Заказ работы

Заказать
Каталог тем

Самые новые

Значок файла Зимняя И.А. КЛЮЧЕВЫЕ КОМПЕТЕНТНОСТИ как результативно-целевая основа компетентностного подхода в образовании (3)
(Статьи)

Значок файла Кашкин В.Б. Введение в теорию коммуникации: Учеб. пособие. – Воронеж: Изд-во ВГТУ, 2000. – 175 с. (4)
(Книги)

Значок файла ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ КОМПЕТЕНТНОСТНОГО ПОДХОДА: НОВЫЕ СТАНДАРТЫ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ (4)
(Статьи)

Значок файла Клуб общения как форма развития коммуникативной компетенции в школе I вида (10)
(Рефераты)

Значок файла П.П. Гайденко. ИСТОРИЯ ГРЕЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ В ЕЕ СВЯЗИ С НАУКОЙ (11)
(Статьи)

Значок файла Второй Российский культурологический конгресс с международным участием «Культурное многообразие: от прошлого к будущему»: Программа. Тезисы докладов и сообщений. — Санкт-Петербург: ЭЙДОС, АСТЕРИОН, 2008. — 560 с. (12)
(Статьи)

Значок файла М.В. СОКОЛОВА Историческая память в контексте междисциплинарных исследований (13)
(Статьи)

Каталог бесплатных ресурсов

РОССИЯ И МИРОВАЯ КАТАСТРОФА

РОССИЯ И МИРОВАЯ КАТАСТРОФА 

 

 

Содержание 

  • Минуты роковые 
  • Наш век 
  • Духовные основы 
  • Русское “двоеверие” 
  • Русский путь 
  • Есть ли надежда? 
  • Литература
  •  

 

 

МИНУТЫ РОКОВЫЕ 
      
“Приближается конец света”. Эти слова сейчас часто можно услышать хоть и в шутку, но чувствуется, что произносящий их не вполне уверен, шутка ли это? Подобные предчувствия и раньше сопровождали переломные моменты истории человечества: их имел в виду Тютчев, говоря о “минутах роковых”, изредка переживаемых миром. В его словах за очевидным смыслом угадывается вторая, более глубокая истина: кажется, что ход истории не единообразен, в нем можно различить два разных исторических времени. В пределах одного времени назовем его “линейным” история, по крайней мере внешне, имеет характер “объяснимого” и даже отчасти предсказуемого процесса. Доступные нашему наблюдению социальные, экономические и политические факторы влекут естественно вытекающие из них последствия. Другое время это и есть “минуты роковые”. Оно воспринимается обычно как нечто катастрофическое, необъяснимое, как вторжение сил, находящихся вне сферы действия нашего современного типа мышления. Только позже, когда “минуты” протекли, можно почувствовать какой-то смысл совершившегося переворота скорее ответ на вопрос “зачем?”, чем “почему?”. История резко меняет свое течение, в эти “минуты” она реально и совершается. Значение же наступающего потом “линейного” времени можно видеть в том, чтобы приспособить существование человечества к новому историческому состоянию, в котором оно оказалось. Эти два времени, две компоненты, вместе составляющие исторический процесс, сопоставимы с естественным отбором и мутациями в принятой теперь картине биологической эволюции. 
      Сейчас мир, несомненно, переживает “минуты роковые”
не только наша страна, но и все человечество. Наш кризис лишь часть мирового, в котором общий процесс проявляется более грубо и обнаженно. Сразу после конца войны 1939-45 годов появился новый элемент в мировом сознании: ожидание глобальной катастрофы. В военное время, как оно ни было тяжело, казалось: надо только его пережить и тогда (конечно, для тех, кто переживет!) жизнь будет понемногу облегчаться. Но война кончилась и мы все яснее стали понимать, что создание атомного оружия приблизило катастрофу совсем другого масштаба, чем все предшествующие войны. Человечество развязало силу, контролировать которую оказалось выше его интеллектуальных и духовных возможностей. В результате гибель значительной части человечества да и всего живого рано или поздно представлялась неизбежной. Лет 20 мы привыкали жить в такой ситуации и постепенно к ней привыкли. Тогда до нашего сознания дошло, что мы уже вступили в другой кризис демографический: взрывообразный рост населения Земли. Казалось, что остановить его могут только вызванные им же мировые катастрофы: войны, эпидемии, голод. Теперь некоторые демографы приходят к выводу, что рост городской цивилизации приводит к снижению рождаемости. По одному из прогнозов численность человечества может стабилизироваться в ХХI веке на цифре в несколько десятков млрд. человек. Но тут обозначился третий кризис, угрожающий существованию не только человечества, но и жизни вообще экологический: стремительное исчерпание ресурсов природы и ее разрушение технической цивилизацией. Он кажется самым безнадежным, так как связан с самим коренным принципом, на котором построена современная индустриальная цивилизация: постоянным расширением производства. Таким образом, все время люди жили и продолжают жить в сознании нависшей над всеми ними угрозы гибели хотя представление о причине этой гибели менялось. То есть уже почти полвека человечество живет в условиях совершенно нового (сравнительно с несколькими предшествующими веками) катастрофического сознания. 
      В жизни цивилизаций отчетливо различаются сменяющиеся эпохи. В “Век Державности” главная личность
это царь, великий полководец. “Век Разума” говорит голосом философа. Центральная фигура “Века Прогресса” организатор, ученый. В “Век Катастрофы” люди жаждут слышать пророка или святого. Слова “Я пришел спасти мир” просто не были бы поняты греками эпохи Перикла им даже не приходило в голову, что мир надо спасать. Зато эти слова не требуют пояснений, когда господствует психология “конца света”. Такова, конечно, и наша эпоха. Только теперь, когда эта концепция, даже эти слова, слишком чужды нашему сознанию, мы выражаем то же самое мироощущение в терминах: гибель от ядерной катастрофы, демографический взрыв, экологический кризис. 
      В такие катастрофические эпохи историюдвижет логика, в принципе отличная от той, которая понятна нашему рационалистическому сознанию. Поэтому не кажутся реалистичными детально разработанные планы “выхода из кризиса”
скорее уж “Откровение Иоанна Богослова” поможет как-то осмыслить происходящее. (Да еще имеют смысл очень конкретные кратковременные планы.) Но верна и мысль Тютчева, что зрителям этих “высоких зрелищ” открываются грани истории, закрытые от нас в другое время. Недаром первые века до и после Рождения Христова так богаты “Апокалипсисами” “откровениями”. И во многих современных произведениях вроде материалов Римского клуба или пророчеств о “конце истории” мы имеем, собственно, такие же “Апокалипсисы”, только изложенные другим языком как правило гораздо менее пригодным к обсуждению подобных концепций. В этом переходном характере от “линейного” времени и соответствующего ему рационалистического сознания к времени катастрофическому, требующему совсем иного понятийного аппарата одна из трудности нашего века. 

НАШ ВЕК

      Попытаемся уточнить: что же такое происходит в наш век, благодаря чему мы ощущаем дыхание “конца мира”? И прежде всего: правомочно ли вообще говорить о современном нам мире как некотором единстве, несмотря на очевидную противоположность демократического Запада и тоталитарного Востока, благополучного Севера и нищего Юга? 
      
Для ответа поставим мысленный эксперимент: предположим, что археолог, живущий через 1000 лет после нас, исследует современное нам человечество. И предположим, сверх того, что по какой-то причине исчезли все письменные источники, так что будущий археологбудет вынужден изучать наше время так, как современные археологи дописьменные цивилизации: на основе остатков материальной культуры. Тогда, я думаю, он сделает вывод, что изучаемая им наша эпоха отличается от ей предшествовавших как раз чрезвычайным единообразием жизни. На подавляющей части Земли он увидит цивилизации одного типа. Этот тип цивилизации повсюду проявляется такими признаками, как: скоплением людей в гигантских городах, жизнь в муравейниках колоссальных домов, господствующая роль механизмов в хозяйстве и быту, ориентация всей жизни на технику, опирающуюся на науку, почти сросшуюся с ней и жестокий экологический кризис. Старшие поколения в нашей стране так привыкли к противопоставлению: “два мира”, “две экономические системы”, что скорее готовы поменять в этой картине знаки: “положительных” на “отрицательных”, чем отказаться от картины поляризованного мира. Эту привычную концепцию не разрушают даже бросающиеся в глаза параллели, когда социалистическая революция решает те же задачи, что и капиталистическая промышленная революция: разрушение деревни, превращение крестьян в пролетариат, урбанизация и индустриализация. 
      Возвращаясь к нашему гипотетическому археологу, мы можем предположить, что он обнаружит в разных частях Земли эту единую цивилизацию представленной с различной степенью интенсивности... А если он сможет различать разные археологические пласты и восстановит процесс во времени, то увидит, что нашей эпохе (сравнительно с предшествующими) присуща неслыханная скорость изменений. И обнаружит, что цивилизация эта, возникнув сперва на небольшом пространстве Западной Европы, всего за несколько веков подчинила себе весь мир. Он обнаружит несравненно более агрессивную и нетерпимую цивилизацию, чем все ей предшествовавшие. В отличие от всех них она не терпит рядом с собой иных укладов, не оставляет человечеству других, запасных выходов, путей развития. 
      Покорившая практически весь современный мир универсальная цивилизация обычно называется индустриальной или технологической. Главная ее особенность, ее сущность, заключается в том, что человек все более подчиняется требованиям производства и техники. При этом, как замечает Жак Эллюль
(1), техника здесь понимается в наиболее расширительном смысле: как стандартизованные, отработанные пути достижения цели, включая, например, технику пропаганды, политической борьбы, биржевой игры или спорта. Машина это только идеал, к которому стремится техника, техника в чистом виде. И даже шире, технологическая цивилизация вытесняет из мира все живое, естественно выросшее, и замещает его искусственным. 
      Окинув взглядом
300 лет истории технологической цивилизации, мы увидим все ускоряющийся процесс уничтожения Природы и замены ее техникой (в самом широком смысле). Яркий показатель, измеряющий этот процесс, скорость пожирания деревни городом. Деревня не уничтожена полностью всего лишь потому, что расплатой была бы голодная смерть. Но с поразительной изобретательностью создается такая система сельского хозяйства, при которой как можно меньшая часть работающих жила бы в деревне и хоть как-то соприкасалась с природой. В США фермеры составляют 3-4% населения, хотя на сельское хозяйство работает 25-30% всей экономики (в машиностроительной, химической промышленности и т.д.). Кажется, что жизнь в деревне, контакт с природой для туземцев этой цивилизации опаснейшее состояние, от которого она их всеми силами оберегает. 
      Неоднократно описывалось (да и каждый испытал это на себе)
, как технологическая цивилизация обрекает человека на искусственное существование в искусственных условиях. Мы все больше живем среди механизмов, приспособляясь к правилам и стилю их работы. Как писал Стейнбек, он дошел до того, что встречаясь с человеком задумывался в какую щель этого автомата надо опустить монету, чтобы он заработал? Реальная жизнь создает еще более фантастические ситуации например, живут уже тысячи людей, выращенных в пробирках. Возможные последствия “генной инженерии” (искусственное создание наследуемых признаков путем “хирургии” клетки) сначала так ужаснули ученых, что был объявлен добровольный мораторий на такие исследования но продержался он не долго. 
      Переворот, создавший в исторически очень короткий срок технологическую цивилизацию, обычно называется Научно-Техниче ской Революцией. Это название и его сокращение
НТР встречается во всех языках. Такое систематическое употребление термина не может быть случайностью, язык не обманывает: мы действи телньо имеем дело с революцией, произведенной “научной техникой”, т.е. техникой, основанной на науке (ср. “пролетарская революция”, “буржуазная революция”...). Как и всякая революция, она тоже уничтожает старый уклад жизни, в особенности духовную структуру общества и человека (в предшествующих революциях это называлось “созданием нового человека”). 
      Например, один из крупнейших биологов этого века Конрад Лоренц обращает внимание на то, что вопрос о гуманности, нравственности, моральности некоторого образа действий возникает только если объектом его является живое. В противном случае речь может идти лишь о более или менее целесообразных действиях. Современный же человек в своей деятельности все реже сталкивается с живым. Поэтому он отучается от оценки своих действий с точки зрения их нравственности и гуманности и оценивает их лишь с позиций целесообразности. Такую установку он переносит уже и на действия, направленные на живое. Вот почему, говорит Лоренц, когда современный человек сталкивается с чем-то живым, он быстро его уничтожает
(2). Это относится, добавим от себя, к колоссальному спектру действий от уничтожения многих видов насекомых при помощи ДДТ до уничтожения коренного населения Тасмании. 
      Все более зловещий характер, который приобретает цивилизация, чувствовали, конечно, и раньше. Например, К.Леонтьев, писавший “против машин и вообще против всего этого физико-химического умственного развития, против этой страсти произведениями мира неорганического губить везде органическую жизнь, металлами, газами и основными силами природы разрушать растительное многообразие, животный мир и самое общество человеческое, долженствующее быть организацией сложной и округленной наподобие организованных тел природы”
(3). 
      
В технологической цивилизации сознание людей формируется, унифицируется и направляется гигантской индустрией средств массовой информации. Средства информации определяют человеку цели жизни и средства их достижения, его нравственные принципы, эстетические вкусы, политические и национальные симпатии и антипатии. Некоторые факты вносятся в сознание под колоссальным давлением, занимают в нем громадное место; другие из информационной картины просто вычеркиваются. Средства информации по-существу формируют иную, искусственную действительность. Мы были свидетелями этого в Ленинско-Сталинско-Брежневское время. Но такова же точно и ситуация на Западе, средства информации которого, например, вычеркнули из картины тогдашнего мира голод, сопутствовавший коллективизации в нашей стране. Или сделали центральным событием советской жизни б0-х и 70-х годов ограничение еврейской эмиграции когда во всей стране господствовала система прописки, а колхозники вообще не имели паспортов и не могли выехать из своего колхоза! 
      Изо всех средств массовой информации наиболее совершенным является телевидение. Это как будто фрагмент из фантастического рассказа об искусственном человечестве будущего: реальная жизнь заменяется жизнью “в ящике”. Уже автору книги невозможно задать вопрос. Но в телевидении нельзя даже взглянуть на предшествующую страницу: не говорил ли он там нечто противоположное? И нельзя перелистнуть скучные страницы. Можно только покорно слушать слово за словом. Так формируется сознание хуже рабского: управляемое. А в то же время, американский школьник проводит больше времени в общении с телевизором, чем в школе, с родителями или товарищами. Еще драматичнее ситуация у нас, когда работающие, занятые хозяйством или просто усталые родители счастливы пристроить детей к “ящику”. У более взрослых американских юношей товарищем их игр и учителем является компьютер. Несомненно, скоро так же будет и у нас. Создается поколение людей, воспитанных машинами, а не человеком. Эффект можно себе представить по рассказам о детях, воспитанных животными (чаще всего
волками). Когда этого ребенка находили скоро, то он восстанавливал человеческие черты, но если он пробыл среди животных больше двух лет, то как правило не мог восстановить ни речь, ни прямое хождение. Таким же образом технологическая цивилизация создает тип человека, который по духу все ближе технике и машине и все меньше чувствует свое родство с природой и даже людьми. Ему, например, ближе, понятнее бензопила, чем лес, который она губит, или бульдозер чем поле, превращаемое им в подобие лунного пейзажа. 
      Отличительным признаком технологической цивилизации является, как говорят, ее “динамичность”, т.е. связанный с нею взры вообразный рост. Это рост производительных сил, научных исследований и числа научных публикаций, населения, размеров городов, мощностей военных средств разрушения. Растут скорости передвижения, достижимые расстояния (Луна, Марс, Сатурн...). Все эти величины растут в геометрической прогрессии, т.е. экспоненциально. Их графики очень похожи друг на друга и, как правило, приводят к абсурдному, катастрофическому результату в начале
XXI века. 
      
Речь идет о расширении, логика которого не ставит ему никаких принципиальных границ, т.е. о неограниченном расширении. Представление о естественных, предопределенных границах, о своей форме фундаментальное свойство всего живого. Газ рас пространается в тех пределах, в которых его удерживают искусственные стенки. Кристалл тоже теоретически растет неограниченно, его “грани” определяются каким-то внешним воздействием. Но зато у любого живого существа знание его формы всего организма, его органов, клеток есть, как говорят биологи, самое загадочное свойство, наиболее радикальное отличие от неживого. Когда какая-то группа клеток теряет это представление, знание формы, мы имеем злокачественную опухоль. И вряд ли случайно различные аспекты технологической цивилизации сопоставляли с раковой опухолью. Например, Дж.Гексли демографический взрыв: возникновение одного центра стремительного роста населения (например, в Порто-Рико) и далекие выбросы (например, в города США), представляет, как он говорит, пугающую аналогию с известной картиной рака и метастазов (4) (Гексли автор известных исследований рака и в то же время крупный деятель ООН в связи с развивающимися странами и экологией). 
      Идеологическим отображением этого беспрецедентного в истории взрыва и, в то же время, его санкцией, оправданием, является концепция прогресса
идейный базис технологической цивилизации. Сначала кажется, что концепция эта вполне понятна, но на самом деле детализировать ее трудно. То есть трудно дать понятный ответ на вопрос: что именно прогрессирует? Прежде всего, очевидно, что оценка “прогрессивности” очень субъективна, зависит от того, исходит ли она от благополучного северо-американца или от аборигена Австралии, от того, оценивается ли объем произведенной за 1 год человечеством продукции или чистота воздуха. Представление о “вечном прогрессе” не является каким-то исконным, сомо очевидным свойством человеческого сознания (поэтому и не требующим уточнения). Оно как раз сравнительно недавно стало господствующим, раньше историю описывали по-другому: например, как постепенное вырождение, когда на смену “золотому веку” приходит “медный”, а за ним “железный”, мудрость и благополучие видится в древности. Или как вечное повторение одних и тех же циклов. Легче заметить, чем не является история с точки зрения концепции “прогресса”. Она не мыслится как стремление к некоторой цели, достижение полноты, идеала. Прогресс понимается как неограниченное добавление принципиально однотипных слагаемых. Но зато сам процесс изменения воспринимается как некоторый положительный принцип. Все прошлое оценивается как малоценное сравнительно с будущим, прошлое охотно приносится в жертву будущему. Это было особенно ярко заметно у идеологов концепции прогресса в период ее становления (XVII в.). Они всеми способами выражали свое презрение к “древним” науке и искусству античности. Их произведения полны нападок на Аристотеля. Декарт гордился тем, что забыл греческий, который учил в школе. Перро писал: Платон скучен, Гомер теперь писал бы куда лучше... Прошлое воспринимается как эпоха власти “предрассудков”. Д'Алам бер писал: “Хорошо если бы можно было уничтожить историю”. 
      Экономический уклад, соответствующий технологической цивилизации, В.Зомбарт
(5) называет “высокоразвитым капитализмом” (Hochkapitalismus). Он стал приобретать отчетливые черты в конце XVIII — начале XIX в. Коротко Зомбарт характеризует его сущность как “деконкретизацию мира, сведение его к абстрактному принципу денег, разрушение конкретности и многообразия”. (В следующих ниже цитатах из Зомбарта нужно иметь в виду, что термин “капитализм” он применяет именно к этому специфическому экономическому укладу). 
      “Капитализм возник из ростовщичества”, говорит он. В ростовщичестве устранен всякий конкретный элемент: вся качественная, хозяйственная деятельность принимает чисто количественный характер. Это не физическая, но и не духовная, осмысленная деятельность, ее смысл перенесен с нее на результат. Можно сказать, что это чистая техника хозяйственной жизни. Поразительно, какой страх и ненависть испытывала католическая Церковь в Средние века по отношению к ростовщичеству, как будто предчувствовала в нем источник силы, гибельной для тогдашнего жизненного уклада. Кажется, что оно вызывало большее отвращение и осуждение, чем другие человеческие грехи. Ростовщичество подлежало ведению особого церковного суда. Уличенному в нем священнику грозило лишение сана, мирянину
недопущение к причастию. Не только взятие процента строго каралось, но пресекались возможности скрытой оплаты за долг: например, отработка, любые услуги или отдача долга в другое время года, когда взятый продукт ценится больше (6). 
      
В более развитой форме это же явление “сведение к абстрактному принципу” проявляется как “коммерциализация хозяйственной жизни”, т.е. подчинение хозяйственной жизни торговым операциям. Торговец вообще вырабатывает отношение к объектам своей торговли как к чему-то ему постороннему. Он видит в них лишь предметы для обмена. Существенна для него лишь их цена абстрактная численная величина. Раньше торговля находилась на периферии хозяйственной жизни, но с формированием “развитого капитализма” она становится ее ядром. Возникают ценные бумаги, акции, и их рынок (биржа) становится основой экономики. Биржа регулирует более реальную деятельность заводов, шахт или ферм. То есть многогранная индивидуальная хозяйственная жизнь редуцируется к манипулированию числами: ценами, по которым продаются акции на бирже.* 
      
Общество предшествующей эпохи, называемое обычно “традиционным”, опиралось на идеологию, исходящую из жизни деревни. Основным принципом было представление об “участке”, с которого человек “кормится” и посягать на который аморально. Это же представление переносилось и на другие сферы хозяйства ремесло, торговлю. Гильдии, цеха, нормы хозяйственной жизни помогали четко ограничить пределы хозяйственной дейтельности каждого человека и защитить их от вторжения других. Максимально понижалась конкуренция и, в частности, такие приемы как реклама, украшение витрин, зазывание покупателя, продажа по пониженной цене, производство дешевых изделий пониженного качества. Многократно издавались законы, ограничивающие употребление “машин, экономящих время”, так как это могло привести к разорению других работников. Все такие действия характеризовались термином “не по-христиански” (unchristlich) и наказывались потерей уважения, статуса, иногда исключением из общины. Реже они ограничивались законом. То есть общество подавляло как-раз те приемы хозяйственной жизни, которые стали основой “высокоразвитого капитализма”: конкуренцию, рекламу (“контакт с потребителем”), удешевляемое массовое производство, применение машин. 
      “Высокоразвитому капитализму” свойственны интернационалистические тенденции, ориентация на мировой рынок, стирание национальных особенностей. Зомбарт подчеркивает в связи с этим роль “чужаков”, “изгнанников”, переселенцев в его становлении: гугенотов, вынужденных бежать из Франции, евреев, английских колонистов в Северной Америке. Такой переселенец не отягощен исторической традицией, он не связан с окружающей природой духовными нитями, она является для него лишь объектом хозяйственной деятельности, “недвижимостью”. Как пишет один английский колонист из Америки: “ручьи и реки такие же, но не о них поют старые баллады, они не связаны с историей, они только вращают колеса мельниц”. Более того, и оставаясь у себя дома, капиталист усваивает психологию чужака, “эмигранта”. 
      Переход к “высокоразвитому капитализму” связан не только с изменением характера хозяйственной деятельности, но и с возникновением нового хозяйственного духа. Это представление о том, что “время
деньги”, что время надо экономить и считать как деньги. Впервые деловые люди стали торопиться до этого их как раз отличали неторопливость, степенность. Говорили, что торопятся те, кому нечего делать, “светские щеголи”. Если до того более одной трети дней в году были праздниками, освященными Церковью, то теперь праздники стали считать проявлением лени. 
      В более раннюю эпоху сохранялась сложившаяся еще в Средние века идеология, рассматривавшая общество как цельный духовный организм, в котором экономическая деятельность
лишь один из подчиненных элементов в большом и сложном единстве. Церковь стремилась подчинить хозяйственную деятельность моральному суду. Или хотя бы, более скромно: многократно подтверждалось, что эта деятельность естественно направлена на удовлетворение лежащих вне ее и вполне достижимых человеческих желаний: обеспечить себе достойное существование, досуг, стать помещиком и т.д. Этот взгляд соединялся с представлением о естественных потребностях человека (отражающих его сословное положение). Экономическая деятельность признавалась нормальной и справедливой лишь в тех пределах, в которых она была направлена на удовлетворение этих естественных потребностей. 
      С приходом “высокоразвитого капитализма” утверждается концепция автономности экономики. Макс Вебер пишет: “Теперь уже не приобретательство служит человеку средством удовлетворения его материальных потребностей, а все существование человека направлено на приобретательство, которое становится целью его жизни. Этот с точки зрения непосредственного восприятия бессмысленный переворот в том, что мы назвали
бы “естественным” порядком вещей, в такой же степени является необходимым лейтмотивом капитализма, в какой он чужд людям, не затронутым его влиянием”. Он подчеркивает “иррациональность подобного образа жизни” (7). Тресты, банки, акционерные общества не имеют уже никаких человеческих целей. Мерой их успешности, т.е. конкурентоспособности, является доход, что не имеет никакого естественного предела. Так возникает концепция неограниченно растущей, стремящейся к бесконечности экономики как один из элементов идеологии прогресса. 
      Теперь уже хозяйственная деятельность диктует законы морали. Деловая жизнь рассматривается как “служение”, которому человек должен без остатка отдавать все свои силы. Богатство, успех воспринимается как знак хорошо исполненного долга. Если в Англии еще в эпоху Тюдоров и Стюартов бедность рассматривалась как несчастье, которому общество обязано помощью, то после Английской революции отношение резко меняется. Бедных рассматривают как преступников, им надо не помогать, а карать их, в крайнем случае
исправлять суровыми мерами. Епископ Беркли писал: “Тупых нищих надо хватать и на определенный срок обращать в общественных рабов”. С ним был согласен и классик английской экономической науки У.Петти: он говорил, что чем больше платят работникам, тем больше они пьют, поэтому низкая зарплата и высокие цены благодеяния для них. Артур Юнг, уже в XVIII в.: “Каждый, кто не идиот, понимает, что надо держать низшие классы бедными, иначе они никогда не будут трудолюбивы”. Д.Дефо: “Бедные это вечно стонущая, праздная и неприсмотренная масса, составляющая балласт для нации. Для нее нужно ввести особые законы”. Бездомных, безработных заключали в “работные дома”, цель которых была не помочь им, а исправить их. Тогдашние экономисты очень поддерживали эту меру, т.к. она понижала цену на рабочие руки. 
      Конечно, и в “традиционном обществе” существовала жадность, стяжательство и ростовщичество. Но принципиальная разница заключалась в том, что господствовавшая идеология их осуждала и сдерживала, а не пропагандировала в качестве добродетелей, называя жадность
экономией, а стяжательство предприимчивостью. В новом же обществе эти качества стали стремительно распространяться как сжатая пружина. 
      Удивительно, что описанные выше идеологические концепции стали формироваться задолго до возникновения технологического общества
по крайней мере, с XVI в., в “подполье капитализма”, как пишет один исследователь. “Дух капитализма возник раньше капитализма”, говорит Зомбарт. Аналогичное замечание делает и М.Вебер (7). Это относится и к другим частям идеологии технологической цивилизации например, к стремлению подчинить все живое технике, уподобить машине. Так, еще Кеплер писал: “Моя цель показать, что небесную машину следует сравнивать не с божественным организмом, а с часовым механизмом”. Декарт полагал, что животное это машина, хотя в человеке допускал душу. Но уже Ламетри написал книгу “Человек машина”. 
      Одним из основоположных элементов идеологии технологической цивилизации является ее “научность”. При этом имеется в виду очень специфическая наука
о точно измеримых, выражаемых в числах объектах, новую информацию о которых можно получать потом, оперируя этими числами. Как сказал Кант: “Всякая наука настолько наука, насколько в ней есть математика”. Заключения, опирающиеся на такую науку, подкрепленные расчетами, еще лучше применением мощных компьютеров, для современного мышления особенно авторитетны, достоверны. Такой тип мышления действительно привел к поразительным успехам в астрономии, механике, физике. Но это все науки о неживом, пафос же современной идеологии как раз и заключается в том, чтобы применить эту духовную и интеллектуальную установку к гораздо более тонкой и сложной реальности: клетке, организму, человеку, обществу. Уже Ньютон, в последних фразах своих “Математических начал натуральной философии”, излагающих его механическую систему мира, прокламирует применимость тех же методов к изучению взаимоотношений мозга и других органов живых существ, движений и восприятии. И позже именно успех ньютоновской системы просто кружил головы мыслителям нового времени: Сен-Си мон и Фурье обещали построить “универсальную систему” общества то по “принципу тяготения”, то по “принципу гиперболы или эллипса”. Ученики Сен-Симона и в особенности Огюст Конт настаивали на возможности рассчитать все
Размер файла: 233.35 Кбайт
Тип файла: htm (Mime Type: text/html)

Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров