Заказ работы

Заказать
Каталог тем

Самые новые

Значок файла Зимняя И.А. КЛЮЧЕВЫЕ КОМПЕТЕНТНОСТИ как результативно-целевая основа компетентностного подхода в образовании (4)
(Статьи)

Значок файла Кашкин В.Б. Введение в теорию коммуникации: Учеб. пособие. – Воронеж: Изд-во ВГТУ, 2000. – 175 с. (5)
(Книги)

Значок файла ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ КОМПЕТЕНТНОСТНОГО ПОДХОДА: НОВЫЕ СТАНДАРТЫ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ (6)
(Статьи)

Значок файла Клуб общения как форма развития коммуникативной компетенции в школе I вида (11)
(Рефераты)

Значок файла П.П. Гайденко. ИСТОРИЯ ГРЕЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ В ЕЕ СВЯЗИ С НАУКОЙ (12)
(Статьи)

Значок файла Второй Российский культурологический конгресс с международным участием «Культурное многообразие: от прошлого к будущему»: Программа. Тезисы докладов и сообщений. — Санкт-Петербург: ЭЙДОС, АСТЕРИОН, 2008. — 560 с. (15)
(Статьи)

Значок файла М.В. СОКОЛОВА Историческая память в контексте междисциплинарных исследований (15)
(Статьи)

Каталог бесплатных ресурсов

РАЗМЫШЛЕНИЯ О ПЕРВОЙ ФИЛОСОФИИ

Причина, побудившая меня предложить вам это сочинение, столь основательна, и
    вы сами, как я уповаю, найдете ее столь достойной вашей поддержки (после
    того как усмотрите мотив моего начинания), что лучшей защитой моего замысла
    будет, если я вкратце объясню вам здесь мою цель.
    Я всегда полагал, что существует два основных вопроса среди тех, кои
    надлежит доказывать скорее доводами философии, нежели теологии: хотя нам,
    людям верующим, достаточно быть уверенными в существовании Бога и в том, что
    душа не погибает вместе с телом, неверующим, по-видимому, невозможно внушить
    никакой религии и даже никакого нравственного достоинства без
    предварительного доказательства, с помощью естественного разума, этих двух
    положений; ведь поскольку в этой жизни пороки часто получают более высокую
    награду, нежели добродетели, немногие предпочли бы истинное полезному, если
    бы не страшились Бога и не ожидали в будущем загробного существования. И
    хотя во всех отношениях правильно верить в существование Бога, ибо этому
    учит нас Священное писание, и, наоборот, верить Священному писанию, ибо оно
    нам послано Богом (поскольку вера - дар Божий, тот, кто одарил нас
    благодатью веры во все остальное, способен также даровать нам веру в
    собственное свое существование), такое доказательство тем не менее
    невозможно предложить неверующим, ибо они решили бы, что это - порочный
    круг.
    Итак, я принял во внимание, что не только вы все, как и другие теологи,
    утверждаете возможность доказательства существования Бога с помощью
    естественного разума, но что и из Священного писания может быть сделан
    вывод, гласящий: познание Бога гораздо легче познания многих сотворенных
    вещей; оно вообще настолько легко, что отсутствие его у людей может быть
    поставлено им в вину. Это ясно из следующих слов Премудрости, глава 13:
    "...они неизвинительны: если они столько могли разуметь, что в состоянии
    были исследовать временный мир, то почему они тотчас не обрели Господа его?"
    И в 1-й главе Послания к римлянам сказано: "Неизвинителен ты, всякий
    человек" '. Там же словами "Что можно знать о Боге, явно для них" нам,
    видимо, дано понять, что в отношении Бога все, доступное знанию, может быть
    доказано доводами, извлеченными единственно лишь из нашего ума. Поэтому я и
    решил, что мне подобает исследовать, каким образом возникает такое
    доказательство и каким путем Бог познается легче и достовернее, нежели
    преходящие вещи.
    Что же касается души, то, хотя многие считают исследование ее природы делом
    нелегким, а некоторые даже осмеливаются утверждать, будто, согласно доводам
    человеческого разума, она погибает вместе- с телом и противоположный взгляд
    зиждется только на вере, все же - поскольку Латеранский собор, состоявшийся
    при Льве Х, на восьмом своем заседании осудил такие воззрения и ясно
    предписал христианским философам опровергать подобные аргументы и по мере
    сил выявлять истину - я не усомнился приступить к этой теме.
    Кроме того, я знаю, что многие нечестивцы не желают верить в существование
    Бога и в различие души и тела лишь потому, что никто, как они утверждают, до
    сих пор не сумел доказать ни того ни другого. Поэтому, хотя я ни в коей мере
    им не сочувствую и, напротив, полагаю, что почти все основания, приведенные
    великими людьми по этим вопросам, - поскольку они хорошо ими поняты - имеют
    силу доказательства, и я едва ли могу тешить себя надеждой добавить к ним
    какие-то новые, еще никем другим не придуманные, я тем не менее считаю самым
    полезным свершением в философии раз и навсегда со всем тщанием исследовать
    наилучшие доводы и изложить их столь точно и ясно, чтобы на будущее они
{2}    явились для всех надежными доказательствами. И наконец, поскольку некоторые
    из лиц, коим известно, что я разработал некий метод для разрешения любых
    трудностей в науках - собственно, не новый, ибо нет ничего древнее истины,
    но часто довольно удачно применявшийся мною в других областях, - поскольку
    они настойчиво просили меня испробовать его и в этой сфере, я почел своим
    долгом сделать такую попытку.
    В данном трактате содержится все, что я смог в этом направлении сделать. Это
    не значит, что я постарался собрать в нем все многоразличные доводы, которые
    могут быть приведены для решения нашей проблемы, да и не стоит затрачивать
    такие усилия - разве только если бы среди этих доводов не нашлось ни одного
    достаточно достоверного; я проследил лишь самые главные и принципиальные из
    них таким образом, чтобы осмелиться далее предложить их уже в качестве
    достовернейших и очевиднейших доказательств. Добавлю к этому: я считаю эти
    доводы таковыми, что не усматриваю иного пути, каким человеческая
    проницательность могла бы когда-нибудь отыскать лучшие; настоятельность
    предмета и забота о славе Божией, во имя которой все это делается,
    заставляют меня изъясняться немного свободнее, чем это обычно мне
    свойственно. Но хотя я считаю свои доводы достоверными и очевидными, тем не
    менее я не убежден в том, что они будут понятны для всех. Ведь и в геометрии
    Архимед, Аполлоний, Папп и другие выдвинули множество положений, почитаемых
    всеми очевидными и достоверными истинами (поскольку, взятые сами по себе,
    они не содержат ровным счетом ничего трудного для познания и ничего, что не
    согласовывалось бы в точности с предшествующими трактовками), и тем не менее
    из-за длиннот все это требует весьма внимательного читателя и доступно
    пониманию лишь немногих. Подобным образом, хотя я считаю приводимые мною
    здесь доводы равными по своей очевидности и достоверности геометрическим
    истинам или даже превосходящими их, я опасаюсь, что многие не поймут их в
    достаточной мере - как потому, что они несколько длинны и зависят один от
    другого, так и, главным образом, потому, что они требуют ума, полностью
    свободного от любых предрассудков и способного легко отрешиться от соучастия
    чувств. В самом деле, на свете существует, бесспорно, не больше людей,
    способных к метафизическим умозрениям, нежели тех, кому по силам умозрения
    геометрические. Помимо этого здесь есть и такая разница: все убеждены, что в
    геометрии ничто не утверждается без достоверного доказательства; поэтому
    невежды здесь чаще заблуждаются, признавая ложные положения (из желания
    прослыть знатоками), нежели отвергая истинные; в философии дело обстоит
    наоборот: поскольку все считается там спорным, мало кто преследует истину,
    большей же частью дерзают оспаривать все наилучшее, дабы прослыть людьми
    проницательными.
    Поэтому, каковы бы ни были мои доводы, поскольку они относятся к области
    философии, я не надеюсь, что мои усилия увенчаются успехом, если вы не
    окажете мне своего покровительства. Ибо всеобщее мнение о вашем факультете
    столь высоко и имя Сорбонны пользуется столь великим авторитетом, что после
    священных соборов ни одному сообществу никогда не оказывалось столько
    доверия, как вашему: не только в вопросах веры, но и в мирской философии
    нигде не предполагается большей проницательности и основательности в
    суждениях, большей их безупречности и разумности. Я не сомневаюсь: если вы
    удостоите уделить такого рода внимание моему сочинению, вы, прежде всего,
    внесете в него исправления (ведь, памятуя о том, что я всего только человек
    и мне не дано все знать, я не утверждаю, будто в нем не содержится ни одной
    ошибки); далее, я не сомневаюсь в том, что, если у меня чего-либо недостает
    или есть что-то недостаточно разработанное либо требующее более тщательного
    разъяснения, вы это дополните, завершите и дадите недостающее освещение,
    или, по крайней мере, я сделаю это сам после вашего поощрения; и наконец, я
    желал бы, чтобы после одобрения моих доводов относительно существования Бога
    и отличия души от тела, когда они будут доведены до той степени ясности, до
    которой я считаю возможным их довести (т. е. до степени точнейших
    доказательств), вы соблаговолили публично засвидетельствовать это. Повторяю,
{3}    я не сомневаюсь: если это сбудется, все заблуждения, когда-либо
    существовавшие в этих вопросах, вскоре изгладятся из умов людей. Сама истина
    заставит остальных даровитых и ученых мужей подтвердить ваше суждение; к ней
    присоединится ваш авторитет, дабы атеисты - как правило, люди скорее
    поверхностные, нежели ученые и даровитые,- отреклись от духа противоречия и
    сами, быть может, стали защищать доводы, принятые, как они это увидят, всеми
    одаренными и проницательными людьми в качестве доказательств: ведь в
    противном случае они будут изобличены в непонимании. В конце концов и все
    прочие легко поверят стольким свидетельствам и на свете не останется никого,
    кто осмелился бы усомниться в существовании Бога или в реальном отличии души
    от тела. Вы сами, в силу вашей особой мудрости, можете лучше всех судить,
    сколь великая польза отсюда воспоследует; перед вами, всегдашними и
    величайшими столпами католической церкви, мне неприлично защищать здесь в
    более подробных речах дело Бога и веры.



ПРЕДИСЛОВИЕ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ
ПЕРВОЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ
О том, что может быть подвергнуто сомнению
ВТОРОЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ
О природе человеческого ума: о том, что ум легче познать, нежели тело
ТРЕТЬЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ
О Боге - что он существует
ЧЕТВЕРТОЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ
Об истине и лжи
ПЯТОЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ
О сущности материальных вещей, и снова о Боге - о том, что он существует
ШЕСТОЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ
О существовании материальных вещей и о реальном различии между умом и телом


ПРЕДИСЛОВИЕ  ДЛЯ   ЧИТАТЕЛЯ
Вопросы о Боге и человеческом уме я уже затронул в труде "Рассуждение о методе,
чтобы верно направлять свой разум и отыскивать истину в науках", изданном на
французском языке в 1637 году: там я не столько тщательно рассмотрел эти
проблемы, сколько бегло коснулся их, дабы из суждений читателей понять, каким
образом следует трактовать их впредь. Эти проблемы показались мне столь важными,
что я не раз усматривал необходимость возвратиться к их исследованию; в их
разработке я следую столь неизбитым, далеким от общепринятого путем, что мне
показалось вредным издавать это сочинение на французском языке, в общедоступной
форме,- я опасался, как бы более слабые умы не вообразили, будто они могут
вступить на подобный же путь.
Я просил там всех, кому в моем сочинении что-либо покажется заслуживающим
упрека, не преминуть сделать мне на этот счет указание, однако не получил ни
единого возражения, достойного упоминания, за исключением двух, на которые
вкратце отвечу до того, как приступлю к более тщательному рассмотрению этих
вопросов.
Первое состоит в следующем: из того, что человеческая мысль, погруженная в самое
себя, воспринимает себя исключительно как вещь мыслящую, не следует, будто ее
природа, или сущность, состоит только в том, что она - вещь мыслящая: ведь слово
только исключает все прочее, что может быть сказано относительно природы души.
На это возражение я отвечаю, что даже и не помышлял в том сочинении исключать
все прочее из ряда вещей, относящихся к самому существу предмета (коего я тогда
не затрагивал), но думал исключить все это лишь в отношении моего восприятия -
таким образом, чтобы ощущалась моя полная невосприимчивость к иным вещам,
известным мне в отношении моей сущности, помимо того, что я - вещь мыслящая или,
иначе говоря, обладающая способностью мыслить. В дальнейшем же я покажу, каким
{4}
образом из того, что я не познаю ничего иного, относящегося к моей сущности,
следует, что и действительно ничто иное к ней не относится.
Второе возражение состоит в следующем: из того, что у меня есть идея вещи более
совершенной, нежели я, не следует, будто сама идея совершеннее меня, и тем более
не следует существование того, что представлено этой идеей. Но я отвечаю: в
слове идея содержится двусмысленность; его можно понимать в материальном смысле,
как действие моего интеллекта - и в этом значении идея не может быть названа
более совершенной, нежели я; но его можно понимать и в смысле объективном, как
вещь, представленную указанным действием интеллекта,- и эта вещь, хоть и не
предполагается ее существование вне интеллекта, тем не менее может быть
совершеннее меня по самой своей сути. А каким образом из одного того, что у меня
есть идея вещи более совершенной, чем я, следует, что вещь эта поистине
существует, я подробно объясню ниже.
Кроме того, я видел два других довольно пространных сочинения, однако в них не
столько опровергались мои доводы по указанным вопросам, сколько оспаривались при
помощи аргументов, заимствованных из общих мест атеистов, сделанные из них
выводы. И поскольку подобного рода аргументы не имеют никакой силы для тех, кто
понимает суть моих доводов, и суждения большинства столь нелепы и беспомощны
(ведь оно скорее прислушивается к первым попавшимся мнениям, нежели к истинному
и основательному, но услышанному позже опровержению), я не желаю здесь на них
отвечать, дабы они не оказались у меня изложенными в первую очередь. Скажу тут
лишь в общем: все то, что обычно выдвигается атеистами для опровержения бытия
Бога, всегда связано с тем, что либо Богу приписываются человеческие аффекты,
либо нашим умственным способностям дерзко присваивается великая сила и мудрость,
якобы позволяющая нам определять и постигать, на какие действия способен и что
именно должен делать Бог. Таким образом, едва лишь мы вспомним, что наши
умственные способности надо считать конечными, Бога же - непостижимым и
бесконечным, все эти возражения теряют для нас всякую силу.
Теперь, познакомившись в какой-то степени с суждениями других, я вновь приступаю
к тем же вопросам о Боге и человеческом уме, дабы одновременно разработать
начала всей первой философии. При этом я не уповаю ни на малейшее одобрение
толпы, ни на многочисленных читателей; напротив, я пишу лишь для тех, кто желает
и может предаться вместе со мной серьезному размышлению и освободить свой ум не
только от соучастия чувств, но и от всякого рода предрассудков,- а таких
читателей, как я хорошо понимаю, найдется совсем немного. Что же до тех, кто, не
озаботившись пониманием порядка и связи моих аргументов, займется, как часто
делают многие, пустой болтовней по поводу выхваченных наугад концовок, то они не
извлекут для себя из прочтения этой книги большой пользы; и хотя они могут во
многих случаях отыскать повод для пустопорожних шуток, им не легко будет
возразить мне что-либо, вынуждающее к ответу и такого ответа достойное.
Но поскольку я никому не могу обещать, что сразу дам полное удовлетворение, и я
не настолько высокомерен, чтобы претендовать на уменье предвидеть все, что
кому-либо покажется затруднительным, я прежде всего изложу в "Размышлениях" те
самые мысли, которые, как мне представляется, привели меня к очевидному и
достоверному познанию истины,- дабы испытать, могу ли я теми же доводами, кои
убедили меня самого, убедить также и других. Затем я отвечу на возражения
некоторых мужей, прославленных своей ученостью и дарованием, которым эти
"Размышления" были посланы для рассмотрения ранее, чем я отдал их в печать. Они
представили мне многочисленные и разнообразные возражения, так что, смею
надеяться, другим вряд ли легко придет в голову что-либо мало-мальски
значительное, что не было бы ими затронуто. Поэтому я очень прошу читателей,
чтобы они вынесли суждение о моих "Размышлениях" не раньше, чем удостоят
прочесть все эти возражения и мои последующие разъяснения.
КРАТКИЙ ОБЗОР ШЕСТИ ПРЕДЛАГАЕМЫХ "РАЗМЫШЛЕНИЙ"
В "Первом размышлении" излагаются причины, по которым мы имеем право сомневаться
относительно всех вещей, особенно материальных, до тех: самых пор, пока у нас не
будет иных научных оснований, нежели те, кои были у нас раньше. И хотя
{5}
полезность такого рода размышления не сразу бросается в глаза, оно тем не менее
весьма важно в том отношении, что освобождает нас от всех предрассудков и
пролагает легчайший путь к отчуждению ума от чувств; наконец, оно подводит нас к
отказу от сомнений в тех вещах, истинность которых оно устанавливает.
Во "Втором размышлении" говорится об уме, который, пользуясь присущей ему
свободой, предполагает, что не существует ничего из вещей, относительно
существования коих он может питать хоть малейшее сомнение; в то же время он
замечает, что его собственное существование отрицать невозможно. Это заключение
ума также весьма полезно, ибо таким образом он легко отличает вещи, относящиеся
к нему, т. е. к мыслящей природе (natura intellectualis), от вещей,
принадлежащих телу. Но поскольку некоторые читатели, быть может, станут искать
здесь аргументы в пользу бессмертия души, я считаю своим долгом тут же их
предупредить, что стараюсь писать лишь о том, что я в состоянии доказать со всей
точностью, а потому я мог идти лишь таким путем, какой обычен для геометров:
именно, я должен изложить все то, от чего зависит искомое положение, прежде чем
сделаю относительно него какой-либо вывод. Первой же и главнейшей предпосылкой
для познания бессмертия души является предельно ясное понятие о душе, совершенно
отличное от какого бы то ни было понятия о теле; эта-то задача здесь и решена.
Притом от нас требуется также понять: все, что мы постигаем ясно и отчетливо,
тем самым - в силу такого рода постижения - истинно; но вплоть до "Четвертого
размышления" положение это не может быть 12
доказано. Кроме того, необходимо иметь отчетливое понятие (conceptus) природы
тела - мы формируем его частично в этом "Втором размышлении", частично же в
пятом и шестом. Далее, из этого надлежит сделать следующее заключение: все, что
ясно и отчетливо воспринимается в качестве различных субстанций - подобно тому
как мы постигаем различие ума и тела,- поистине и реально суть субстанции,
отличающиеся друг от друга; в "Шестом размышлении" я и делаю этот вывод. Там же
я подтверждаю свой вывод соображением, что любое тело мы воспринимаем в качестве
чего-то делимого, в то время как любой ум (mens) 4, напротив, постигается нами в
качестве неделимого: ведь нам не дано помыслить срединную часть ума, как дано
постичь срединную часть любого сколь угодно малого тела. Таким образом, природа
ума и тела признается нами не только различной, но даже в известной мере
противоположной. Однако в данном сочинении я более не обсуждаю этот вопрос,
поскольку сказанного достаточно, чтобы установить, что из разрушения тела не
вытекает гибель души, и дать, таким образом, смертным надежду на иное
существование. Более того, посылки, из коих может быть сделан вывод о самом
бессмертии души, зависят от объяснения всей природы в целом; потому что прежде
всего надобно знать: все субстанции, для созидания и последующего существования
которых необходим Бог, по самой своей природе неуничтожимы и бытие их не может
иметь конца, кроме тех случаев, когда сам Бог отказывает им в своем содействии и
они обращаются им в ничто. Далее надо заметить, что тело, взятое в своем родовом
значении, есть субстанция и потому никогда не гибнет. Но человеческое тело,
отличаясь от прочих тел, являет собой соединение членов, имеющих определенную
форму, и других подобных же акциденций; человеческий же ум не представляет
какого-то соединения акциденций, но являет собой чистую субстанцию, и, хотя все
его акциденции подвержены изменению - он то понимает какие-то веши, то желает
другие или чувствует третьи и т. д.,- тем не менее сам по себе он не изменяется;
а что касается тела человека, то оно изменяется хотя бы уже потому, что
подвержены изменению формы некоторых его частей. Из этого следует, что тело
весьма легко погибает, ум же по самой природе своей бессмертен.
В "Третьем размышлении" я разъясняю, как мне кажется, достаточно подробно свой
главный аргумент, доказывающий существование Бога. Однако, поскольку я, имея
целью предельное абстрагирование сознания (animus) читателей от чувств, не
пожелал воспользоваться никакими сравнениями, почерпнутыми из области телесных
вещей, здесь может остаться множество неясностей, кои, как я надеюсь, позже, в
моих ответах на возражения, будут полностью сняты; среди них - вопрос о том,
каким образом присутствующая в нас идея наисовершеннейшего существа содержит в
{6}
себе столь высокую объективную реальность , что не может не проистекать от
наисовершеннейшей причины. Я иллюстрирую там это утверждение сравнением с
высокосовершенной машиной, идея которой присутствует в уме какого-либо мастера;
а именно, как объективное творение мастера должно иметь какую-то причину своей
идеи, каковой является либо уменье этого мастера, либо чье-то чужое знание,
которое он заимствует, так и наша идея Бога не может не иметь в качестве своей
причины самого Бога.
В "Четвертом размышлении" я показываю, что все, воспринимаемое нами ясно и
отчетливо, тем самым истинно, и одновременно разъясняю, в чем состоит суть лжи
6; то и другое необходимо знать - как для подтверждения предшествующих
аргументов, так и для постижения всего остального. (Там же нужно обратить
внимание, что речь ни в коей мере не идет о прегрешении либо ошибке, совершаемой
в поисках добра или зла, но лишь о том, что связано с различением истинного и
ложного. Я не рассматриваю вопросы, относящиеся к вере или к поведению человека
в жизни, но одни лишь умозрительные истины, постигаемые только посредством
естественного света разума.)
В "Пятом размышлении", помимо того что там объясняется категория телесной
природы, новым способом доказывается существование Бога; здесь опять-таки могут
возникнуть некоторые неясности, каковые я разрешаю в последующих моих ответах на
возражения. И наконец, я показываю, каким образом достоверность самих
геометрических доказательств зависит от познания Бога.
И только в "Шестом размышлении" проводится различие между разумением
(intellectio) и воображением (imaginatio). Я описываю признаки, по которым они
различаются, доказываю реальное отличие ума от тела, но при этом утверждаю:
первый столь тесно сопряжен со вторым, что составляет с ним некое единое целое.
Далее я перечисляю все заблуждения, обычно исходящие от наших чувств; излагаю
способы, какими можно их избегнуть; наконец, привожу все аргументы, на основании
которых может быть сделан вывод относительно существования материальных вещей. Я
поступаю так не потому, что считаю подобные аргументы весьма полезными для
доказательства действительного существования некоего мира и наличия тел у людей,
а также для доказательства других подобных вещей, в коих никогда серьезно не
сомневался ни один здравомыслящий человек, но потому, что рассмотрение этих
аргументов подтверждает: здесь не существует столь же прочных и очевидных
доказательств, как те, что приводят нас к познанию нашего ума и Бога. Таким
образом, эти последние аргументы суть достовернейшие и очевиднейшие из всех,
какие нам дарит наш человеческий дух (ingenium). Такого рода доказательство и
было единственной целью предлагаемых "Размышлений". Поэтому я не перечисляю
здесь различные вопросы, попутно исследуемые в данном труде.


ПЕРВОЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ
О том, что может быть подвергнуто сомнению
Вот уже несколько лет, как я приметил, сколь многие ложные мнения я принимал с
раннего детства за истинные и сколь сомнительны положения, выстроенные мною
впоследствии на фундаменте этих ложных истин.; а из этого следует, что мне
необходимо раз и навсегда до основания разрушить эту постройку и положить в ее
основу новые первоначала, если только я хочу когда-либо установить в науках
что-то прочное и постоянное. Однако труд этот виделся мне огромным, и я отложил
его до возраста настолько зрелого, что более подходящие годы для жадного
усвоения наук последовать за ним уже не могут. А посему я медлил так долго, что
в дальнейшем не искупил бы своей вины, если бы время, оставшееся мне для
действия, я потратил на размышления. Итак, я довольно кстати именно сейчас
освободил свой ум от всяких забот и обеспечил себе безмятежный покой в полном
уединении, дабы на свободе серьезно предаться этому решительному ниспровержению
всех моих прежних мнений.
Для этого, однако, не было нужды обнаруживать ложность всех их без исключения,
да я, возможно, и не сумел бы никогда этого достичь; но так как сам разум
{7}
побуждает нас столь же тщательно воздерживаться от признания вполне достоверных
и безусловных истин, сколь и от явно ложных, то, чтобы отвергнуть все эти
мнения, будет довольно, если для каждого из них я найду причину в нем
усомниться. Это не значит, что мне следует разбирать в отдельности каждое: то
был бы нескончаемый труд; но так как подкоп фундамента означает неизбежное
крушение всего воздвигнутого на этом фундаменте здания, я сразу поведу
наступление на самые основания, на которые опирается все то, во что я некогда
верил.
Без сомнения, все, что я до сих пор принимал за самое истинное, было воспринято
мною или от чувств, или через посредство чувств; а между тем я иногда замечал,
что они нас обманывают, благоразумие же требует никогда не доверяться полностью
тому, что хоть однажды ввело нас в заблуждение.
Но, может быть, хотя чувства иногда и обманывают нас в отношении чего-то
незначительного и далеко отстоящего, все же существует гораздо больше других
вещей, не вызывающих никакого сомнения, несмотря на то что вещи эти
воспринимаются нами с помощью тех же чувств. К примеру, я нахожусь здесь, в этом
месте, сижу перед камином, закутанный в теплый халат, разглаживаю руками эту
рукопись и т. д. Да и каким образом можно было бы отрицать, что руки эти и все
это тело - мои? Разве только я мог бы сравнить себя с Бог ведает какими
безумцами, чей мозг настолько помрачен тяжелыми парами черной желчи, что упорно
твердит им, будто они - короли, тогда как они нищие, или будто они облачены в
пурпур, когда они попросту голы, наконец, что голова у них глиняная либо они
вообще не что иное, как тыквы или стеклянные шары; но ведь это помешанные, и я
сам показался бы не меньшим безумцем, если бы перенял хоть какую-то их повадку.
Однако надо принять во внимание, что я человек, имеющий обыкновение по ночам
спать и переживать во сне все то же самое, а иногда и нечто еще менее
правдоподобное, чем те несчастные - наяву. А как часто виделась мне во время
ночного покоя привычная картина - будто я сижу здесь, перед камином, одетый в
халат, в то время как я раздетый лежал в постели! Правда, сейчас я бодрствующим
взором вглядываюсь в свою рукопись, голова моя, которой я произвожу движения, не
затуманена сном, руку свою я протягиваю с осознанным намерением - спящему
человеку все это не случается ощущать столь отчетливо. Но на самом деле я
припоминаю, что подобные же обманчивые мысли в иное время приходили мне в голову
и во сне; когда я вдумываюсь в это внимательнее, то ясно вижу, что сон никогда
не может быть отличен от бодрствования с помощью верных признаков; мысль эта
повергает меня в оцепенение, и именно это состояние почти укрепляет меня в
представлении, будто я сплю.
Допустим, что мы действительно спим и все эти частности - открывание глаз,
движения головой, протягивание рук - не являются подлинными, и вдобавок, быть
может, у нас и нет таких рук и всего этого тела; однако следует тут же признать,
что наши сонные видения суть как бы рисованные картинки, которые наше
воображение может создать лишь по образу и подобию реально существующих вещей; а
посему эти общие представления относительно глаз, головы, рук и всего тела суть
не воображаемые, но поистине сущие вещи. Ведь даже когда художники стремятся
придать своим сиренам и сатирчикам самое необычное обличье, они не могут
приписать им совершенно новую природу и внешний вид, а создают их облик всего
лишь из соединения различных членов известных животных; но, даже если они сумеют
измыслить нечто совершенно новое и дотоле невиданное, т. е. абсолютно иллюзорное
и лишенное подлинности, все же эти изображения по меньшей мере должны быть
выполнены в реальных красках. По той же самой причине, если даже эти общие
понятия - "глаза", "голова", "руки" и т. п.- могут быть иллюзорными, с
необходимостью следует признать, что по крайней мере некоторые другие вещи, еще
более простые и всеобщие, подлинны и из их соединения, подобно соединению
истинных красок, создаются воображением все эти существующие в нашей мысли (in
cogitatione nostrae) то ли истинные, то ли ложные образы вещей.
Такого рода универсальными вещами являются, по-видимому, вся телесная природа и
ее протяженность, а также очертания протяженных вещей, их количество, или
{8}
величина, и число, наконец, место, где они расположены, время, в течение
которого они существуют, и т. п. На этом основании, быть может, будет
правдоподобным наш вывод, гласящий, что физика, астрономия, медицина и все
прочие науки, связанные с исследованием сложных вещей, недостаточно надежны; что
же до арифметики, геометрии и других такого же рода дисциплин, изучающих лишь
простейшие и наиболее общие понятия - причем их мало заботит, существуют ли эти
понятия в природе вещей,- то они содержат в себе нечто достоверное и не
подлежащее сомнению. Ибо сплю ли я или бодрствую, два плюс три дают пять, а
квадрат не может иметь более четырех сторон; представляется совершенно
немыслимым подозревать, чтобы столь ясные истины были ложны.
Между тем в моем уме издавна прочно укоренилось мнение, что Бог существует, что
он всемогущ и что он создал меня таким, каков я есть. Но откуда я знаю, не
устроил ли он все так, что вообще не существует ни земли, ни неба, никакой
протяженности, формы, величины и никакого места, но тем не менее все это
существует в моем представлении таким, каким оно мне сейчас видится? Более того,
поскольку я иногда считаю, что другие люди заблуждаются в вещах, которые, как
они считают, они знают в совершенстве, то не устроил ли Бог так, что я совершаю
ошибку всякий раз, когда прибавляю к двум три или складываю стороны квадрата
либо Произвожу какое-нибудь иное легчайшее мысленное действие? Но, может быть,
Бог не пожелал, чтобы я так обманывался,- ведь он считается всеблагим? Однако,
если его благости в высшей степени противоречило бы, если бы он создал меня
вечно заблуждающейся тварью, той же благости должно быть чуждо намерение вводить
меня иногда в заблуждение; а между тем этого последнего нельзя исключить.
Быть может, найдутся люди, предпочитающие отрицать существование столь
могущественного Бога, чтобы не признавать недостоверность всех остальных вещей.
Что ж, не будем пока с ними спорить и допустим, что все наши представления о
Боге ложны. Но поскольку ошибки в заблуждения считаются неким несовершенством,
то, каким бы образом я, по их мнению, ни достиг состояния своего бытия - в силу
ли рока, случайности, последовательной связи вещей или какой-то иной причины,-
чем менее могущественным они сочтут виновника моего появления на свет, тем
вероятнее я окажусь столь несовершенным, что буду всегда заблуждаться. На такого
рода аргументы мне нечего возразить, и я вынужден признать, что из всех вещей,
некогда почитавшихся мною истинными, нет ни одной, относительно которой было бы
недопустимо сомневаться; к такому выводу я пришел не по опрометчивости и
легкомыслию, но опираясь на прочные и продуманные основания. Поэтому я должен
тщательно воздерживаться от одобрения не только вещей явно ложных, но точно так
же и от того, что прежде мне мнилось истинным,- если только я хочу прийти к
чему-либо достоверному.
Однако недостаточно того, чтобы только обратить на это внимание,- необходимо
всегда это помнить; ведь привычные мнения упорно ко мне возвращаются и
овладевают моей доверчивостью, словно против моей воли, как бы в силу
долголетней привычки и знакомства с ними; а я никогда не отвыкну соглашаться с
ними и им доверять, пока буду считать их такими, каковы они и на самом деле, т.
е. в чем-то сомнительными (как я только что показал), но тем не менее весьма
вероятными и гораздо более заслуживающими доверия, нежели опровержения. А
посему, как я полагаю, я поступлю хорошо, если, направив свою волю по прямо
противоположному руслу, обману самого себя и на некоторый срок представлю себе
эти прежние мнения совершенно ложными домыслами - до тех пор, пока, словно
уравновесив на весах старые и новые предрассудки, я не избавлюсь от своей дурной
привычки отвлекать мое суждение от правильного восприятия (perceptio). Ведь я
уверен, что отсюда не воспоследует никакой опасности заблуждения, а также и не
останется места для дальнейшей неуверенности, поскольку я усердствую теперь не в
каких-то поступках, но лишь в познании вещей.
Итак, я сделаю допущение, что не всеблагой Бог, источник истины, но какой-то
злокозненный гений, очень могущественный и склонный к обману, приложил всю свою
изобретательность к тому, чтобы ввести меня в заблуждение: я буду мнить небо,
воздух, землю, цвета, очертания, звуки и все вообще внешние вещи всего лишь
{9}
пригрезившимися мне ловушками, расставленными моей доверчивости усилиями этого
гения; я буду рассматривать себя как существо, лишенное рук, глаз, плоти и
крови, каких-либо чувств: обладание всем этим, стану я полагать, было лишь моим
ложным мнением; я прочно укореню в себе это предположение, и тем самым, даже
если и не в моей власти окажется познать что-то истинное, по крайней мере, от
меня будет зависеть отказ от признания лжи, и я, укрепив свой разум, уберегу
себя от обманов этого гения, каким бы он ни был могущественным и искусным.
Однако решение это исполнено трудностей, и склонность к праздности призывает
меня обратно к привычному образу жизни. Я похож на пленника, наслаждавшегося во
сне воображаемой свободой, но потом спохватившегося, что он спит: он боится
проснуться и во сне размягченно потакает приятным иллюзиям; так и я невольно
соскальзываю к старым своим представлениям и страшусь пробудиться - из опасения,
что тяжкое бодрствование, которое последует за мягким покоем, может не только не
привести меня в будущем к какому-то свету, но и ввергнуть меня в непроглядную
тьму нагроможденных ранее трудностей.


ВТОРОЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ
О природе человеческого ума: о том, что ум легче познать, нежели тело
Вчерашнее мое размышление повергло меня в такие сомнения, что, с одной стороны,
я уже не могу теперь выкинуть их из головы, а с другой - я не вижу пути, на
котором сомнения эти могут быть сняты. Словно брошенный внезапно в глубокий
омут, я настолько растерян, что не могу ни упереться ногою в дно, ни всплыть на
поверхность. Однако я хочу приложить все усилия и сделать попытку вернуться на
путь, на который я стал вчера: а именно, я хочу устранить все то, что допускает
хоть малейшую долю сомнения, причем устранить не менее решительно, чем если бы я
установил полную обманчивость всех этих вещей; я буду продолжать идти этим путем
до тех пор, пока не сумею убедит

Размер файла: 151.02 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров