Заказ работы

Заказать
Каталог тем
Каталог бесплатных ресурсов

Три беседы с Николаем Михайловичем Осоргиным

Беседовал Алексей Козырев

Беседа первая. 27 февраля 1997 года

– Николай Михайлович, я прочел первую часть воспоминаний Вашего отца. Говорят, что существует и продолжение. Но интересны не только литературные воспоминания, но и Ваша личная человеческая память о Подворье, ведь первой службой на Подворье были Ваши крестины, если я верно понял. Но Вы ее, наверное, все-таки не запомнили?

– Делаю усилие, но не могу вспомнить.

– А с какого момента Вы начинаете помнить себя? Ведь первая детская память всегда связана с совершенно особыми для человека событиями.

– Я Вам скажу так. Родился я на следующий день после того, как первые жители, мои родители, поселились здесь, как это рассказано в воспоминаниях моего отца. Это было 7 сентября 1924 года и тут еще ничего не было, и этого я, конечно, не помню и не могу помнить, но я думаю, что у меня начинаются воспоминания может быть с трех-четырехлетнего, во всяком случае с четырехлетнего, возраста. У меня даже есть в памяти краткие сценки двухлетнего возраста, но это было не на Подворье.

– Вы еще где-то жили?

– Нет, мы здесь жили, но просто летом мы ездили куда-то с родственниками. Скажу, что мне запомнилось: моя мама меня возила на сидячей колясочке, это было в Бретани, на берегу моря, и что я помню, так это то, что когда она надела на меня маленькие ботиночки, там оказалась пчела или оса, которая не сразу меня ужалила, но ужалила тогда, когда мы уже в пути находились. И вот это я помню: вдруг у меня страшная боль, я заплакал, никто не понял сперва, что произошло... Так что вот, маленькая такая сценка. Но она никакого отношения не имеет к Подворью. А здесь у меня главные воспоминания связаны с людьми. Это студенты первого выпуска. Среди этих студентов было по крайней мере трое, которые к детям относились с большим вниманием и любовью. Они уже тогда были монахами — это был отец Исаакий Виноградский, отец Афанасий и отец Авраамий, который потом стал архимандритом. Так почему я их помню, особенно отца Исаакия, потому что он очень подружился с семьей и детьми, и у нас даже есть фотография той эпохи, где он нас держит, водит гулять. И даже маленький анекдотик расскажу Вам, который касался не отца Исаакия, а его друга отца Афанасия, который потом стал настоятелем на rue Petel, когда после тридцатого года они отделились [Речь идет о Трехсвятительском подворье в Париже, оставшемся в юрисдикции Московской патриархии после того, как в 1930 году митрополит Евлогий, экзарх русских Западно-Европейских церквей, вышел из ее канонического подчинения — А.К.)]. Один раз этот отец Афанасий остался сторожить детей, когда родители пошли куда-то в театр, и когда родители вернулись (это они мне потом рассказывали) о. Афанасий сделал доклад, что все было благополучно: “я детей помолил, уложил их спать и начал рассказывать им на сон грядущий сказку. Я начал какую-то детскую сказку, где была бага-яга, и когда дошел до бабы-яги, я все-таки подумал — а нехорошо все-таки деткам, на сон грядущим, рассказывать о таких фигурах, — и я решил незаметно перейти и так незаметно перешел на Моисея.

Так что, видите, у меня воспоминания начинаются с таких вот эпизодов. Ну а потом я помню все больше и больше, и студентов, главным образом тех, которые больше обращали внимание на детей. Как Вы сами знаете, есть взрослые, которые к детям равнодушны или не обращают внимания, а есть взрослые, которые детьми остаются. О таких я помню хорошо. Дети всегда всех тыкают, и меня еще с детских времен с архимандритом и даже с епископами, которые старше меня, так и оставалось.

– А в три, в четыре года, когда вы начинаете помнить, помните ли вы храм, в каком он был состоянии, была ли роспись?

– Что касается росписи, то я совсем не помню, в каком состоянии был храм, я только знаю, что богослужения уже начались, что там был походный иконостас в главном алтаре, но я не помню, что храм не был еще готов. Но о чем помню, у Димитрия Семеновича Стеллецкого было много помощников, и двоих я хорошо помню, в особенности одного, который всегда обращал внимание на детей. Я к нему подходил и мой брат тоже, и он объяснял, что он делает. У него было много специальностей, но в частности, он заканчивал лики и делал золотые нимбы. Вот это я хорошо помню. Он объяснял, что он делает, а потом говорил: “деточка, не дыши, пожалуйста”. Потому что он накладывал золотые листы, страшно тонкие, и малейшее движение воздуха сразу их колебало, так что делать это надо было очень спокойно. Это у меня осталось в воспоминании, тогда мне было три-четыре года. А храм сам я помню уже в готовом виде. И вначале я помню, как меня водили, как я на клиросе часто стоял. Отец, окруженный певцами, студентами, я стоял перед ним, он одной рукой дирижировал, а другую на моем плече держал, так вот мы, дети, начинали...

– Подпевали?

– Нет, я думаю, что нет, — не смели. Только слушали. Но, в частности, что у меня в воспоминаниях хорошо осталось, так это то, что митрополит Евлогий, который был ректором, — здесь не жил, у него всегда здесь была комната, где он мог ночевать, если другой раз приезжал служить, — очень любил постригать в монашество и в ту эпоху у нас было очень много монахов. Пострижения все происходили здесь на Подворье, все присутствовали, и это я хорошо помню. Я очень внимательно следил, потому что детям ведь страшно интересно, что там происходит, и у меня это хорошо в памяти запечатлелось. Это было всегда на утрени, после великого славословия, к нему подводили постригаемого, и его не видели, потому что он был покрыт мантиями других монахов, которые его вели из конца церкви к царским вратам. Он согнутый и покрытый подходил к митрополиту, его никто не видел, потому что только мантии были видны, он ложился на пол крестообразно и начинался постриг — молитвы, вопросы, ответы, и в частности, я запомнил очень хорошо, потому что мама мне, конечно, объясняла немножечко, я помню, когда после целого ряда вопросов постригающий уже решается постричь, он просит ножницы, он говорит по-славянски: “возьми ножницы и подаждь ми я”. Но по-детски (я уже по-русски говорил) это у меня запечатлелось как: “возьми ножницы и подаждь змия”, какая-то змия. И никогда это меня не тревожило — так сказано, так и должно быть. И, тем более что это три раза повторялось.

– А вы помните чьи-то конкретные пострижения?

– Тут было много у нас пострижений, так что я вам точно сказать не могу — вот я помню такой-то день, такое-то пострижение, но я помню пострижение покойного епископа Мефодия (Кульмана). Почему я помню это, потому что я уже тогда был прислужником и начал прислуживать. И я с ним прислуживал — я стоял с посохом, а он со свечой. Но я был маленький, а он большой. Я не помню, может быть он не только со свечой стоял, но и что-нибудь другое, но это я хорошо помню, как мы с ним так парой стояли. В конце концов, все дошло до его пострижения. Я не помню сейчас уже точно, как это происходило, но в сознании моем это осталось.

– А монашеской братии не было на Подворье?

– Здесь была братия монашеская.

– И был свой устав?

– Да, я вам скажу, что в ту эпоху, я боюсь сейчас вам сказать, какое количество было, но было много. У нас были под церковью, под клиросами и алтарем, там теперь аудитории, два большие дортуара по двенадцать человек. Значит, 24 человека мы могли вмещать. Но вы сами можете понять, условия были совсем иные. А под задней церковью, от амвона начиная и до входа в церковь, были аудитории, как и сейчас. Так вот, эти дортуары не могли вмещать, конечно, всех учащихся и потому, я хорошо это помню, надо было нанимать помещение и вот, очень удачно оказалось, что дом, который был напротив входа со стороны rue de Crime? (теперь его нет, он разрушен и другой на его месте стоит. Но тогда это был отдельный такой особняк) сдавался, и вот институт нанял этот особняк и там поместил всех монашествующих. Они там жили немножко самостоятельно и могли устраивать себе кельи и назывался этот дом, это я хорошо помню, Иеродиево жилище.

– Это птица такая?

– Да, это Вы найдете в 103-м псалме. В то же время из-за количества студентов не хватало аудиторий, потому что, как я вам сказал уже, были только эти две большие, а остальные были какие-то маленькие комнатки, была трапезная, но это было неудобно, и поэтому тоже нанимали. И в частности, даже, по-моему, это даром нам давали. У нас тут недалеко, если Вы будете вдоль парка подниматься, rue Manin, там довольно скоро Вы дойдете до лютеранской церкви, маленькая церковка. Почему это была именно эта лютеранская церковь, почему именно на нее обратили внимание, так это потому, что наше владение раньше лютеранам принадлежало, до великой войны. И от них осталась эта церковка, и отношения у нас сохранились очень хорошие. И поэтому пастор этой церкви с удовольствием пошел навстречу и давал возможность студентам в его храме читать лекции. Это было до войны, с конца двадцатых и до конца тридцатых годов.

— И все-таки обустройство института шло вокруг церкви?

– Да, абсолютно так. Надо сказать, что в ту эпоху все эти многочисленные студенты, из коих было много монахов, как я только что объяснял, были славянами и русскими преимущественно. Да еще, кроме того, это были люди, которые уже имели какое-то семинарское образование или хотя бы незаконченное, но все были того же пошиба, и это обстоятельство позволило иметь большой хор и не только один, но два — два клироса у нас было, и все богослужения в ту эпоху, даже будничные богослужения, производились на два клироса. Так продолжалось до самой

Размер файла: 117.26 Кбайт
Тип файла: htm (Mime Type: text/html)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров