Заказ работы

Заказать
Каталог тем

Самые новые

Значок файла Зимняя И.А. КЛЮЧЕВЫЕ КОМПЕТЕНТНОСТИ как результативно-целевая основа компетентностного подхода в образовании (3)
(Статьи)

Значок файла Кашкин В.Б. Введение в теорию коммуникации: Учеб. пособие. – Воронеж: Изд-во ВГТУ, 2000. – 175 с. (4)
(Книги)

Значок файла ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ КОМПЕТЕНТНОСТНОГО ПОДХОДА: НОВЫЕ СТАНДАРТЫ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ (4)
(Статьи)

Значок файла Клуб общения как форма развития коммуникативной компетенции в школе I вида (10)
(Рефераты)

Значок файла П.П. Гайденко. ИСТОРИЯ ГРЕЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ В ЕЕ СВЯЗИ С НАУКОЙ (11)
(Статьи)

Значок файла Второй Российский культурологический конгресс с международным участием «Культурное многообразие: от прошлого к будущему»: Программа. Тезисы докладов и сообщений. — Санкт-Петербург: ЭЙДОС, АСТЕРИОН, 2008. — 560 с. (14)
(Статьи)

Значок файла М.В. СОКОЛОВА Историческая память в контексте междисциплинарных исследований (14)
(Статьи)

Каталог бесплатных ресурсов

В поисках Гете


ПИСЬМО К НЕМЕЦКОМУ ДРУГУ

     Дорогой  друг, Вы просите  меня написать что-нибудь о Гете к  столетней
годовщине  со  дня  его смерти,  и  я  попробовал  уяснить  себе,  смогу  ли
удовлетворить Вашу просьбу.  Давно не перечитывая Гете - интересно почему? -
я вновь обратился к обширным  томам его полного  собрания  сочинений, однако
вскоре  понял,  что одной  доброй  воли  здесь недостаточно  и  я  не  смогу
выполнить Вашей  просьбы по целому ряду причин. Прежде всего, я не гожусь на
то, чтобы отмечать столетние юбилеи. А Вы? Да и вообще найдется  ли  сегодня
хоть  один европеец, склонный  к подобным занятиям? Нас слишком тревожит наш
1932 год, чтобы уделять внимание  событиям далекого 1832-го. Впрочем,  самое
важное  даже  не это. Важнее всего, что, хотя наша  жизнь  в 1932-м стала от
начала  до конца проблематичной, самое  проблематичное  в  ней - ее связь  с
прошлым.  Люди  еще  не  отдали  себе  в этом полного  отчета,  поскольку  и
настоящее  и  будущее  всегда  полны  для  них  зримого  драматизма.  Вполне
очевидно:  и настоящее и  будущее  не раз уже представали человеку с большей
остротой и напряженностью. То, что возводит нашу сегодняшнюю ситуацию в ранг
небывалой сложности среди прочих исторических  событий, связано не столько с
этими двумя временными  измерениями, сколько с  другим. Пристальнее взглянув
на  свое  нынешнее  положение,  европеец  неизбежно приходит  к выводу,  что
источник его отчаяния не настоящее и не будущее, а прошлое.
     Жизнь  -  акт,  устремленный вперед. Мы живем  из  будущего,  ибо жизнь
непреложно  состоит  в  деянии,  в  становлении жизни  каждого самою  собой.
Называя  "действием" дело,  мы  искажаем  смысл  этой  серьезной  и  грозной
реальности.  "Действие" только начало дела, момент,  когда  мы  решаем,  что
делать,  момент  выбора. А  значит,  правильно  сказано:  Im Anfang  war die
Tat[1].  Но  жизнь не только  начало.  Начало - это  уже сейчас. А  жизнь  -
длительность, живое присутствие в каждом мгновении того, что настанет потом.
Вот почему она отягощена неизбежным императивом  осуществления. Мало  просто
действовать, другими  словами,  принять  решение,  -  необходимо  произвести
задуманное,   сделать   его,   добиться   его  исполнения.  Это   требование
действенного осуществления в мире, за пределами нашей чистой субъективности,
намерения  и находит выражение в "деле". Оно заставляет нас искать средства,
чтобы прожить, осуществить будущее, и  тогда мы открываем для себя прошлое -
арсенал инструментов, средств, предписаний, норм. Человек,  сохранивший веру
в  прошлое,  не боится  будущего:  он твердо уверен, что  найдет  в  прошлом
тактику, путь, метод,  которые помогут удержаться в  проблематичном  завтра.
Будущее - горизонт проблем, прошлое - твердая почва методов, путей, которые,
как мы полагаем,  у  нас под ногами. Дорогой друг, представьте  себе ужасное
положение  человека,  для  кого прошлое,  иными  словами, надежное, внезапно
стало проблематичным, обернулось бездонной пропастью. Если раньше опасность,
по его мнению, была впереди, теперь он чувствует ее и за спиной и у себя под
ногами.
     Но  разве  не  это мы  переживаем  сегодня? Мы  мнили себя наследниками
прекрасного  прошлого,  на проценты с которого  надеялись прожить. И теперь,
когда  прошлое  давит на нас  ощутимее,  чем  на  наших предшественников, мы
оглядываемся  назад, протягивая руки к испытанному оружию; но, взяв  его,  с
удивлением  видим,  что  это  картонные мечи, негодные  приемы,  театральный
atrezzo[2], который разбивается на куски  о суровую бронзу нашего  будущего,
наших проблем. И внезапно мы ощущаем  себя лишенными наследства, не имеющими
традиций, грубыми  дикарями,  только что явившимися  на  свет и  не знающими
своих предшественников.  Римляне  считали  патрициями тех, кто  мог  сделать
завещание или оставить наследство.  Остальные были пролетариями - потомками,
но не наследниками. Наше наследство заключалось в  методах, или в классиках.
Но нынешний европейский, или мировой кризис  - это крах всего классического.
И  вот  нам кажется, что  традиционные  пути  уже  не  ведут к решению наших
проблем.  Можно  продолжать  писать бесконечные  книги  о  классиках.  Самое
простое,  что можно  с чем-либо сделать, - написать об этом  книгу.  Гораздо
труднее жить  этим. Можем ли мы  сегодня жить нашими классиками? Не страдает
ли ныне Европа какой-то странной духовной пролетаризацией?
     Капитуляция Университета перед насущными  человеческими  потребностями,
тот  чудовищный  факт,  что  в  Европе  Университет  перестал  быть  pouvoir
spirituel[3], только одно из следствий упомянутого кризиса: ведь Университет
- это классика.
     Вне  всяких   сомнений,   эти  обстоятельства  решительно  противоречат
оптимистическому  духу  столетних  юбилеев.  Справляя  столетнюю  годовщину,
богатый наследник радостно перебирает сокровища, завещанные ему временем. Но
печально  и горько перебирать потерявшее цену. И единственный  вывод здесь -
убеждение в  глубоких  изъянах классика. Под  беспощадным,  жестоким  светом
современной жизненной потребности от  фигуры  классика  остаются лишь  голые
фразы и пустые  претензии.  Несколько месяцев назад мы справили  юбилеи двух
титанов, Блаженного Августина и Гегеля, - плачевный  результат налицо. Ни об
одном из них так и не удалось сказать ничего значительного.
     Наше  расположение  духа  совершенно  несовместимо  с культом. В минуту
опасности  жизнь отряхает  с  себя  все  не  имеющее  отношения к делу;  она
сбрасывает лишний вес, превращаясь в  чистый  нерв,  сухой мускул.  Источник
спасения Европы - в сжатии до чистой сути.
     Жизнь сама по себе и  всегда - кораблекрушение. Терпеть кораблекрушение
не  значит тонуть. Несчастный, чувствуя, с какой неумолимой силой затягивает
его  бездна,  яростно  машет  руками,  стремясь  удержаться  на  плаву.  Эти
стремительные взмахи рук, которыми человек отвечает на свое бедствие, и есть
культура - плавательное движение. Только  в таком  смысле культура  отвечает
своему  назначению - и человек спасается из своей бездны[4]. Но десять веков
непрерывного  культурного  роста  принесли  среди  немалых  завоеваний  один
существенный недостаток: человек привык считать себя в безопасности, утратил
чувство   кораблекрушения,   его   культура   отяготилась    паразитическим,
лимфатическим  грузом.  Вот  почему  должно   происходить  некое   нарушение
традиций, обновляющее  в человеке чувство шаткости его положения, субстанцию
его жизни. Необходимо, чтобы все  привычные средства спасения вышли из строя
и  человек  понял: ухватиться не  за  что. Лишь  тогда руки снова  придут  в
движение, спасая его.
     Сознание потерпевших крушение - правда жизни и уже потому  спасительно.
Я  верю только  идущим  ко  дну.  Настала  пора  привлечь классиков  к  суду
потерпевших крушение - пусть они ответят на несколько  неотложных вопросов о
подлинной жизни.
     Каким  явится  Гете на  этот  суд?  Ведь он - самый  проблематичный  из
классиков, поскольку он классик второго  порядка. Гете - классик, живущий, в
свою очередь, за счет других классиков, прототип духовного наследника (в чем
сам  он  отдавал себе полный  отчет). Одним словом,  Гете  -  патриций среди
классиков.  Этот  человек жил  на доходы  от прошлого. Его творчество сродни
простому распоряжению унаследованными богатствами - вот почему и в жизни и в
творчестве   Гете   неизменно   присутствует   некая   филистерская   черта,
свойственная любому администратору. Мало того: если все классики  в конечном
счете  классики во  имя жизни,  он  стремится быть  художником самой  жизни,
классиком жизни. Поэтому  он строже, чем кто-либо, обязан  отчитаться  перед
жизнью.
     Как видите, вместо того, чтобы прислать Вам что-нибудь к столетию Гете,
я  вынужден  просить  Вас  об  этом  сам.  Операция,  которой  следовало  бы
подвергнуть Гете, слишком серьезна и основательна, чтобы ее смог предпринять
кто-либо,  кроме  немца.  Возьмите  на  себя  труд ее осуществить.  Германия
задолжала нам хорошую книгу о  Гете. До сих пор наиболее удобочитаемой  была
книга  Зиммеля,  хотя, как  и  все его  сочинения, она страдает  неполнотой,
поскольку этот острый ум, своего рода философская белка, никогда не делал из
выбранного предмета проблемы, превращая его, скорее, в помост для виртуозных
упражнений  своей аналитической мысли. Кстати, указанный  недостаток  присущ
всем немецким  книгам  о Гете: автор пишет работу,  посвященную Гете, но  не
ставит проблемы Гете, не  ставит под сомнение его самого, не подводит своего
анализа под Гете. Только  обратите внимание,  как часто употребляют писатели
слова  "гений",  "титан" и прочие бессмысленные вокабулы, к  которым  никто,
кроме немцев, давно уже  не прибегает, и  Вы поймете истинную цену  подобных
пустых словоизвержений на темы Гете. Не следуйте им, мой  друг! Сделайте то,
о  чем говорил  Шиллер.  Попытайтесь  обойтись с  Гете как  с  "неприступной
девственницей, которой нужно  сделать ребенка, чтобы опозорить ее перед всем
светом". Дайте нам Гете для потерпевших кораблекрушение!
     Не думаю,  чтобы  Гете отказался явиться на  суд  насущных потребностей
жизни. Сам этот вызов  - вполне в духе Гете и вообще наилучший способ  с ним
обойтись.  Разве он не делал того  же по  отношению  к  остальному, ко всему
остальному?  Hic Rhoduc,  hic salta. Здесь жизнь - здесь и танцуй. Кто хочет
спасти Гете, должен искать его здесь.
     Однако я не вижу сейчас  прока в исследовании творчества Гете, если оно
не ставит  - и притом  в принципиально иной форме -  проблемы его жизни. Все
написанные до сих пор биографии Гете грешат излишней  монументальностью. Как
будто авторы  получили заказ изваять статую Гете  для городской площади  или
составить туристический путеводитель по его миру. Задача  в  конечном  счете
была  одна  - ходить вокруг  Гете. Вот  почему  им  так  важно  было создать
масштабную фигуру, с отчетливой внешней формой,  не затрудняющей глаз. Любая
монументальная  оптика  отличается  прежде  всего   четырьмя   недостатками:
торжественным  видением  извне,  которое  отделено  от   предмета  известным
расстоянием  и  лишено  исходного динамизма. Подобный  монументализм  только
сильнее  бросается в глаза  от  тех бесчисленных  анекдотов и  подробностей,
которые сообщает биограф: избранная макроскопическая, удаленная  перспектива
не позволяет нам наблюдать сам момент обретения формы, так что все собранные
факты начисто лишаются для нас самомалейшего значения.
     Гете, которого прошу у  Вас я,  должен быть  изображен с использованием
обратной  оптики. Я хочу, чтобы Вы показали нам Гете  изнутри. Изнутри кого?
Самого Гете? Однако  кто такой Гете?  Поскольку я не уверен, что  Вы  поняли
меня правильно,  постараюсь  уточнить  свою  мысль. Когда Вы  недвусмысленно
спрашиваете себя "кто я?"  - не "что я?", а именно "кто тот "я", о котором я
твержу каждый миг  моего повседневного  существования?", -  то Вам неизбежно
открывается чудовищное противоречие, в которое  постоянно впадает философия,
называя  "я"  самые странные вещи,  но никогда - то, что Вы называете "я"  в
Вашей обыденной жизни. Это  "я", которое составляет Вас, не заключается, мой
друг,  в Вашем теле, а равно и в  Вашем  сознании. Конечно, Вы имеете дело с
определенным телом, душой,  характером,  точно так  же  как и с наследством,
оставленным родителями, землею, где родились, обществом, в  котором  живете.
Но так же, как  Вы - не Ваша печень, больная или здоровая, так Вы и  не Ваша
память, хорошая  она  или плохая,  а также и  не Ваша воля, сильная она  или
слабая, и  не  Ваш ум,  будь  он  острый  или посредственный.  "Я",  которое
составляет  Вас, обретает  все  это -  тело или психику,  - лишь когда  само
участвует в жизни.  Вы - тот, кто должен жить с  ними и  посредством их; Вы,
вероятно, всю жизнь будете яростно протестовать против того, что Вам дано, к
примеру  против  отсутствия  воли,  так  же  как  протестуете против  Вашего
больного  желудка  или  холода  в своей  стране.  Итак,  душа  настолько  же
внеположна "я", которое составляет Вас,  как и пейзаж, окружающий Ваше тело.
Если хотите, я даже готов признать,  что Ваша душа - самое близкое, с чем Вы
сталкиваетесь,  но  и  она  -  не  Вы.  Надо освободиться  от  традиционного
представления,  которое  неизменно  сводит реальность  к какой-либо  вещи  -
телесной или психической. Вы - не вещь, а  тот, кто вынужден жить с вещами и
среди них,  и  не любою из  жизней  - одной  определенной. Жизни  вообще  не
бывает. Жизнь -  неизбежная  необходимость  осуществить  именно  тот  проект
бытия, который и есть каждый из нас. Этот проект, или "я", не идея, не план,
задуманный  и произвольно избранный для себя человеком. Он дан до всех идей,
созданных человеческим умом, и до всех решений, принятых человеческой волей.
Более того: как правило, мы имеем о нем лишь  самое смутное представление. И
все-таки он -  наше подлинное бытие,  судьба. Наша  воля в силах осуществить
или не осуществить жизненный проект, который  в  конечном счете есть  мы, но
она  не  в силах  его  исправить, переиначить, обойти  или  заменить.  Мы  с
неизбежностью - тот программный персонаж, который призван осуществить самого
себя.  И  окружающий мир и  собственный наш характер  могут  так  или  иначе
облегчать или затруднять это самоосуществление. Жизнь, в самом прямом смысле
этого слова,  драма, ибо она есть жестокая борьба  с  вещами (включая и  наш
характер), борьба  за то, чтобы  быть действительно  тем, что  содержится  в
нашем проекте.
     Отсюда - новая, принципиально отличная от рутинной структура биографии.
До сих пор биографу удавалось  достичь успеха  лишь  постольку, поскольку он
был психологом.  Владея  даром  переселяться в человека, он  открывал  в нем
часовой механизм -  характер и душу  субъекта. Не  стану оспаривать ценности
подобных  наблюдений.  Биография  так же  нуждается  в психологии, как  и  в
физиологии. Но все их значение  не  выходит  за  рамки  простой  информации.
Необходимо отбросить ложную  предпосылку, будто бы жизнь человека  протекает
внутри него  и,  следовательно,  может  быть  сведена  к  чистой психологии.
Наивные мечтания! В  таком случае  не  было  бы ничего проще жизни, ибо жить
означало бы плавать в своей стихии. К несчастью, жизнь  бесконечно далека от
всего,  что  можно  признать  субъективным  фактом, поскольку  она  -  самая
объективная  из реальностей.  Жизнь  отличается  именно  погруженностью  "я"
человека  в то,  что не  есть он сам,  в чистого  другого,  то есть  в  свои
обстоятельства.  Жить -  значит  выходить за пределы  себя  самого,  другими
словами,  осуществляться.  Жизненная программа,  которой  неизбежно является
каждый,  воздействует  на  обстоятельства,  согласуя их  с  собой.  Подобное
единство драматического динамизма между  обоими элементами - "я" и миром - и
есть жизнь. Связь между ними образует  пространство, где  находятся человек,
мир и... биограф.  Это пространство  и есть то  подлинное изнутри, откуда  я
прошу Вас увидеть Гете. Не изнутри самого Гете, а изнутри его жизни, или его
драмы. Дело  не  в  том,  чтобы  увидеть жизнь  Гете  глазами  Гете,  в  его
субъективном видении, а в том,  чтобы вступить как биограф в магический круг
данного  существования,  стать   наблюдателем   замечательного  объективного
события, которым была эта жизнь и чьей всего лишь частью был Гете.
     За  исключением   этого  программного  персонажа,  в  мире  нет  ничего
достойного называться  "я" в  точном смысле этого слова. Ибо именно свойства
этого  персонажа однозначно предопределяют оценки, которые  получает в жизни
все  наше:  тело, душа,  характер  и  обстоятельства.  Они  наши,  поскольку
благоприятно или нет относятся к призванному осуществить себя персонажу. Вот
почему двое разных людей никогда не могут находиться в одинаковом положении.
Обстоятельства по-разному отвечают  особой тайной судьбе каждого из них. "Я"
- определенное и сугубо индивидуальное, мое давление на мир, мир - столь  же
определенное и индивидуальное сопротивление мне.
     Человек,  другими  словами, его душа,  способности,  характер и тело, -
сумма  приспособлений,  с  помощью  которых  он  живет.  Он  как  бы  актер,
долженствующий сыграть персонаж, который есть его подлинное "я". И  здесь мы
подходим  к  главной  особенности  человеческой  драмы:  человек  достаточно
свободен  по  отношению  к  своему  "я",  или  судьбе. Он  может  отказаться
осуществить  свое "я", изменить себе.  При этом жизнь  лишается подлинности.
Если  не  ограничиваться  привычным определением  призвания,  когда под  ним
подразумевают   лишь   обобщенную   форму   профессиональной   деятельности,
общественный curriculum[5], а  считать  его цельной,  сугубо  индивидуальной
программой существования,  то лучше всего сказать, что  наше  "я" - это наше
призвание.  Мы можем быть  более или менее  верны своему  призванию, а  наша
жизнь - более или менее подлинной.
     Если  определить  таким  образом структуру  человеческой  жизни,  можно
прийти  к  выводу,  что  построение  биографии  подразумевает  решение  двух
основных  вопросов, до  сих пор не занимавших биографов. Первый - обнаружить
жизненное  призвание биографируемого,  которое,  вероятно, было неразрешимой
загадкой и для него самого. Так или  иначе, всякая жизнь - руины, по которым
мы должны обнаружить,  кем  призван был стать тот или иной человек.  Подобно
тому  как физики  строят  свои  "модели", мы  должны  постараться  построить
воображаемую  жизнь  человека, контуры  его  счастливого  существования,  на
которые  потом можно было бы нанести  зарубки,  зачастую довольно  глубокие,
сделанные его внешней судьбой. Наша реальная жизнь - большая или меньшая, но
всегда  существенная деформация  нашей  возможной жизни. Поэтому, во-вторых,
надо  определить,   в  какой   степени  человек  остался  верен  собственной
уникальной судьбе, своей возможной жизни.
     Самое  интересное - борьба  не  с  миром, не  с  внешней  судьбой,  а с
призванием. Как ведет себя человек перед лицом своего неизбежного призвания?
Посвящает ли он ему всего себя или довольствуется  всевозможными суррогатами
того, что могло бы  стать его подлинной жизнью?  Вероятно, самый трагический
удел  -  всегда  открытая человеку возможность подменить самого себя,  иными
словами,  фальсифицировать свою жизнь.  Существует ли вообще какая-то другая
реальность,  способная  быть тем,  что она  не есть, отрицанием  самой себя,
своим уничтожением?
     Вы не  находите,  что  стоит  попытаться построить  жизнь Гете с  этой,
подлинно  внутренней точки зрения?  Здесь биограф помещает себя  внутрь  той
единственной  драмы,  которой  является каждая жизнь, погружается  в  стихию
подлинных  движущих  сил,  радостных  и  печальных,   составляющих  истинную
реальность человеческого  существования.  У  жизни, взятой с  этой,  глубоко
внутренней  стороны, нет  формы, как  ее  нет у всего,  что  рассматривается
изнутри   себя   самого.  Форма  -  всегда  только  внешний   вид,  в  каком
действительность  предстает  наблюдателю,  который  созерцает ее извне,  тем
самым превращая  в  чистый  объект. Если нечто  - объект,  значит,  оно лишь
видимость для другого,  а не действительность для себя.  Жизнь не может быть
чистым  объектом,  поскольку  состоит именно  в  исполнении,  в  действенном
проживании, всегда неопределенном и незаконченном. Жизнь не  выносит взгляда
извне: глаз должен переместиться в нее,  сделав саму действительность  своей
точкой зрения.
     Мы слегка утомились от статуи Гете. Войдите внутрь его драмы, отбросьте
холодную, бесплодную красоту его изваяния. Наше тело, рассмотренное изнутри,
абсолютно  лишено того, что обыкновенно  зовется  формой и что на самом деле
является  лишь  формой  внешней, макроскопической.  Наше  тело имеет  только
feinerer Bau[6], микроскопическую структуру тканей, обладая в конечном счете
лишь чистым химическим динамизмом. Дайте нам Гете, терпящего кораблекрушение
в своем  существовании; Гете, ощущающего потерянность в нем,  ежесекундно не
знающего,  что  с  ним  случится.  Именно  таков  Гете,  чувствовавший  себя
"волшебной раковиной, омываемой волнами чудесного моря".
     Разве  событие  такого  масштаба  не стоит  усилий?  Благодаря качеству
произведений Гете мы знаем  о  нем  больше, чем о  любом другом. Итак,  мы -
вернее, Вы можете творить ex abundantia[7].
     Однако есть  в числе прочего еще одна причина, заставляющая предпринять
такую попытку  именно по  отношению  к  Гете.  Он первым начал понимать, что
жизнь человека -  борьба со своей тайной, личной судьбой, что она - проблема
для самой  себя,  что ее суть  не в том, что уже  стало  (как  субстанция  у
античного  философа и в конечном  счете,  хотя и выражено гораздо  тоньше, у
немецкого  философа-идеалиста),  но в том, что, собственно  говоря,  есть не
вещь, а  абсолютная  и  проблематичная  задача.  Вот  почему Гете  постоянно
обращается  к  своей   собственной  жизни.  Относить   подобное  настойчивое
стремление целиком на счет его эгоизма столь  же неплодотворно, как пытаться
придать ему "художественное" истолкование - как  будто можно вообразить себе
Гете,  ваяющего  собственную  статую. Искусство  достойно  самого  глубокого
уважения, но в целом рядом с глубокой серьезностью жизни оно легкомысленно и
фривольно.   И   потому   любая   ссылка   на   искусство   жизни  полностью
безответственна.  Гете серьезно озабочен  собственной жизнью как раз потому,
что  жизнь -  забота  о  самой себе[*В  своей замечательной книге  "Бытие  и
время",  опубликованной  в   1927  году,   Хайдеггер  дает   жизни   сходное
определение.  Не   берусь  определить  степень   родства  между   философией
Хайдеггера и той,  которая вдохновляет мои  сочинения,  отчасти  потому, что
труд Хайдеггера еще не  закончен, отчасти потому, что и мои идеи не получили
еще адекватного представления в  печати.  Но считаю свои долгом заявить, что
обязан  этому  автору  очень  немногим. Едва ли  найдется два или три важных
понятия  Хайдеггера, которые  не существовали бы ранее, иногда на тринадцать
лет ранее,  в  моих  книгах.  Например,  идея  жизни  как  тревоги,  заботы,
небезопасности   и  культуры  как  безопасности  и  заботы   о  безопасности
содержится  в  моем  первом  произведении,  "Размышления  о  "Дон   Кихоте",
опубликованном в 1914 году  (!), - глава "Культура - безопасность" (с. 116 -
117). Более  того,  уже там было  положено  начало  применению  этих идей  к
истории философии и культуры  -  на  примере частного, но  столь важного для
темы события,  каким  был  Платон. То  же  можно сказать об освобождении  от
"субстанциализма", от любой "вещности" в идее бытия, если  предположить, что
Хайдеггер  пришел к  такому же пониманию этой идеи. Следует отметить,  что я
излагаю  ее  уже  давно  в своих  публичных  лекциях  в  том  виде,  как она
сформулирована  в предисловии  к моей первой книге (с. 42). Далее  она  была
развита  в  моих  различных  изложениях  теории  перспективизма  (сегодня  я
предпочитаю   этому    термину   другие,   более    динамичные    и    менее
интеллектуальные)[8]. Жизнь как  столкновение "я"  и его обстоятельств,  как
"динамический диалог между  индивидуумом и миром" - такие положения получили
развитие  во многих  местах моей книги.  Структура жизни как  предвосхищение
будущего  -  наиболее  частный  leitmotiv  моих  сочинений,   обусловленный,
конечно, моментами  весьма далекими  от проблемы жизни, к которой я применяю
его,  вдохновленный логикой Когена. Точно так же - "поглощение обстоятельств
как конкретная судьба человека" (с. 43) и теория "нерушимой основы", которую
затем я назвал "подлинное я". Даже  интерпретация  истины  как  aletheia,  в
этимологическом  смысле  -   "открытия,  разоблачения,  снятия   завесы",  -
приводится на  80-й странице, с тем  отягощающим обстоятельством, что в этой
книге  знание  носит  -  столь  актуальное!  -  имя  "света", "ясности"  как
императива  и  миссии,  включенных  в  "источник  конституции человека". Я в
первый  и  последний  раз  делаю  это  замечание, поскольку зачастую  весьма
удивлен,   когда   даже  очень  близкие  мне  люди  имеют  самое  отдаленное
представление о том, что я думал и писал. Находясь в плену моих образов, они
не замечают моих идей.  Я очень многим  обязан немецкой философии и надеюсь,
что  никто  не  станет  преуменьшать  моей  очевидной  заслуги в  обогащении
испанского мышления  интеллектуальными сокровищами Германии. Но, быть может,
я  слишком преувеличил  этот момент и слишком  замаскировал свои собственные
радикальные  открытия. Например: "Жить, безусловно,  означает  иметь дело  с
миром,  обращаться к  миру, действовать в  нем, заботиться  о  нем". Кто это
написал? Хайдеггер в 1927 году  или же это было опубликовано под моим именем
в  газете  "Ла Насьон"  в Буэнос-Айресе в  декабре 1924  года,  а затем было
включено  в  седьмой  том журнала  "Эспектадор"  ("Спортивное  происхождение
государства")?  Ибо самое  печальное  состоит  в  том, что  эта  формула  не
случайна, но лежит, подчеркиваю,  в основе того предположения, что философия
единосущна человеческой жизни, ибо  последняя нуждается в том, чтобы выйти в
"мир", который  представлен на моих  страницах  не как  сумма вещей,  но как
"горизонт" (sic)  целостности, превосходящий вещное и отличный от него. Быть
может, сказанное устыдит тех молодых людей, которые, не имея, впрочем, злого
умысла,  этого не заметили. Если  бы речь шла о  злом умысле,  я  бы не стал
обращать внимания.  Но самое неприятное то, что, имея благие намерения,  эти
молодые  люди  многого  не знали.  Вот почему их благие намерения становятся
проблематичными. В сущности,  все подобные замечания  можно ввести к одному,
которого я никогда не делал и которое ныне выскажу в самой лаконичной форме.
В 1923 году я опубликовал книгу, носящую несколько торжественное название, -
быть может,  ныне, когда мое  существование  приближается  к зрелости,  я бы
предпочел  не  давать  своему сочинению  подобного заглавия -  "Тема  нашего
времени". В этой книге с  не меньшей торжественностью сделано заявление, что
тема нашего времени - задача привести чистый разум к "разуму жизни". Нашелся
ли хоть  один  человек, который бы попытался - я  не говорю сделать какие-то
непосредственные  выводы  из  этого  положения,  но  просто  его  осмыслить?
Несмотря на мои протесты, все время говорят о моем витализме; никто, однако,
не  взялся осмыслить  одновременно, как и предлагается в этой формуле, слова
"разум"  и "жизненный".  Итак, никто не  говорил о моем "рациовитализме".  И
даже теперь, когда я  указал на это обстоятельство,  много ли  людей  поймут
его,  осмыслят  "критику  жизненного  разума",  которая провозглашена в этой
книге? Поскольку я молчал  столько лет, я буду  продолжать молчать и дальше.
Пусть  это  краткое  замечание будет единственным перерывом в моем молчании,
поскольку преследует только одну цель - наставить на путь истинный всех, кто
не понял меня, хотя и хотел понять[9] ].
     Признав этот  факт,  Гете становится  первым из наших современников,  -
если    угодно,    первым    романтиком.    Ибо   по    ту   сторону   любых
историко-литературных   определений   романтизм  значит  именно  это,  иными
словами,   до-понятийное   осознание  того,  что  жизнь  -  не   реальность,
встречающая на пути определенное  число проблем, а реальность,  которая сама
по себе всегда проблема.
     Разумеется,  Гете  сбивает нас с толку,  поскольку его жизненная идея -
биологическая,  ботаническая. О жизни, как и о  прошлом,  у  него лишь самое
внешнее представление. Вот еще одно подтверждение тому, что все человеческие
идеи имеют  лишь  поверхностное значение  для  доинтеллектуальной, жизненной
истины. Представляя свою жизнь в образе растения, Гете  тем не менее ощущает
ее, вернее, она для него существует как драматическая забота о своем бытие.
     На  мой  взгляд,  подобный  ботанизм  Гете-мыслителя  во многом  мешает
признать  плодотворность его идей  для решения насущных проблем современного
человека.  В  противном  случае  мы  могли  бы взять  на  вооружение  немало
используемых им терминов. Когда, ища ответ на вопрос, поставленный  выше, на
неотложный вопрос "кто  я?", он отвечал "энтелехия",  то  находил, возможно,
самое  точное  слово  для   того  жизненного  проекта,   того  неотвратимого
призвания, в  котором заключается наше подлинное "я"[10]. Каждый - тот, "кем
он  должен быть",  хотя  это, вероятно, ему так  и  не  удастся. Разве можно
выразить это одним словом, не  прибегая к понятию  "энтелехия"! Но старинное
слово привносит  с собой тысячелетнюю биологическую традицию, придающую  ему
нелепый смысл условного Зоон, чудесной магической силы, правящей животным  и
растительным миром.  Гете лишает  вопрос "кто я?" всей  остроты, ставя его в
традиционной форме - "что я такое?".
     Но под покровом официальных идей скрывается Гете, неустанно постигающий
тайну подлинного "я", которая остается  позади  нашей  действительной жизни,
как ее загадочный источник, как напряженная кисть позади брошенного копья, и
которая не умещается ни в одну  из  внешних  и космических категорий. Так, в
"Поэзии и правде"[11]  он  пишет: "Все  люди с хорошими  задатками  на более
высокой ступени развития замечают, что призваны играть в мире двойную роль -
реальную  и  идеальную;  в  этом-то ощущении и следует  искать  основы  всех
благородных поступков. Что дано нам для исполнения  первой, мы вскоре узнаем
слишком хорошо,  вторая же редко  до конца уясняется  нам. Где  бы ни  искал
человек своего высшего назначения - на земле  или на небе, в настоящем или в
будущем, - изнутри он все равно подвержен вечному колебанию, а извне - вечно
разрушающему  воздействию,  покуда он раз и навсегда  не  решится  признать:
правильно лишь то, что ему соответствует".
     Это  "я", или  наш  жизненный  проект,  то,  "чем мы  должны стать", он
называет здесь  Bestimmung[12].  Но это слово столь  же двусмысленно,  как и
"судьба" (Schicksal). Что такое наша судьба, внутренняя или внешняя: то, чем
мы должны были стать, или то, чем заставляет нас стать наш характер или мир?
Вот  почему  Гете  различает реальную (действительную) и идеальную  (высшую)
судьбу,  которая, видимо, и является  подлинной.  Другая судьба  - результат
деформации,  которую  производит  в  нас  мир  со  своим  "вечно разрушающим
воздействием", дезориентирующим нас относительно подлинной судьбы.
     Однако Гете здесь остается в плену  у традиционной идеи, не разделяющей
"я",  которым  должен  быть  каждый помимо собственной  воли, и нормативное,
нарицательное "я",  "которым  следует  быть",  индивидуальную  и  неизбежную
судьбу   с  "этической"  судьбой  человека.  Последняя   лишь   определенное
мироощущение,   с  помощью   которого   человек  стремится  оправдать   свое
существование в абстрактном смысле. Эта двойственность, смешение понятий, на
которое  его  толкает  традиция,   -  причина  "вечного  колебания",  ewiges
Schwanken, ибо, как и все "интеллектуальное",  наша этическая  судьба всегда
будет  ставиться  под сомнение. Он понимает, что изначальная этическая норма
не может быть сопоставлена с жизнью, ибо последняя в конечном счете способна
без нее обойтись. Он  предчувствует, что жизнь  этична сама по себе, в более
радикальном смысле слова; что императив для человека - часть его собственной
реальности. Человек, чья энтелехия  состоит, в том, чтобы быть вором, должен
им  быть,  даже  если  его  моральные  устои  противоречат  этому,  подавляя
неумолимую  судьбу  и  приводя его  действительную жизнь  в  соответствие  с
нормами  общества. Ужасно, но  это так:  человек, долженствующий быть вором,
делает  виртуозное  усилие  воли и избегает судьбы  вора, фальсифицируя  тем
самым  свою  жизнь[*Главный  вопрос  в  том, действительно  ли вор  -  форма
подлин

Размер файла: 72.75 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров