Заказ работы

Заказать
Каталог тем

Самые новые

Значок файла Неразрушающие методы контроля Ультразвуковая дефектоскопия отливок Методические указания к выполнению практических занятий по курсу «Метрология, стандартизация и сертификация» Специальность «Литейное производство черных и цветных металлов» (110400), специализации (110401) и (110403) (6)
(Методические материалы)

Значок файла Муфта включения с поворотной шпонкой кривошипного пресса: Метод. указ. / Сост. В.А. Воскресенский, СибГИУ. - Новокуз-нецк, 2004. - 4 с (7)
(Методические материалы)

Значок файла Материальный и тепловой баланс ваграночной плавки. Методические указания /Составители: Н. И. Таран, Н. И. Швидков. СибГИУ – Новокузнецк, 2004. – 30с (9)
(Методические материалы)

Значок файла Изучение конструкции и работы лабораторного прокатного стана дуо «200» :Метод. указ. / Сост.: В.А. Воскресенский, В.В. Почетуха: ГОУ ВПО «СибГИУ». - Новокузнецк, 2003. - 8 с (10)
(Методические материалы)

Значок файла Дипломное проектирование: Метод. указ. / Сост.: И.К.Коротких, А.А.Усольцев, А.И.Куценко: СибГИУ - Новокузнецк, 2004- 21 с (8)
(Методические материалы)

Значок файла Влияние времени перемешивания смеси на ее прочность в сыром состоянии и газопроницаемость: метод. указ./ Сост.: Климов В.Я. – СибГИУ: Новокузнецк, 2004. – 8 с. (8)
(Методические материалы)

Значок файла Вероятностно-статистический анализ эксперимента: Метод. указ. / Сост.: О.Г. Приходько: ГОУ ВПО «СибГИУ». – Новокузнецк. 2004. – 18 с., ил. (8)
(Методические материалы)

Каталог бесплатных ресурсов

ОПРАВДАНИЕ ИЗЪЯНОВ И СЛАБОСТЕЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ НАТУРЫ

     Бог  создал меня  простодушным,  глуповатым и наивным. Непосредственным

впечатлениям  я  всегда  поддавался  больше,  чем  внушению,  исходящему  от

сущности  вещей.  От  этого проистекает  поверхностность  в  моих  взглядах,

смешная  податливость и обескураживающая способность самообманываться. Спешу

признаться в  этом,  дабы  не  уличил меня  проницательный  читатель, в руки

которого  может  попасть  это   сочинение.   Так  и  представляю  себе  его,

возмущенного,  с гневом швыряющего книжку  в угол и восклицающего: "Да автор

попросту дурак!"  Едва лишь  в сознании возникнет этакая картина, как  дрожь

пробирает меня до самых пяток. Нет, куда лучше быть искренним и говорить без

обиняков.

     Я,  позвольте представиться, -- дурак, начинаю эти записки с несомненно

благородной  и  возвышенной  целью.   Она  состоит   в   том,  чтобы   смыть

незаслуженное презрение с человеческих пороков  и недостатков,  воздавая  им

то,  что по справедливости причитается. Таково  мое непосредственное и, быть

может, наивное побуждение. На протяжении четырех тысяч лет  мораль  обличает

порок, но от этого тот не только не исчез, но даже приумножил свои владения.

Отчего  так  происходит?  Мне всегда казалось,  что со  своими пороками люди

обращаются  как-то неправильно.  В  результате то, чего хотели  избежать  --

происходит;  от  чего  стремились  избавиться  --   приумножается;   а   что

ниспровергали -- торжествует. Если не  помогает  обличение, то, быть  может,

поможет  понимание? И где  самые  суровые  кары  не достигают эффекта, вдруг

окажется кстати  снисхождение? Моралисты  в протяжении всей истории приучают

нас бичевать порок  и отворачиваться от него. А не больше ли толку будет  от

милосердия и утешения? Кто знает...

     Мне  кажется,   что  сострадание  может  здесь  достичь  большего,  чем

наказание. Ведь повлиять мы способны лишь на то,  что  сумели принять. Иначе

любые наши потуги  -- бесплодны; ибо нет ничего, чему мы в этом мире хозяева

и что  послушается  нашей указки.  Это мнение  не  есть  плод основательного

мировоззрения   или  вывод  ученого   сознания.   Таково  всего   лишь   мое

непосредственное чувство. Высказывая его,  сознаю  отчетливо, что наше время

не терпит непосредственности. Да и какое время ее любило? И все-таки мне  не

хочется изменять данному  свойству своей натуры. Пусть к обвинениям, которых

я достоин,  или которые напрасно возведут на  меня, прибавится еще одно.  Но

зато меня  будет  утешать сознание, что  я не изменю собственной  сути  ради

ложного, хотя  и более выгодного представления  о себе. Этим,  как и  многим

другим, я  оправдываю заявленную репутацию глупца, да  что уж тут поделаешь!

Так  много  людей  стремится  выглядеть  лучше,   чем  они   есть,  что  мир

переполнился  их  потугами. От этого  всеобщего напряжения  устаешь,  как от

непрестанного  гула. И  невольно  начинаешь желать  освобождающей  легкости,

заключенной в неувядающем завете: "быть самим собой".

     Поскольку эти страницы будут читать, к сожалению, не только дураки, а и

люди  умные, скорые на  возражения и сомнения по всякому поводу, то им, этим

умным,  искушенным и  ученым,  я  представлю обоснование  и оправдание моего

замысла,  дабы  не  сочли  они,  будто  я покушаюсь  на общественные  устои,

проповедую   безнравственность   и   вообще  занимаюсь  делом   непотребным,

заслуживающим  строгого  наказания. Аргументы  в  защиту  высоконравственной

природы  моего начинания  я  хочу  извлечь  из  старинной притчи, содержание

которой таково.

     Однажды черту  надоело творить злые дела. Не знаю,  в чем там было дело

--  то ли  трудно  стало совращать души  и оттого  проистекло недовыполнение

сатанинского  плана,  то  ли с начальством  поссорился,  то ли  одолела  его

хандра,-- однако же, черт решил бежать от адских прелестей и  заняться делом

противоположным, а именно творением добра.  Для  руководства  в  непривычном

занятии   лукавый  избрал  себе   соответствующего  пастыря  и  обратился  К

священнику ближайшего, чтимого в округе храма. чтобы тот вразумил его, в чем

состоит добро.

     Не ведаю, как произошла их встреча. Одно известно: вполне уверившись  в

том, что  черт  действительно  желает посвятить себя добрым делам, священник

выдал следующие  рекомендации: "Не убий. Не лги. Не  укради. Не пожелай жены

ближнего своего..."  -- и  так,  одну  за  другой, изложил он  все заповеди,

Начертанные на Моисеевых скрижалях. Черт первоначально обрадовался четкому и

ясному  разрешению  Вопроса,  но  поскольку  его  стремление  к  добру  было

искренним, в нем тотчас зашевелилось сомнение.

     "Послушай,--  спросил  он  священника,  --  а  не  оправдывают ли  люди

убийство на полях  военных сражений? не снимается ли, также, судом и моралью

всякое обвинение с того, кто убил, защищая себя от убийцы?  Не  говорите  ли

вы, наконец,  что объятая  грехом  душа отдана смерти? И не  справедливо ли,

чтобы смерть взяла то, что ей отдано самим согрешившим?"

     "Как  будто справедливо, -- растерянно отвечал священник, -- однако..."

"Постой",  прервал  его оговорки  черт. "Ты  уже  ответил. Скажи теперь,  не

благом  ли  будет  скрыть  от  смертельно  больного  неизбежный  исход, если

открытие  истины не требуется  ему для какого-нибудь  важного,  завершающего

жизнь поступка? Разве не добром будет не отягощать его излишним страданием и

не мучить близких невыносимым горем расставания?"

     И, снова  потупившись, сказал священник: "Есть ложь во благо, но...", -

и вновь  пытался  добавить  что-то, однако  черт уже  ставил  ему  следующий

вопрос.

     Так  нечистый в  своем искреннем стремлении понять природу добра разбил

одну за другой все священные заповеди. И уразумел с горечью, что нет общей и

неизменной нормы  блага,  а  нужно открывать  его в себе. Махнул в  отчаянии

лукавый хвостом  и  скрылся в  бурном  пламени,  ибо  понял, что не  в силах

обрести в себе меру  добра  -- ведь нет  у него души, одна лишь  бессмертная

сущность.

     Такова справедливая притча, из которой явствует, что всякое благое дело

и добрая черта характера может оборотиться злом и принести горькие плоды. Но

если  так,  если качества души не разделены  заранее и неизменно на добрые и

злые, тогда и в  том, что называем мы пороками и недостатками можно отыскать

содержание и свойства, которые делают их полезными  -- отнюдь не губящими, а

укрепляющими  человеческую   жизнь.  Негативное  значение  душевных  изъянов

известно  всем, а вот их  благотворное влияние  на различные  стороны  жизни

скрыто  от глаз. В этом  я  вижу несправедливость, с какой  ни один  честный

человек не может мириться.

     Установившееся положение  тем  более несправедливо, что пороки, на  мой

невежественный  взгляд, приносят  немалую общественную  пользу.  Подчас  мне

кажется, что  без них  -- удивительно разнообразных и подходящих ко  всякому

случаю, само Общество не могло бы существовать. При этой мысли нечто великое

и  сверкающее является перед моим внутренним  взором, восторг и благоговение

охватывают меня. Ведь ничто, признаюсь, мне так не дорого, как  общественная

польза,  служение ей  и  открытие ее живительных  источников. Одновременно с

упомянутым  озарением меня  охватывает негодование  против тех, кто  оболгал

пороки, и я со  всем  душевным  жаром  стремлюсь открыть  обманутым истинное

предназначение порочности -- хранить существующий мир в неприкосновенности!

     Вдохновленный этой  мыслью, я  приступаю  к  ее  осуществлению и  прошу

заранее простить меня людей умных  и просвещенных:  ведь я дурак, и мыслей в

мою  голову  приходит  мало,  и   оттого  я  вынужден  сохранять,  беречь  и

приумножать  каждую  из них.  Иначе  окажусь  вовсе пуст --  как горшок,  из

которого выплеснули молоко. Меня мучит мысль, что из-за глупости мой вклад в

благосостояние общества крайне  скромен и неприметен. И потому я не оставляю

втуне  свой  немудрящий  замысел, а  приступаю  к  его  воплощению,  надеясь

принести хотя бы малую пользу отечеству, а также отдельным заблудшим людям.

     Об  одном прошу  читателя:  пусть  неумелость  моей  речи и  письма  не

заслонит от Вас славной идеи, побудившей  меня к этому  сочинению. Вспомните

мудрую поговорку: "Что с дурака взять!"

 

x x x

 

     Все  вышеследующее  я  написал,  лишь  приступая  к  своему  труду.  По

завершению его  я  понял, что во введении нужно пояснить еще  кое-что. Может

быть, не  все качества, здесь описанные, заслуживают звучного имени "порок".

В свою  коллекцию я  собирал те  черты душевного склада, которые  обычно  не

приветствуются людьми, вызывая реакцию отторжения и неприязни. Какие  из них

следует  назвать пороками,  какие  мягче --  недостатками,  а  какие  просто

слабостями, пусть  судит  каждый. Здесь, мне  кажется, не  существует единой

системы мер, ибо злое влияние того или иного свойства на человеческую судьбу

(а ведь именно  воплощением  зла  почитается  порок)  непредсказуемо. Подчас

вроде   бы  безобидная   слабость,  глубоко  укоренившаяся  в   характере  и

подчинившая его  себе, способна  сыграть роль более роковую, нежели качество

более зловещее, но ослабленное  другими влияниями или застывшее в неразвитом

состоянии.  В   любом  случае,  и  это  бесспорно,  речь  идет  о   порочных

наклонностях человеческой натуры,  что  и было основанием  отбора.  А  уж их

градацию,  восходящую  от  качеств  наиболее  извинительных  к безоговорочно

пагубным я предоставляю  составить самому  читателю.  Это,  кстати  сказать,

неплохое упражнение для нашего нравственного чувства.

     В жизни  мы видим самые прихотливые сочетания душевных свойств. Никогда

не угадаешь, что таится в том или ином человеке, и даже мы сами  для себя --

отнюдь не исключение.  Наш  опыт познания  людской и собственной  порочности

вовсе не подчинялся какой-то системе правил или последовательному порядку. В

том, как перед нами раскрывались  слабости, изъяны и недостатки человеческой

натуры едва ли можно обнаружить строгую закономерность и систематичность. По

крайней мере, такую, какая  подходила бы ко  всякому индивидуальному случаю.

Поэтому и свое описание пороков я не выстраивал в четкую систему,  предпочтя

более естественное чувство их сочетаемости и  контраста,  взаимопритяжения и

отталкивания, созвучия и диссонанса. Ведь  и в жизни взаимообуславливаемость

соседствует  с неожиданностью, закономерный итог -- со  случайным  шагом.  И

все-таки, несмотря на разнородность событий, повороты, смены  ритма и целей,

жизнь выглядит некоей целостностью, хотя ни объединяющего ее единого смысла,

ни опрокидывающего все ее проявления абсурда однозначно не установить. Так и

я надеюсь, что, не подчиненная одному правилу, последовательность помещенных

в книге  описаний сама собой образует целостность и связность общей картины.

А кому не по душе обширное  полотно, тот сможет  удовлетворить свое чувство,

останавливая  взгляд на  отдельных рассказах,  пересыпая  их, словно камешки

гальки на ладони. И то, и другое равно приемлемо,

     Т. Флешли

 

    

 

     Есть   качества  души,  как  будто  предназначенные  для   того,  чтобы

главенствовать  над  другими  и  направлять  их.  Такова алчность. В алчущем

желание  переступает все мыслимые пределы,  нарушает ритм бытия, преобразует

личность.  Все качества  человека исчезают, пропадают  неведомо  куда, и  ты

становишься  равен  одному  побуждению,  одной  страсти, одному  истовому  и

всеподчиняющему  желанию,   которое  не  назовешь  больше  ни  желанием,  ни

стремлением, а  только -- вожделением, только необузданным  влечением быть и

обладать.  Неодолимое  влечение,  столь   сильное,  что  помрачает  разум  и

заставляет  забыть обо  всем,  кроме него  самого; вожделение, превосходящее

саму человеческую личность и возносящееся над ней,  делающее ее своим слугой

--  вот что  составляет  сущность  алчности. Кто  окажется способным на нее?

Слишком большой безоглядности требует  она, чрезмерной  отрешенности на волю

своей страсти.

     В нашем замусоренном, взбудораженном и смятенном мире  едва ли осталось

нечто,  достойное алчности.  Да  и  личности, способные  взалкать,  вряд  ли

сыщутся.  Мы  не  алчем,  мы совершаем  выборы. У  каждого  в  кармане  пара

игральных  костей. Вот  они застучали  друг  о друга,  покатились,  упали...

Чет-нечет, больше-меньше. Никогда не  будет меньше двух, и никогда -- больше

двенадцати.  Единственный и тринадцатый,  Бог  и Иуда  вычеркнуты из  нашего

мира, сколько бы мы ни молились первому, и сколько бы ни проклинали второго.

В этом  мире  не  найти  надежды,  и единственное  чаяние  --  что  душа еще

когда-нибудь  встрепенется.   Тогда  для  нас  станет   возможным  и   внять

Божественному откровению, и претерпеть соблазны Искусителя. А пока...

     Мы  совершаем тихие  подлости; мы наглы, когда  безнаказаны; мы покорны

перед тем,  что  сильнее нас. Каждый наш  жест  на своем месте, и  все они--

умерены. Мы хороши и дурны одновременно.  В нас  всего по чуть-чуть. Во всех

проявлениях  своей  натуры, хорошие  они или  скверные,  мы  стоим  в четких

рамках. Вся наша жизнь -- посередине.

     Даже  когда  неожиданный  порыв вдруг  отдает  нас  во  власть  чего-то

необычайного, мы спешим вернуться назад -- как маятник, вечно устремленный к

тому, чтобы  остановиться.  Там, в этой середине, где  мы проводим почти всю

жизнь, нет  ни добра, ни зла,  ни доверия, ни предательства. Там все -- "как

будто...", там царит безмолвное проклятие.

     И в блаженстве, и в грехе забывается, пропадает и растворяется человек.

Добро  спасает,  а  зло губит  душу. Однако жизнь, в  которой нет подлинного

забытья,-- спасительного или  губительного --  почти никогда  не  бывает  не

только  счастливой,  но и  вообще прожитой. Жизнь  не  бывает  бесстрастной.

Независимо от того,  чем  поглощен  человек,--  гневом  или  любимым  делом,

нежностью  или ненавистью, мнительностью или  энтузиазмом  --  в  любом виде

забытья даруется отдохновение от непомерно скромной жизни.  Страсть, которая

поглощает человека, в которой он забывает о себе самом -- и  есть  алчность.

Возблагодарим ее за нескучность жизни.

     Алчность  противоположна  тоске. Тоскующий  все оставил, все  стало для

него потерей, и  он сам -- потеря для  себя. Напротив, алчущий зажжен чистой

страстью вожделения. Даже ничего не имея, он обладает всем, ибо безмерно его

желание. Алкать -- значит безудержно  желать. Желать, не зная меры и смысла,

не помня  себя и  действительности,  не  взирая  на  возможные последствия и

неисполнимость   желанного.   Нет,   "желать"   --   слишком   спокойное   и

благопристойное слово. Оно не  способно выразить  накал алчности. Прочь его!

"Возжелать"  -- вот  верный  тон.  "Возжелавший"  --  значит  "возжегшийся",

воспламенившийся  желанием,  потерявшийся  в  нем,  весь  поглощенный  одним

стремлением,  вне  которого  не  остается  ни  одно  движение  души. Алчущим

называют того, кто  желает самозабвенно. А как иначе, скажите, можно желать?

Разве неукоснительная  умеренность и беспрестанное "укрощение порывов" могут

составить смысл жизни?

     Да, человек постоянно обуздывает себя. Но суровое насилие над  собой он

совершает  с  одной,  в  сущности,  целью:  отказавшись от  незначительного,

добиться главного. И этого, самого главного для себя, он,  бесспорно, алчет.

Если  человек  способен  удержать  себя во всем  и  поступать лишь так,  как

должно,   то  бог   его  --   рассудительность.   Именно  ее  он   алчет.  И

рассудительность может быть страстью.

     Увы!  Нам  не  дано  алкать.  У  каждого,  даже  самого   свободного  и

раскованного есть  то, что он не в силах забыть, что он не волен оставить. О

какой же  самозабвенности может  идти  речь!  В  миг,  казалось бы,  высшего

торжества,  всевластного  восторга,  буйства  сил,  порыв  которых   кажется

неудержимым, в пьянящее мгновение вольного порыва,  который вот-вот принесет

самозабвение,  освобождающее  человека --  в этот редкий миг вдруг раздастся

тихий,  чуть  слышный   скрежет,  сперва  незамеченный  в   шумной   радости

раскрепощенного духа.  Но  уже  свершилось! Повернулось  колесико маленького

тайного  механизма, невидимой машинки,  которая  неведомо  как  стала частью

нашей живой плоти. И все.  Тихим скрежетом, таким же  смутным, как  шуршание

мыши  в  подполье,  заявил  о  себе  наш  истинный властелин.  Это  странное

механическое устройство,  состоящее, может быть, всего лишь из пары зубчатых

колес да одного противовеса, почти никогда не проявляет себя явно.  Только в

момент,  когда мы вдруг возомним себя  хозяевами себя  же,  когда  отдадимся

порыву, превосходящему нашу волю и  наше разумение, тогда сработает нехитрый

всемогущий механизм и  даст всему  "надлежащий ход". Какая  уж тут алчность!

Слишком  многого  она  требует. Соблазнительно  многое суля,  она  непомерно

многое  грозит   отнять.  Бог  с  ней,  с  алчностью.  Современный   человек

предпочитает более безопасные чувства и пороки.

     "Вот и хорошо",--скажет рассудительный. "Ведь алчущий теряет  себя". Ты

прав, о рассудительный! Не остается в алчущем ничего, кроме желания его.  Но

какое сокровище имеешь в себе, человек, что боишься потерять его? Не страсть

ли -- твое истинное достоинство, и не ей ли  следуя, ты  только и есть? Воля

-- закон, желание  -- властелин, и страсть --  счастье. И потому -- блаженны

алчущие. И теряя, они приобретут!

 

    

 

     Чванливые люди  чрезвычайно представительны.  Они подобны статуям --  и

столь  же, в  сущности,  одиноки и  безобидны; если только,  упаси  боже, не

упадут Вам на голову.

     Чванится обычно тот, кто мало чем имеет гордиться. Эта малая  гордость,

остановившаяся  на  одном предмете, застывшая  на  нем, топчущаяся на  одном

месте -- и есть чванство.

     В чванливости проявляется тупая  радость человека, наконец-то обретшего

то, чего он страстно желал. Все силы истрачены на достижение цели, последним

натужным  движением  задача решена,  и вот  уже не  остается никаких чувств,

кроме   обреченного   довольства   достигнутым.   Обреченного,  потому   что

обнаружилось: вот наш предел, он уже достигнут, на что-либо большее ни души,

Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Обратная связь

Доставка любой диссертации из России и Украины

Вход для партнеров