Заказ работы

Заказать
Каталог тем

Самые новые

Значок файла Зимняя И.А. КЛЮЧЕВЫЕ КОМПЕТЕНТНОСТИ как результативно-целевая основа компетентностного подхода в образовании (3)
(Статьи)

Значок файла Кашкин В.Б. Введение в теорию коммуникации: Учеб. пособие. – Воронеж: Изд-во ВГТУ, 2000. – 175 с. (4)
(Книги)

Значок файла ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ КОМПЕТЕНТНОСТНОГО ПОДХОДА: НОВЫЕ СТАНДАРТЫ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ (4)
(Статьи)

Значок файла Клуб общения как форма развития коммуникативной компетенции в школе I вида (10)
(Рефераты)

Значок файла П.П. Гайденко. ИСТОРИЯ ГРЕЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ В ЕЕ СВЯЗИ С НАУКОЙ (11)
(Статьи)

Значок файла Второй Российский культурологический конгресс с международным участием «Культурное многообразие: от прошлого к будущему»: Программа. Тезисы докладов и сообщений. — Санкт-Петербург: ЭЙДОС, АСТЕРИОН, 2008. — 560 с. (13)
(Статьи)

Значок файла М.В. СОКОЛОВА Историческая память в контексте междисциплинарных исследований (14)
(Статьи)

Каталог бесплатных ресурсов

Хосе Ортега-и-Гассет. Адам в раю

  Моему учителю Франсиско
                              Алькантаре[1]

I

     Интересно, что сказал бы мой старинный друг Алькантара, увидев,  что  я
ворую  яблоки  из  его сада?[2] И действительно, когда мы заводим разговор о
том, в чем не совсем хорошо разбираемся, то чувствуем  острое  беспокойство,
подобно   человеку,   без   спросу   проникшему   в  чужие  владения:  право
собственности,  которое  мы  попираем,  жжет  нам  ступни,  и  за  изгородью
постоянно  мерещится грозная фигура сторожа. Но Алькантара настолько влюблен
в  живопись,  что  готов  слушать  самые  неуклюжие,  самые  снисходительные
рассуждения об этом предмете. Что ж, снисхождение - одна из форм общения.
     Как  бы  там  ни  было,  я  не  вижу ничего предосудительного в честной
попытке человека разобраться в том, что ему непонятно.  Я  хочу  всего  лишь
уяснить  для  себя  происхождение  тех  чувств,  что  вызвали во мне картины
Сулоаги, когда я впервые увидел их. И это художникам потом судить, что верно
и что неверно в моих рассуждениях,- ведь, правду сказать,  только  художники
по-настоящему понимают живопись. Профан, который, отринув предвзятые мнения,
созерцает  произведение  искусства,  напоминает  орангутанга. Никакое мнение
невозможно без предвзятости. Именно в предвзятых мнениях, в предрассудках, и
только в них, мы находим основания  для  наших  суждений.  Логика,  этика  и
эстетика   суть   три   подобных  предрассудка,  благодаря  которым  человек
возвышается над животным миром и, опираясь на них, как на  сваи,  разумно  и
свободно  возводит  здание  культуры,  без вмешательства потусторонних сил и
прочих мистических откровений,- кроме того, позитивного откровения,  которое
человек сегодняшний находит в деятельности человека вчерашнего. Предрассудки
отцов   дают  некий  отстой  суждений,  которые  служат  предрассудками  для
поколения детей, и так - возрастая  и  накапливаясь,  звено  к  звену  -  на
протяжении  всей  истории.  Без этого традиционного накопления предрассудков
нет культуры.
     Художники - это наследники пластических традиций;  поэтому  оставим  за
ними  право судить о живописи, а сами постараемся усвоить себе предрассудок,
который организовал бы наше восприятие света; цвета и  формы.  Стоять  перед
"Святым  Маврикием"  Эль  Греко,  пытаясь  при этом вернуться к первобытному
видению мира,- такое  же  бесплодное  и  недостойное  занятие,  как  попытка
перенять ухватки павиана.
     Для  картин  Сулоаги  характерно, что стоит нам только начать спорить о
них, как мы неизбежно приходим к вопросу: "А  такова  ли  Испания  на  самом
деле?"  Следовательно,  речь  идет  уже не о живописи,- нас не интересует, в
жестах или в мимике  персонажей  полнее  воплотилась  действительность.  Эта
проблема пластического реализма отброшена, как мешок, из которого вытряхнули
целую россыпь золотых. Нет более несомненного доказательства, что Сулоага не
заканчивается  там, где кончается его живопись; его личность не укладывается
целиком в его ремесло. Выходя за границы своего metier[3], Сулоага стремится
обрести нечто, что трансцендентно по отношению к линиям и краскам, нечто,  о
реальности   чего   мы  и  спорим.  Обратите  внимание:  первое,  с  чем  мы
сталкиваемся,- это мазки на холсте, складывающиеся в картину внешнего  мира;
этот,  первый  план  картины  еще  не творчество, это копирование. Но за ним
брезжит внутренняя жизнь картины: над цветовой поверхностью как бы  зыблется
{2}
целый  мир  идеальных  смыслов,  пропитывающих  каждый  отдельный мазок; эта
скрытая энергия картины не привносится извне,  она  зарождается  в  картине,
только в ней живет; она и есть картина.
     Таким  образом,  художники делятся на тех, кто изображает вещный мир, и
тех, кто, отталкиваясь от вещности, творит картины. То, что составляет этот,
второй план, то есть саму по себе картину,  есть  нечто  чисто  виртуальное:
картина  отображает  некую вещность; все, что в ней заключено помимо, уже не
вещь,  а  некое  неразложимое  и,  бесспорно,  ирреальное  смысловое  целое,
которому  нет  прямых  соответствий в природе. Картина - это смысловая связь
живописных элементов. Возможно, наше определение покажется чересчур  путаным
и невнятным. Ведь живописные элементы мы тем или иным способом можем извлечь
из так называемой действительности, копируя ее; но эта связь - откуда она? И
что она? Цвет? Линия? Но и цвет и линия вещны; связь - нет.
     Но  что же такое вещь? Вещь - это часть вселенной, в которой нет ничего
абсолютно  обособленного,  застывшего,  не  имеющего  подобий.  Каждая  вещь
является  частью  другой,  большей, соотносится с другими вещами, существует
лишь благодаря тому, что со всех сторон ограничена  ими.  Каждая  вещь  есть
отношение  между другими вещами. Следовательно, правильно изобразить вещь не
значит,  как  мы  полагали  раньше,  попросту  скопировать  ее;  для   этого
необходимо  предварительно  вывести  формулу ее отношения к другим вещам, то
есть установить ее значимость, ценность.
     Доказательство того,  что  вещи  не  более  чем  значимости,  очевидно:
возьмите  любую  вещь,  рассмотрите ее в разных оценочных системах, и вместо
одной вещи вы получите несколько совершенно разных.  Подумайте,  что  значит
земля  для  крестьянина  и  для астронома: крестьянин попирает охристое тело
планеты и ковыряется в нем своим плугом; земля  для  него  -  это  проселок,
вспаханное поле, урожай. Астроному нужно точно определить, какое место среди
прочих  звезд  в  бездне мыслимого пространства занимает земной шар в данный
момент; требование  точности  заставляет  его  прибегнуть  к  математическим
абстракциям,  использовать  законы  небесной  механики.  Подобных примеров -
бесчисленное множество.
     Поэтому единой и неизменной действительности, по которой можно  сверять
произведения искусства, не существует; действительностей столько же, сколько
точек   зрения.   Точка   зрения   определяет   ракурс.   Есть  повседневная
действительность,  основанная  на  расплывчатых,  условных,  приблизительных
отношениях,  удовлетворяющих обыденные нужды. Есть действительность научная,
точность отношений внутри которой обусловлена требованием точности.  Видеть,
осязать вещи - значит в конечном счете определенным образом мыслить их.
     Что  станет  рисовать  художник, который смотрит на мир с повседневной,
общепринятой точки зрения? Вывески. А художник с видением ученого? Схемы для
пособий по физике. А художник-историк? Картинки  для  учебника.  Пожалуйста,
пример:  Морено  Карбонеро.  Не  удивляйтесь,  что я так отважно ссылаюсь на
конкретные имена. Один из известнейших критиков, увидев "Копья"[4],  заявил,
что  (цитирую  дословно),  как  долго  он ни вглядывался в картину - славную
страницу испанской истории,- живописи он в ней не нашел.
     Но оставим все это в стороне; сейчас я хочу разобраться в одном: что же
имеем мы в виду, говоря "художник", "живописец".
     И насколько я понимаю, проблема в том, чтобы определить (допустив,  что
вещи  суть  отношения),  какой  же  тип отношений свойствен именно живописи.
Вначале мы полагали, что наши споры о Сулоаге  и  о  том,  правильно  ли  он
изображает  Испанию,  говорят  в  пользу  художника.  Но похвала оказывается
двусмысленной.  Испания  -  это  отвлеченная  идея,  историческое   понятие.
Литератору всегда симпатичны картины, дающие ему почувствовать себя пастырем
своих  мудрых  мыслей; литератор всегда благодарен за повод написать статью.
Но разве Сулоага изображает отвлеченные идеи? Разве внутренний  мир  картин,
выделяющий  его  среди простых копиистов, основан на системе социологических
отношений? Очень сомнительно, ибо, если картина легко перелагается  на  язык
{3}
литературы  или  политики,  это уже не картина, а аллегория. Аллегория же не
серьезное, независимое искусство, а всего  лишь  игра,  в  которой  мы  лишь
иносказательно  выражаем  то,  что  могли  бы  (и даже еще лучше) выразить с
помощью тысячи других иносказаний.
     Нет,  искусство  не  игрушка;  им  нельзя   распоряжаться   по   своему
усмотрению.  Каждое  искусство  обусловлено  необходимостью выразить то, что
человечество не смогло и никогда не сможет выразить никаким  иным  способом.
Критика,  в  лице  литераторов,  всегда сбивала художников с пути истинного,
особенно   с   тех   пор,   как   Дидро   создал   гибрид    литературы    и
искусствоведения[5],   будто   легкость,  с  какой  содержание  произведения
искусства может быть выражено в других изобразительных формах,  не  является
самым серьезным аргументом против этого искусства.
     Останется  ли  место  для  художника, если мы отбросим присущее Сулоаге
искусство копииста и социальное влияние  его  работ?  Может  ли  он  служить
примером художника с пластическим видением?
     Мы  уже  установили,  что организующее картину единство должно иметь не
философскую,  математическую,  мистическую  либо   историческую,   а   чисто
живописную  природу.  Совершенно  ясно,  что,  когда  мы,  задевая самолюбие
художников, сетуем на  недостаток  значительности  их  работ,  мы  вовсе  не
требуем,   чтобы   работы   эти   превратились   в  озаренные  свыше  строки
метафизических трактатов.

II

     Задавшись смутной целью отыскать идеальную формулу живописи, я  написал
первую  статью  под  названием  "Адам  в раю". Сам не вполне понимаю, почему
назвал ее именно так; к концу я  совершенно  потерялся  в  сумрачных  дебрях
искусства,  где  могут  видеть ясно лишь слепцы, подобные Гомеру. В смятении
вспомнил я об одном своем старинном немецком друге  -  профессоре  философии
докторе  Вульпиусе.  Я  вспоминал  о  том,  как  не раз беседовали мы с этим
метафизиком и тонким знатоком об искусстве; вечерами мы подолгу  бродили  по
лейпцигскому зоологическому саду - сумрачному, заросшему высокими деревьями,
с  темно-зеленой,  почти  черной  травой  на  газонах. Время от времени орлы
нарушали тишину зычным, имперским клекотом; протяжно мычал  канадский  олень
"вапити",  тоскуя  по  холодным  просторам  тундры,  и  чета  уток то и дело
выписывала над водой затейливые петли, скандализуя честную животную  публику
своими сладострастными забавами.
     Глубокомысленно   и   неспешно  текли  часы;  доктор  Вульпиус  говорил
исключительно об эстетике, делился планами  о  поездке  в  Испанию.  По  его
мнению,  эстетика  должна  окончательно  сложиться  именно  в  нашей стране.
Современная наука имеет итало-французские корни; немцы создали этику, обретя
себя в морали и теологии, за  неимением  прочего;  англичане  нашли  себя  в
политике.  Так  рассуждал  он  на  эти  и прочие ученые темы, в то время как
служитель зоопарка с удручающей медлительностью  тер  слону  его  мозолистый
лоб. Слон выглядел мыслителем.
     Я  попросил  своего  друга  написать  что-нибудь в защиту названия моей
первой статьи. То, что он прислал, слишком пространно и учено, или,  как  мы
говорим,  когда  что-либо  не  вызывает  у нас даже поверхностного интереса,
слишком глубокомысленно.  Тем  не  менее,  если  читателя  волнуют  проблемы
искусства, пусть хоть немного поразмыслит над тем, что написано далее.

III

     Приверженцы искусства обычно недолюбливают эстетику. Этот феномен легко
поддается  объяснению.  Эстетика старается приручить и оседлать крутонравого
Пегаса; она стремится уловить сетью  определений  неистощимую,  многоцветную
суть  художественности.  Эстетика  -  это квадратура круга, а следовательно,
занятие довольно унылое.
{4}
     Прекрасное нельзя сковать рамками концепции,  оно  текуче,  оно  найдет
щель  и  улетучится,  как  те  низшие  духи,  за  которыми  тщетно  охотился
какой-нибудь чернокнижник,  чтобы  навсегда  заключить  их  в  свои  пузатые
реторты.  Бывает,  не успеваем мы с трудом запереть чемодан, как выясняется,
что что-то забыто, и приходится снова отпирать и снова запирать его - и  так
до  бесконечности.  То  же  и  в эстетике, с той лишь разницей, что забывают
всегда самое главное.
     Так и  получается,  что,  соприкоснувшись  с  произведением  искусства,
эстетика  неизменно  оказывается  несостоятельной.  Она  робеет,  становится
неловкой, подобострастной,  словно  сознавая  свою  принадлежность  к  более
низменным,  пошлым  явлениям жизни. И это всегда нужно учитывать, когда речь
заходит об искусстве. В искусстве царит чувственное восприятие, и в иерархии
этого царства интеллект воплощает все плебейское  и  вульгарное,  таков  его
статус.  В  науке  и  морали  владычествует  концепция; ее воля - закон, она
созидает и организует. В искусстве она  лишь  поводырь,  ориентир,  как  эти
нелепые  указующие персты: "К таможне - прямо", намалеванные по распоряжению
муниципалитета перед въездом в любой испанский город.
     Этим и объясняется  презрительное  отношение  почитателей  искусства  к
эстетике;  она  кажется  им  филистерской, формальной, плоской, бесплодной и
сухой; им хотелось бы, чтобы она была прекраснее, чем сами картины и  стихи.
Но  для  человека,  сознающего, сколь важна четкая определенность в подобных
вещах, эстетическая концепция тоже произведение искусства.

IV

     Чтобы уяснить себе значение  какого-либо  конкретного  вида  искусства,
следует  определить  его  сверхтему.  Каждое  искусство рождается в процессе
дифференциации  коренной  потребности  самовыражения,  которая  заложена   в
человеке, которая и есть человек.
     Подобным же образом чувства животного - это каналы, пронизавшие сгусток
однородной  материи вслед за появлением первого чувства - осязания. Так же и
зрение проявилось впервые не благодаря глазным нервам и  палочкам  сетчатки;
напротив,   потребность  в  зрении,  самый  акт  видения  создали  для  себя
инструмент. Незримый, полный света мир бурно  распускался,  подобно  бутону,
внутри  примитивного  организма,  и эта полнота ощущения, которую невозможно
было  вкусить  мгновенно,  пролагала  себе  путь  сквозь   мышечные   ткани,
высвобождаясь,    прокладывала    русло,    по   которому   выплеснулась   и
распространилась во внешнем пространстве.
     Иными словами: функция создает орган [*Это утверждение также показалось
бы мне сегодня если и не кощунственным, то наивным. Ни  функция  не  создает
органа,   ни   орган   не   создает   функции.  Орган  и  функция  рождаются
одновременно[6] (примеч. 1915  года).  Это  и  последующие  примечания  были
внесены  автором  при переиздании этой статьи в составе книги "Люди, деяния,
вещи" (Мадрид, 1916). Слово "также" относится к примечаниям и  исправлениям,
появившимся в предшествующих статьях того же издания].
     А  что  же  создает  функцию?  Потребность.  Потребность  же  создается
проблемой.
     В душе человеческой заключена проблема - возвышенная,  трагическая;  и,
что  бы  ни  делал человек, все его действия обусловлены этой проблемой, все
они - шаги к разрешению этой  проблемы.  Она  столь  огромна,  что  дать  ей
генеральное  сражение  не  удается;  следуя  изречению  divide et impera[7],
человек членит ее и разрешает по частям, постепенно. Наука - первая  ступень
на  пути  разрешения проблемы человека; мораль - вторая ступень. Искусство -
это попытка добраться до самого сокровенного, тайного.
     Следовательно, наша задача -  указать,  в  чем  состоит  эта  проблема,
скрыто  обусловливающая все человеческие поступки, а затем, определив, что в
ней поддается разрешению с точки зрения науки и морали, мы получим в  чистом
и окончательном виде проблему искусства как такового.
{5}
     Искусства  суть  благодарные,  чувствительные орудия, с помощью которых
человек выражает то, что не может  быть  выражено  никаким  другим  образом:
Далее  мы  увидим,  что самой проблеме искусства свойственна неразрешимость.
Учитывая это,  человек  стремится  объять  область  искусства,  деля  ее  на
отдельные  аспекты,  поэтому  каждый отдельный вид искусства - это выражение
одного из аспектов общей проблемы.
     Каждое искусство, таким  образом,  соответствует  какому-то  одному  из
основных,  неразложимых проявлений человеческой души. Это проявление и будет
сверхтемой для каждого из искусств.
     История каждого искусства есть ряд  попыток  выразить  одну  из  сторон
души,  что  и обусловливает его отличие от прочих искусств; попытки образуют
траекторию,  по  которой  искусство,  подобно  легкой,   оперенной   стреле,
стремится  к  своей  цели,  в  даль  времен.  И эта точка в бесконечной дали
отмечает направление, смысл и суть каждого искусства.

Размер файла: 52.43 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров