Заказ работы

Заказать
Каталог тем

Самые новые

Значок файла Зимняя И.А. КЛЮЧЕВЫЕ КОМПЕТЕНТНОСТИ как результативно-целевая основа компетентностного подхода в образовании (4)
(Статьи)

Значок файла Кашкин В.Б. Введение в теорию коммуникации: Учеб. пособие. – Воронеж: Изд-во ВГТУ, 2000. – 175 с. (5)
(Книги)

Значок файла ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ КОМПЕТЕНТНОСТНОГО ПОДХОДА: НОВЫЕ СТАНДАРТЫ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ (6)
(Статьи)

Значок файла Клуб общения как форма развития коммуникативной компетенции в школе I вида (11)
(Рефераты)

Значок файла П.П. Гайденко. ИСТОРИЯ ГРЕЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ В ЕЕ СВЯЗИ С НАУКОЙ (12)
(Статьи)

Значок файла Второй Российский культурологический конгресс с международным участием «Культурное многообразие: от прошлого к будущему»: Программа. Тезисы докладов и сообщений. — Санкт-Петербург: ЭЙДОС, АСТЕРИОН, 2008. — 560 с. (16)
(Статьи)

Значок файла М.В. СОКОЛОВА Историческая память в контексте междисциплинарных исследований (15)
(Статьи)

Каталог бесплатных ресурсов

ЛОГИЧЕСКИЕ И СОДЕРЖАТЕЛЬНЫЕ ТРУДНОСТИ РАЦИОНАЛЬНОГО ОБЪЯСНЕНИЯ ДЕЙСТВИЯ

Практический силлогизм Аристотеля, установивший необходимую связь между (1) обоснованными убеждениями деятеля относительно способов достижения блага, (2) существующим положением дел и (3) рациональным, т.е. разумным, способом действия стал первым внушительным подтверждением возможности судить о реально совершаемых людьми поступках, исходя из вполне формальных критериев логического вывода, т.е. так же, как мы судим о теоретических высказываниях. Аристотель не видел противоречия в том, чтобы рассматривать человеческие поступки в качестве и логически выводимого, и причинно обусловленного результата совместного действия желаний и убеждений. Более того, именно способность от правильного суждения о том, что хорошо или необходимо для действующего ("большая посылка"), дополненного суждением о том, как обстоят дела ("малая посылка"), перейти к практическому действию-выводу, Аристотель и воспринимал как определяющую особенность человеческого поведения (отсюда трактовка человека как "рационального животного"). Известные даже обыденному сознанию трудности, с которыми сталкивается постулированная таким образом практическая рациональность, прежде всего, возможный релятивизм оценок наибольшего блага и "каузальная неэффективность" наилучшего суждения, Аристотель попытался преодолеть с помощью двух специальных концепций.
Во-первых, практическая рациональность требует тренировки и обучения, так что молодой человек лишь постепенно приобретает способность решать, что составляет благо в конкретной ситуации и как конкретное благо соотносится с благом как таковым. Иными словами, способность конкретного человека к правильному практическому суждению - фронезис, практический ум (отличаемый от эпистемы, научного знания) - предполагает определенную опытность со стороны данного индивидуума.
Во-вторых, Аристотель признавал, что правильное суждение далеко не всегда является необходимым и достаточным условием для осуществления соответствующего поступка, однако предполагал, что источником этой трудности является не сама предложенная им модель объяснения действия, а индивидуальное качество - непоследовательность, акразия. Непоследовательный человек обуреваем находящимися вне его контроля страстями, так что его знание о том, что является благом, просто не оказывает на него соответствующего каузального влияния.
При всех оговорках и уточнениях аристотелевская модель была лишь логической формализацией того фундаментального предположения, на котором основаны практически все обыденные объяснения поступков, а также некоторые философские и научные теории действия - предположения о том, что поведение людей определяется совместным воздействием их желаний и обоснованных представлений (убеждений) относительно возможных способов достижения желаемого в той или иной ситуации.
На философском жаргоне такие объяснения часто именуют интенциональными, так как желания и убеждения формируют намерения (интенции), привязанные к осознаваемому объекту действия либо воображаемому состоянию его завершения. Рассматриваемые в данном разделе концепции инструментальной рациональности, описываемые практическим силлогизмом и используемые во многих теориях социального действия, относятся, таким образом, к более широкому классу интенционалистских моделей объяснения человеческого поведения. Понятие "интенциональности" подразумевает, в конечном счете, что действие детерминировано внутренней сознательной репрезентацией цели или желаемого положения дел и может быть объяснено, предсказано, понято лишь в соотнесении с этой внутренней репрезентацией. Соответственно, интенциональные теории действия являются телеологическими.
Разумеется, существуют и различия в трактовке понятия интенциональности, преимущественно связанные с более или менее жестким отождествлением "интенционального" с "сознательным" или "психическим" вообще. Однако мы будем говорить об этих различиях лишь применительно к конкретным моделям социального действия. В качестве примера приведем две характерные современные дефиниции.
"Понятия интенциональности и интенционального поведения неотделимы от любого адекватного анализа значения (и, таким образом, от любого адекватного анализа природы и значимости того, что можно определить как первичное лингвистическое поведение) в силу того способа, которым они связаны со способностью адаптации или интерпретации поведения "применительно к" или "в соответствии с" требованиями нормы или правила. Это, в свою очередь, привязано к определенной концепции субъекта - субъекта, могущего произвольно принимать дискурсивную роль первого, второго или третьего лица, и обладающего внутренне ему присущей способностью индивидуации самого себя посредством поддержания во времени интегрированного образа Я... Таким образом, мы приходим к такому понятию интенциональности, посредством которого события, случающиеся в данный момент времени, должны мыслиться как отчасти предопределенные через отсылку к тому, что может иметь место в возможный будущий момент времени..."1. "Внутренне присущие субъекту (intrinsic) интенциональные состояния, как сознательные, так и бессознательные, всегда обладают аспектуальными формами... Воспринимая что-то или думая о чем-то, мы всегда делаем это относительно одних, а не других аспектов воспринимаемого. Эти аспектуальные свойства очень существенны для интенциональных состояний, так как они часть того, что делает интенциональное состояние ментальным"2.
Следует заметить, что предложенная Аристотелем трактовка рационального действия систематизировала описание интенционального действия, данное Платоном в знаменитом отрывке из диалога "Федон", где Сократ полемизирует со взглядами Анаксагора:
"...Ум у него [Анаксагора] остается без всякого применения и... порядок вещей вообще не возводится ни к каким причинам, но приписывается - совершенно нелепо - воздуху, эфиру, воде и многому иному. На мой взгляд, это все равно, как если бы кто сперва объявил, что всеми своими действиями Сократ обязан Уму, а потом, принявшись объяснять причины каждого из них в отдельности, сказал: "Сократ сейчас сидит здесь потому, что его тело состоит из костей и сухожилий, и кости твердые и отделены одна от другой сочленениями, а сухожилия могут натягиваться и расслабляться и окружают кости - вместе с мясом и кожею, которая все охватывает. И так как кости свободно ходят в своих суставах, сухожилия, растягиваясь и напрягаясь, позволяют Сократу сгибать ноги и руки. Вот по этой-то причине он и сидит теперь здесь, согнувшись". И для беседы нашей можно найти сходные причины - голос, воздух, слух и тысячи иных того же рода, пренебрегши истинными причинами - тем, что раз афиняне почли за лучшее меня осудить, я в свою очередь счел за лучшее сидеть здесь. Счел более справедливым остаться на месте и понести то наказание, какое они назначат. Да, клянусь собакой, эти жилы и эти кости уже давно, я думаю, были бы где-нибудь в Мегарах или в Беотии, увлеченные ложным мнением о лучшем, если бы я не признал более справедливым и более прекрасным не бежать и не скрываться, но принять любое наказание, какое бы ни назначило мне государство.
Нет, называть подобные вещи причинами - полная бессмыслица. Если бы кто говорил, что без всего этого - без костей, сухожилий и всего прочего, чем я владею, - я бы не мог делать то, что считаю нужным, он говорил бы верно. Но утверждать, будто, они причина всему, что я делаю, и в то же время что в данном случае я повинуюсь Уму, а не сам избираю наилучший образ действий, было бы крайне необдуманно. Это значит не различать между истинной причиной и тем, без чего причина не могла бы быть причиною"3.
Аристотель, однако, предложил несколько иную трактовку практической рациональности, более явно увязав цели и интенции отдельного действующего с объективными критериями блага, а индивидуальное благо - с благом вообще. Кроме того, он увязал разумные действия с обоснованными разумными убеждениями, тогда как платоновская трактовка интенциональности, судя по приведенному отрывку, в принципе допускала возможность поведенчески-эффективного стремления к ложным, воображаемым или несуществующим целям.
Современные интенционалистские модели объяснения поведения не всегда строятся в соответствии с традициями эмпирической науки. Некоторые такие модели отвергают традицию эмпирического научного исследования, ориентированного на поиск причинных закономерностей в области социальных наук, считая своей целью не столько объяснение отношений между фактами-"положениями дел", сколько понимание логических отношений между идеями - т.е. они отвергают позицию так называемого эпистемологического эмпиризма в пользу эпистемологического рационализма, - однако обсуждение таких (интерпретативных) моделей останется за рамками данной работы. Здесь же основной предмет нашего рассмотрения составят модели инструментальной рациональности, сохранившие преемственность по отношению к аристотелевской концепции и принимающие ее ключевой тезис:
Для того чтобы служить адекватными объяснениями действия, желания и убеждения действующего должны не только рационализировать социальное действие, но и быть его эффективными причинами.
Этот тезис подразумевает принципиальную возможность создания телеологических теорий разумного поведения, описывающих практическую деятельность людей на основе эмпирически проверяемых общих законов, которые соответствуют правилам логического вывода и оперируют понятиями желаний, убеждений и намерений действующих. Слегка переформулировав это положение, можно получить более знакомую характеристику рационалистских теорий действия: они рассматривают описания целерационального действия в терминах убеждений и желаний действующего в качестве законов, определяющих наблюдаемое поведение людей.
Последнее положение довольно долго воспринималось оптимистически, как залог того, что рано или поздно будут созданы формальные, пропозициональные и даже строго математические модели целенаправленного человеческого поведения. Первые же модели такого рода, разработанные усилиями статистиков и экономистов к концу XIX века, обнаружили критическую зависимость от содержательных, а не формальных критериев рациональности целей и убеждений (beliefs) действующих субъектов, т.е. от решения вопроса о том, что следует считать благом. Вопрос о рациональности (либо иррациональности) впервые стал формулироваться как вопрос, разрешаемый эмпирическими средствами, а не в результате применения внеэмпирических нормативных критериев дискурсивной согласованности, логической имплицируемости и т.п. Иными словами, оказалось, что оценка поведения как рационального или иррационального требует не только соотнесения с каким-то формальным нормативным критерием, но и приписывания действующим объективных целей, ценностей и интересов. Общеизвестными проявлениями этой фундаментальной трудности стали дискуссии вокруг понятия "полезности" в экономике, понятия "мотива" (цели) в правоведении и понятия "идеологии" в социальных науках.
Здесь необходимо некоторое уточнение. Разумеется, философская доктрина несоизмеримости интенциональных и каузальных описаний деятельности субъекта, характерная для европейской традиции Нового времени, была отчетливо сформулирована уже И. Кантом. Однако осознание этой несоизмеримости как практической и теоретической проблемы, стоящей перед всяким эмпирическим исследованием человеческого поведения, относится к середине XIX в., т.е. к периоду институциализации социальных наук. Видимо, самые ранние дискуссии вокруг проблемы несоизмеримости рациональных оснований (мотивов) действия и его причин возникли в среде правоведов. Характерные для либеральных теоретиков права взгляды относительно условий наступления правовой ответственности в судебной практике, правовой причинности, возможности приписывания мотивов и "объективного интереса" и т.п. (в особенности взгляды Р. фон Иеринга) оказали формативное воздействие на выдвинутый М. Вебером подход к объяснению социального действия, а также предложенные им классификацию видов действия и концепцию "идеальных интересов", и, возможно, на концепцию логических и нелогических действий В. Парето. Под впечатлением правоведческих, а также экономических и социально-философских дискуссий М. Вебер ограничил сферу социологических интерпретаций поведения инструментально рациональными действиями, ориентированными на сугубо тактические цели (и, кстати, указал на прочные биологические корни действий привычных или аффективных), а Парето ограничил сферу приложения самого "практического силлогизма" теми скорее немногочисленными ситуациями, когда наблюдатель может объективно реконструировать цели действующего, тем самым отнеся все поступки, для которых нельзя задать объективный критерий приписывания цели, к "нелогическим".
Проблематика практической рациональности, ее фактического (т.е. непрескриптивного) описания и определения соответствующих такому описанию критериев объективного приписывания рациональности индивидуальным событиям (поступкам) и отдельным агентам действия оказались в центре разгоревшегося к концу XIX -началу XX вв. "Диспута о Методе", предопределившего привычный нам облик социальных наук. Ставкой в этом споре была сама возможность основанного на теории и эмпирическом подтверждении исследования социального поведения, ведущего к открытию объясняющих и, возможно, предсказывающих его законов. Именно в вопросе о возможности, основанной на помологических обобщениях и на обладающих проверяемым эмпирическим содержанием теориях социальной науки, а отнюдь не в вопросе о единстве либо различии методов социальных и естественных наук (в принципе не поддающемся осмысленной интерпретации в силу отсутствия какого-то единого "метода" даже в различных естественных науках) и возникли принципиальные расхождения между сторонниками "исторической школы" и последователями теоретической политэкономии, послужившие первопричиной "Диспута". И именно необходимостью обосновать возможность общих законов и теорий, описывающих рациональное социальное действие, была вызвана широко известная веберовская критика историцизма В. Рошера и К. Книса, обозначившая отход Вебера от позиций "исторической школы", предлагавшей такие модели объяснения действия, в которых "...мы постоянно обнаруживаем ссылку - явную либо неявную - на "непредсказуемость" индивидуального поведения. Утверждается, что это положение дел является следствием "свободы" - решающего источника человеческого достоинства и, соответственно, надлежащего предмета исторического исследования. При этом проводится различие между "творческой" ролью действующей личности и "механической" причинностью естественных событий"4.
Это различие Вебер признал ложным или, во всяком случае, эпистемологически иррелевантным с точки зрения его концепции телеологического причинного объяснения значимого действия, в котором рациональность средств оценивается объективно, хотя и относительно данного состояния знаний (обоснованных убеждений) и данного выбора ценностей-целей: "Даже эмпирически "свободный", т.е. действующий на основании предварительного размышления деятель телеологически ограничен средствами достижения своих целей, которые, варьируя в зависимости от объективной ситуации, являются неэквивалентными и познаваемыми"5.
Определенная таким образом область социальных наук оказывалась областью инструментально-рациональной, т.е. идентифицируемой относительно средств, деятельности. (Однако, заметим, для традиционных и аффективных действий Вебер считал возможным лишь ненаучное actuelles Verstehen).
"Диспут о Методе", как и более поздние дискуссии по проблемам интенциональности, рациональности и причинной детерминации действия, во многом определившие проблематику социальных наук, а также ключевые "проблематики" логики и философии в XX столетии, привели к осознанию и внятной формулировке некоторых принципиальных трудностей (как формально-логических, так и носящих содержательный характер), возникающих перед моделями инструментальной рациональности и, шире, интенционалистскими объяснениями деятельности. Ниже мы дадим краткий анализ этих трудностей в силу их критичности для всех моделей рационального объяснения социального действия (и, кроме того, для большей части собственно интерпретативных моделей, более детальное рассмотрение которых остается за рамками данной статьи), а также в силу того, что эти модели - полностью или частично и с большим или меньшим успехом - разрабатывались для преодоления этих трудностей.

Некоторые логические и содержательные трудности
рационального объяснения действия

Вышеупомянутые споры о возможности объективного приписывания рациональности действиям или агентам действия, а также о критериях такого приписывания, позволили заподозрить наличие содержательных трудностей, препятствующих усилиям социологов, психологов и экономистов сформулировать общие законы, которые стоят за широко используемыми в повседневной жизни единичными суждениями касательно причинной обусловленности конкретных действий и соответствующего воздействия на них желаний и убеждений конкретных агентов действия. Эти содержательные трудности, к анализу которых мы еще вернемся ниже, в разной степени осознавались и преодолевались представителями различных теоретических перспектив.
Однако куда более радикальные, если не разрушительные последствия для любых интенционалистских теорий действия (и даже наших "обыденных" теорий, объясняющих повседневные поступки людей намерениями, желаниями, надеждами, страхами и т.п.) имели более недавние (1950-1970-е гг.) попытки философов подвергнуть формально-логическому анализу восходящее к Платону предположение о том, что желания, убеждения, интенции, т.е. субъективные основания (резоны) действия могут служить его причинами. С рассмотрения выявленных в результате такого анализа логических проблем мы и начнем этот обзор.
Основная проблема, с которой сталкивается вышеуказанное предположение, часто формулируется как вполне категоричное и хорошо обоснованное контрутверждение: (1) субъективные основания действия (в самом общем случае представленные такими "ментальными событиями", как желания и убеждения действующего) не могут быть его причинами. К этому утверждению часто присоединяют два тесно взаимосвязанных с ним положения: о том, что (2) объяснения, основанные на модели интенционального действия, в строгом смысле нефальсифицируемы (или, по крайней мере, обладают чрезвычайно ограниченным эмпирическим содержанием) и, наконец, (3) объяснительный потенциал пропозиций, включающих, подобно аристотелевскому практическому силлогизму (именуемому иногда "принципом рациональности"), внутренние, ментальные переменные, определяется их (пропозициональным) содержанием, которое по определению носит абстрактный характер и, таким образом, явно не может обладать необходимой "причинной силой".
Утверждение (1), строго говоря, не столько подвергает сомнению истинность единичных причинных суждений о субъективных резонах действий, используемых в "повседневных" теориях, а также в рассуждениях историка или, скажем, психоаналитика, сколько ставит под вопрос основания, обеспечивающие истинность и объяснительные возможности таких единичных суждений. Основной аргумент, используемый для обоснования (1) - это аргумент "Логической связи". Суть этого аргумента заключается в том, что связь между событиями А и В является причинной только в том случае, если она носит лишь возможный, а не логически необходимый характер, т.е. может быть охарактеризована как случайная сопряженность конкретных событий (иными словами, доказывая, что "А - причина В", мы исходим из того, что вполне можно представить себе ситуацию, когда А не влечет за собой В - и такое представление не приведет к логическому противоречию). Связь же между убеждениями и желаниями (мотивами) действующего, с одной стороны, и его поступками, с другой, является логической, дефинитивной связью, которая опять же "по определению" - несовместима с причинной связью. Объяснения, основанные на дефинитивной редукции, или "семантические" объяснения носят тавтологический характер и не могут рассматриваться в качестве истинных научных объяснений. Слегка переформулируя, можно сказать, что убеждения и желания являются необходимой частью описания (или даже обоснования) осмысленного действия как чего-то отличного от описания "чисто физического" движения или последовательности движений. Так, в парадигматическом для дискуссии о психической причинности случае единичного утверждения: "Джоунз карабкается по лестнице, чтобы достать с крыши унесенную ветром шляпу" - сама идентификация действия как влезания на крышу за шляпой (а не попытки суицида, случая лунатизма, средства привлечения внимания соседки и т.п.) подразумевает, что связь между желанием достать шляпу, убеждением в том, что влезание по приставной лестнице является наилучшим доступным способом достать шляпу, и предпринятым действием будет концептуальной и логической, а не контингентной и причинной. Постулируй мы иные мотивы, т.е. желания и убеждения, изменилось бы и наше описание действия (см. примеры выше). Упоминание данного повода для действия эквивалентно идентификации действия "под данным описанием". Соответственно, даже если в отдельно взятом случае вышеприведенное утверждение и окажется истинным, оно будет тривиально истинным и зависящим от данного нами определения действия (а, значит, и допускающим дефинитивную редукцию). Однако концептуальная и логическая связь между мотивами действия и его причинами, гарантируя истинность хотя бы некоторых наших единичных объяснений мотивированных действий (да и само существование "осмысленных действий", отличающихся от физических перемещений тел), по меньшей мере, ставит под вопрос наличие причинной связи между этими мотивами и действиями. Таким образом, сомнительной оказывается возможность описания отношения мотивов и действий как каузального, если только не удастся найти независимое от описания действия описание предположительно влияющих на него желаний и убеждений. Отсюда проблематичной становится и возможность нахождения допускающих эмпирическую проверку общих законов, которые описывали бы причинную связь убеждений, желаний и действий, что и ведет к принятию вышеприведенного тезиса (2) (современные философские трактовки причинности принимают сформулированную Б. Расселом точку зрения: любая единичная причинная связь может рассматриваться как пример стоящего за ней помологического обобщения, т.е. закона). Действительно, хотя аргумент "Логической связи" и не исключает полностью возможность того, что желания и убеждения действующего являются причинами поведения, он показывает, что основанные на практическом силлогизме объяснения - обыденные и научные - тривиальны, не обладают проверяемым эмпирическим содержанием и, соответственно, не могут служить основанием для сколь-нибудь точных предсказаний будущего поведения. Если интенции или убеждения агента не получают независимой от описания самого действия характеристики, эмпирическое содержание объяснения, основанного на "принципе рациональности", в лучшем случае сводится к тому, что "X сделал А, потому что хотел сделать А". Иными словами, содержание объяснения сводится к малоинформативной констатации того обстоятельства, что у действия были какие-то основания (т.е. оно не было "просто движением"). Излишне говорить, что из такой констатации не могут быть выведены точные и допускающие возможность фальсификации предсказания, так как выведение таких предсказаний требует возможности измерения фигурирующих в посылках практического силлогизма убеждений и желаний, а также формулировки условий, при которых предполагаемая закономерность, связывающая убеждения и желания с наблюдаемыми действиями субъекта, окажется фальсифицирована (например, "Джоунз в сложившихся обстоятельствах больше всего на свете хотел достать шляпу и предполагал, что оптимальный, при прочих равных, способ добиться желаемого - это влезть на крышу, но не стал лезть на крышу"). Однако эта задача оказывается принципиально неосуществимой, так как искомая характеристика желаний и убеждений логически выводима из того же интенционального описания, которое использовалось для идентификации действия (идентификация "желания достать с крыши шляпу" связана с описанием наблюдаемого фрагмента поведения как "влезания на крышу за шляпой", а идентификация "желания с крыши привлечь внимание соседки" - с описанием идентичного фрагмента поведения как "влезания на крышу с целью привлечения внимания"). Если же независимая от самого действия характеристика его причин может быть найдена, она должна отличаться от тех оснований (желаний и убеждений), которые использовались при описании самого действия как интеллигибельного, т.е. должна быть сформулирована на неинтенциональном языке (например, бихевиористском языке стимулов и реакций, нейрофизиологическом языке и т.п.). Однако такой перевод желаний и убеждений на независимый от интенционального описания действия язык открывает перспективу уже не дефинитивной, а помологической редукции единичных суждений, постулирующих связь между интенциями и действиями, к каким-то физическим, нейрофизиологическим и т.п. общим законам, описывающим механизм предполагаемой причинной связи на языке, не имеющем ничего общего с практическим силлогизмом и менталистским словарем "обыденной психологии". Более того, тезис (3) указывает на еще одну вескую причину, по которой пропозиционные содержания убеждений и желаний (а также, напомним, прочих интенциональных состояний - страха, надежды и т.п.), позволяя рационализировать действие, т.е. представить его в качестве интеллигибельного, не могут фигурировать в каузальном объяснении этого действия. Во-первых, основания действия - это абстрактные пропозиции, содержание которых само по себе не может быть причиной наблюдаемого поведения в физическом мире. Так утверждение: "Курить вредно", как и обратное ему утверждение, никак не могут повлиять на реальное положение дел, если только не станут пропозициональным содержанием чьего-либо убеждения, верования и т.п. Однако пропозициональные установки типа "X убежден, что р" либо "X хочет, чтобы р" (где р представляет собой некое пропозициональное содержание) являются не просто интенциональными, но еще и интенсиональными высказываниями в том узком смысле, который придают последнему термину логики. Не вдаваясь в логические тонкости, заметим, что в интенсиональных языках возможности замены синонимичных выражений ограничены принятой моделью референции. Так, если в высказывании: "Дездемона хотела выйти замуж за Отелло" заменить Отелло на "самого ревнивого мавра в Венеции", истинное высказывание станет ложным. Хотя Отелло и был донельзя ревнив, Дездемона хотела выйти за него замуж "под другим описанием". Применительно к состояниям убежденности, желания и т.п. это означает, что попытка заменить использованное для характеристики такого состояния описание пропозиционального содержания на эквивалентное независимое описание, сформулированное на экстенсивном языке, может изменить значение истинности первоначального высказывания. (Это соображение может показаться несколько абстрактным, однако именно оно объясняет безуспешность предпринимаемых теоретиками "рационального выбора" попыток решить проблему интерперсонального сравнения полезностей, интересов и т.п. субъективных переменных). Кроме того, интенсиональность языка желаний, убеждений и целерациональных действий порождает проблему объективного критерия приписывания рациональности. "Имманентный" описанию действия в терминах средств и целей формальный критерий рациональности, т.е. соответствие описания действия схеме практического силлогизма, не может претендовать на роль такого объективного критерия в силу своей неопределенности, так как не принимает во внимание соотношение текущей цели данного индивида с его другими целями и их возможной иерархией (даже если временно оставить в стороне вопрос о "трансцендентных" индивидуальному действию иерархиях целей, приобретающий, как показано в другой работе6, критическую остроту в теориях коллективного действия), а также игнорирует информацию об объективно доступных этому конкретному индивиду, с его вкусами характером, физическими возможностями и т.п., выборах - "множестве возможностей". В отсутствие более объективного критерия рациональности целей любой самый странный поступок может быть представлен в качестве разумного, если постулировать соответствующие безумные желания и (или) убеждения. Последняя проблема была проанализирована нами в другой работе, где подробно рассматриваются недостатки самой успешной из моделей причинного, дедуктивно-номологического объяснения рационального действия - модели "рациональности как диспозиции" К. Гемпеля.
С другой стороны, как уже говорилось, невозможно отказаться от описаний действий в терминах интенций, убеждений-верований и т.п., так как это означало бы, что действий как таковых не существует.
Приблизительно такой ход рассуждений и привел философа Д. Дэвидсона к его знаменитым формулировкам принципа "производности ментального" (principle of supervenience) и тезиса о невозможности "психофизических законов". Эти удачные формулировки синтезировали ключевые идеи полувекового развития аналитической философии, прагматизма и своеобразной версии эмпиризма, выдвинутой У.О. фон Куайном.
В статье "Действия, основания и причины" (1963)7 Дэвидсон выступил против предложенной П. Уинчем трактовки идей Л. Витгенштейна, утверждавшей несовместимость рациональных и причинных объяснений действия. Взамен он предложил следующую точку зрения: рациональные и каузальные объяснения совместимы и, более того, субъективные основания, рационализирующие действие, обладают объяснительным потенциалом лишь в тех случаях, когда они также являются его причиной. В указанных случаях один и тот же фрагмент поведения будет рассматриваться как интенциональный под некоторым адекватным истинным описанием, отсылающим к целям и убеждениями действующего, либо как неинтенциональный под другими, также адекватными описаниями, использующими неинтенциональный язык. Таким образом, одно и то же поведенческое событие может отсылать к нескольким описаниям. Законы, если рассматривать их с сугубо "лингвистической" точки зрения, постулируют отношения между событиями лишь под конкретными описаниями. Иными словами, некоторые адекватные описания могут быть подведены под общий закон, а некоторые, также правильные, не могут быть подведены под общий закон.
Далее. Менталистские, интенциональные описания носят производный характер по отношению к физическим описаниям в том смысле, что мы не можем представить себе, что некто обладает неким ментальным свойством (в частности, убеждением, желанием, установкой и т.п.), не обладая каким-то соответствующим "первичным" физическим качеством, либо несколькими качествами, как не можем вообразить и ситуацию, когда абсолютно идентичные с точки зрения всех физических свойств существа различаются ментальными свойствами. Из "принципа производности" совсем не обязательно следует эпифеноменализм и возможность онтологической редукции интенционального языка. Чтобы понять это, рассмотрим другой пример "производности", послуживший для Дэвидсона толчком к формулировке общего принципа. Речь идет о весьма известном анализе соотношения нормативно-оценочных и описательных терминов, предпринятом в начале века Дж.Э. Муром и оказавшем влияние на концепцию Дэвидсона8. Мур обратил внимание на то, что нормативно-оценочные термины производны по отношению к дескриптивным, описывающим наблюдаемые характеристики объекта, так как возможность различения дескриптивных свойств является необходимым условием различения оценочных свойств. Например, выражение "хороший нож" предполагает, что существует набор дескриптивных свойств (являющихся, в данном случае, прямо наблюдаемыми физическими характеристиками), от которых зависит применимость оценочного термина к данному объекту. Такими свойствами могут быть, допустим, "острота" и "прочность". Любой другой нож, полностью идентичный первому с точки зрения дескриптивных свойств, будет идентичен и с точки зрения оценочного свойства "хороший". С другой стороны, оценка другого ножа как "плохого" предполагает различие физических свойств. Те же соображения применимы и к моральным характеристикам: говоря, что Никсон был отправлен в отставку из-за того, что он был коррумпирован, мы подразумеваем, что в основании морального термина лежат базовые наблюдаемые свойства поведения - лицемерие, ложь и т.п., - которые и сыграли роль реальных причинных факторов, приведших к отставке. Однако описанная возможность дефинитивной или даже номологической редукции моральных предикатов к базовым описаниям, как видно из приведенных примеров, отнюдь не означает возможности онтологической редукции (в частности, моральный предикат "коррумпированный" не сводим к базовым поведенческим свойствам, по отношению к которым он произведен).
В общем случае, предикат р произведен по отношению к множеству предикатов S в том и только том случае, если р не различает объекты или сущности, которые не различаются относительно S. Именно в этом смысле "принцип производности" применим и к ментальным предикатам. Рассуждая описанным образом, Дэвидсон показывает, что какие-то два события - ментальное и физическое - могут быть причинно взаимосвязаны, не допуская, однако, подведения под строгий "психофизический закон" под этим описанием (тезис о невозможности строгих "психофизических законов"). Закон, стоящий за причинной взаимосвязью двух событий, может быть сформулирован лишь под другим, неинтенциональным, описанием. Таким образом, оказывается, что описания событий на менталистском языке соответствуют критериям согласованности, последовательности, т.е. принципу рациональности (который не выполняется для физических описаний тех же событий). С другой стороны, закон, объясняющий причинную связь названных событий, описанных в интенциональных терминах, не может быть сформулирован именно под этим описанием, хотя и должно существовать какое-то описание в базовых терминах, для которого можно сформулировать строгий закон (и под которым причинная связь будет являться также и номологической).
"Принцип производности" и тезис о невозможности "психофизических законов" не только суммируют вышеприведенные аргументы, касающиеся логических трудностей, которые стоят перед интенционалистскими объяснениями действия. Они позволяют предварительно очертить круг содержательных трудностей, с которыми сталкиваются создатели теорий рационального действия в социальных науках, а также все мы как создатели "обыденных теорий", объясняющих или, с учетом вышеизложенного, скорее, рационализирующих и оправдывающих наши житейские поступки. Еще одним основанием для скептицизма в отношении возможностей менталистских моделей объяснения в поведенческих и социальных науках стала другая дискуссия, содержательно связанная с дискуссией о "психической причинности", однако исторически разворачивавшаяся относительно независимо от последней (хотя и в тех же хронологических рамках). Речь идет о популярном в когнитивной психологии, психолингвистике и философии сознания споре относительно статуса "народной психологии" (folk psychology). "Народная психология" - это специальный термин, используемый психологами и философами для обозначения упоминавшихся выше "обыденных теорий", описывающих предполагаемую взаимосвязь между внешними стимулами (условиями среды), внутренними психическими состояниями и действиями людей. У. Селларс в вызвавшей значительный резонанс работе "Эмпиризм и философия сознания" (1956 г.)9 атаковал постулат непосредственной интроспективной данности состояний сознания, в том числе мотивов, убеждений, намерений и т.д. Он предположил, что веру в непосредственную данность субъекту его собственных психических содержаний следует рассматривать н

Размер файла: 1.28 Мбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров