не существует: каждый человек является участником не одной, а сразу большого числа эстафет; он имеет в поле зрения сразу много образцов, образующих некоторое целое — нормативную систему. Именно в контексте нормативной системы образец задает поле реализации, а эстафета становится относительно стационарной — относительно, потому что нормативные системы постоянно меняются.

Итак, в качестве исходной реальности любого социального явления мы имеем воспроизведение непосредственных образцов деятельности — социальную эстафету. Любую эстафету можно анализировать двумя способами: 1) зафиксировать ее связи с другими эстафетами, назвать их участников; 2) описать содержание передаваемой по эстафете деятельности, т.е. содержание образцов. Первый способ описания — причинный, объясняющий. Он вскрывает некоторый механизм осуществления деятельности (воспроизведение образцов), при этом отвлекаясь от ее феноменологии, от содержания образцов. Второй способ — феноменологический, он фиксирует содержание деятельности, содержание образцов, но при этом теряет механизмы ее осуществления.

По мысли М.А. Розова, при анализе соотношения феноменологического и причинного описания социальной эстафеты «мы сталкиваемся... с явлением дополнительности, описанным в применении к квантовой механике Н. Бором. При характеристике эстафет или нормативных систем мы либо фиксируем содержание образцов, но тогда оно не соответствует реальным механизмам воспроизведения деятельности, либо фиксируем эти механизмы, но тогда у нас нет возможности описать образцы» [19; 53].

В квантовой механике электрон сам по себе не обладает траекторией, поэтому он не имеет таких характеристик, как импульс и координата. Бессмысленно поэтому говорить, что сам по себе электрон находится в точке х или имеет скорость v эти характеристики возникают только при

 

                                                                                                77

 

взаимодействии электрона с макроприбором. А поскольку приборы для измерения импульса и координаты несовместимы, то мы можем знать либо импульс, либо координату, но не то и другое одновременно. Такие характеристики и называются дополнительными. Важно подчеркнуть, что каждое из взаимно дополнительных описаний ситуации является полным, что речь не идет о каком-то ограничении наших способностей измерения. М.А. Розов приводит такой пример: мы иногда можем видеть только одну сторону медали и не видеть другую. Однако мы уверены, что обратная сторона имеется; то, что мы ее не наблюдаем, не означает, что ее не существует. Мы можем поэтому по очереди изучить обе стороны медали и, объединив результаты, получить ее полное описание. В отличие от этого в квантовой механике ненаблюдаемость координаты при отсутствии ее измерения означает ее несуществование, и поэтому наше описание «лицевой стороны медали» (в данном случае — измерение импульса) является полным.

В теории социальных эстафет аналогом электрона является образец, который вне контекста (аналога макроприбора) не задает поля реализации. Мы можем «подключать» к образцу только один «прибор» из двух: либо наш язык — и тогда мы получим описание содержания образца, либо другие образцы — и тогда мы зафиксируем механизм его воспроизведения. В зависимости от «прибора» мы получим две взаимно дополнительные картины реальности, каждая из которых является полной.

Сам Н. Бор неоднократно обсуждал возможность применения принципа дополнительности в гуманитарных науках. М.А. Розов приводит такие примеры Н. Бора: «Строго говоря, глубокий анализ любого понятия и его непосредственное применение взаимно исключают друг друга» [6; 58]1; «практическое применение всякого слова находится в дополнительном отношении с попытками его строгого определения»2[6; 398].

Действительно, практическое применение некоторого слова (скажем, «кухня») — это воспроизведение имеющихся образцов его употребления; при этом мы можем только указать на эти образцы. Допустим, что мы теперь попытаемся проанализировать, что есть кухня, т.е. описать содержание образцов. Можно предположить, что кухня — это помещение, где готовят

 

                                                                                               78

 

еду. Мы тем самым задали четкие критерии употребления слова «кухня», которые сплошь и рядом противоречат реальной практике словоупотребления. Представим, что плита стоит прямо в комнате или что мы готовим еду в походе на костре, — мы не скажем, что находимся в кухне. В других ситуациях мы говорим о том, что в ресторане хорошая кухня, о политической кухне... Предположим, мы все-таки охватили все возможные ситуации и сформулировали определение того, что есть кухня. Вероятно, оно получится крайне абстрактным, и действовать в соответствии с ним будет абсолютно невозможно.

Рассматривая с точки зрения изложенных представлений описанные выше теории метафоры, нетрудно убедиться, что все они представляют собой реализацию феноменологического подхода: в поисках специфики метафоры они идут по пути анализа ее содержания, т.е. значения или смысла. Показательно в этом плане, что ни в одной теории метафоры не подвергается сомнению существование буквального значения метафоры. Понятие буквального значения с неизбежностью предполагает существование некоторого стандартного, канонического, фиксированного значения слов, не зависящего от контекста. Иными словами, образцы словоупотребления наделяются четким содержанием. В силу принципа дополнительности мы с неизбежностью теряем при этом реальные механизмы словоупотребления и встаем перед необходимостью объяснить, как возможно употребление слов в «несвойственном» им значении. В случае метафоры для этих целей привлекается либо понятие метафорического значения (семантический подход), либо понятие значения говорящего (прагматический подход). При этом оказывается, что «на самом деле» образцы имеют «другое» содержание.

Попробуем отказаться от феноменологического описания метафоры и реализовать дополнительный ему объясняющий подход, обозначив образцы, составляющие нормативную систему метафоры.

Рассмотрим с этой точки зрения противопоставление «буквального» и «метафорического» значения метафоры. «Буквальное» значение предполагает существование некоторой нормативной системы классификации предметов, зафиксированной в системе понятий и затем онтологизированной, т.е. приписанной реальности самой по себе. Это и порождает иллюзию существования значения слова, не зависящего от контекста его употребления. Однако классифицировать можно по разным основаниям, не обязательно использовать в качестве оснований классификации существенные признаки понятий. Мы сплошь и рядом классифицируем по более «слабым» с точки зрения понятийной системы признакам: столь непохожие друг на друга самолет, пароход и автомобиль мы собираем в одну группу «транспорт»; при описании животного мира джунглей мы объединяем принадлежащих к разным типам и классам обезьян, змей, попугаев, слонов и т.д. Количество примеров можно легко умножить. «Метафорическое» значение метафоры как раз и предполагает использование альтернативной классификации, в основание которой кладутся признаки, отличные от существенных признаков понятий. Назовем эти признаки эталонными. Так, в метафоре «Этот человек — лиса» эталонным признаком, лежащим в основании альтернативной классификации, будет «хитрый», а лиса выступает в качестве эталона хитрости.

Размер файла: 90.64 Кбайт
Тип файла: htm (Mime Type: text/html)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров