Заказ работы

Заказать
Каталог тем
Каталог бесплатных ресурсов

Эстетика в трамвае

Требовать  от испанца, чтобы,  войдя в трамвай, он не окидывал взглядом
знатока всех едущих  в нем женщин, - значит требовать невозможного. Ведь это
одна из самых характерных и глубоко укоренившихся привычек нашего народа. Та
настырность  и  почти  осязаемость, с какими  испанец  смотрит  на  женщину,
представляются бестактными иностранцам и некоторым моим соотечественникам. К
числу последних отношу себя и я, ибо у меня это вызывает неприятие. И все же
я  считаю,  что  эта  привычка  - если оставить  без  внимания  настырность,
дерзость  и осязаемость взгляда -  составляет одну из наиболее своеобразных,
прекрасных и благородных черт нашей нации. А отношение к ней такое же, как и
к  другим  проявлениям   испанской   непосредственности,   которые   кажутся
дикарскими из-за  смешения в них чистоты и  скверны, целомудрия и похоти. Но
если   их  очистить,   освободить  изысканное  от  непристойного,  возвысить
благородное начало, то  они могли  бы составить весьма своеобразную  систему
поведения, наподобие  той,  суть которой  передается  словами  gentleman или
homme de bonne compagnie[1].
     Художникам, поэтам,  людям света  надо подвергнуть этот  сырой материал
многовековых привычек реакции очищения путем  рефлексии. Это делал Веласкес,
и  можно  не сомневаться, что восхищение  представителей других народов  его
творчеством  в немалой  степени обусловлено тем, с какой любовью  выписал он
телодвижения испанцев.  Герман  Коген говорил мне, что  каждый свой приезд в
Париж  он  использует  для того,  чтобы побывать  в  синагоге и полюбоваться
жестами евреев - уроженцев Испании[*Эту же мысль, облеченную в общую  форму,
можно найти в "Размышлениях о "Дон Кихоте"].[2]
     Сейчас,  однако,  я  не  задаюсь   целью  раскрыть  благородный  смысл,
скрывающийся  за  взглядами,  которыми  испанец пожирает  женщину. Это  было
интересно, по  крайней  мере  для  "Наблюдателя", в  течение нескольких  лет
испытывавшего влияние Платона, отменного знатока науки видения. Но в  данный
момент у  меня другое намерение. Сегодня я сел в трамвай, и поскольку  ничто
испанское  мне не  чуждо,  то  пустил  в ход вышеупомянутый взгляд  знатока,
постаравшись освободить  его  от  настырности, дерзости и осязаемости.  И, к
величайшему своему  удивлению,  я отметил,  что  мне  не понадобилось и трех
секунд, чтобы  эстетически  оценить и вынести твердое  суждение о  внешности
восьми или девяти пассажирок. Эта очень красива, та - с некоторыми изъянами,
вон та - просто безобразна и т.  д.  В языке не хватает слов, чтобы выразить
все  оттенки эстетического суждения,  складывающегося буквально  в мгновение
ока.
     Поскольку путь предстоял долгий,  а ни одна из  моих попутчиц не давала
мне повода  рассчитывать  на  сентиментальное  приключение,  я  погрузился в
размышления,   предметом   которых   были    мой    собственный   взгляд   и
непроизвольность суждений.
     "В чем же состоит, - спрашивал я себя,  -этот психологический  феномен,
который можно  было бы назвать вычислением  женской красоты?"  Я  сейчас  не
претендую  на то, чтобы узнать, какой потаенный механизм сознания определяет
и  регулирует этот акт эстетической  оценки. Я довольствуюсь лишь  описанием
того, что мы отчетливо себе представляем, когда осуществляем его.
     Античная  психология предполагает наличие  у индивида априорного идеала
красоты  - в  нашем  случае идеала женского лица, который он  налагает на то
реальное  лицо,  на  которое  смотрит.  Эстетическое  суждение  тут  состоит
просто-напросто в восприятии совпадения или расхождения одного с другим. Эта
теория, происходящая  из  Платоновой  метафизики,  укоренилась  в  эстетике,
заражая  ее  своей  изначальной  ошибочностью.  Идеал  как  идея  у  Платона
оказывается единицей измерения, предсуществующей и трансцендентной.
     Подобная теория  представляет собой придуманное построение, порожденное
извечным стремлением эллинов к единому. Ведь бога Греции следовало бы искать
не  на Олимпе,  этом подобии  chateau[3], где наслаждается жизнью изысканное
общество, а в  идее  "единого". Единое  - это единственное,  что есть. Белые
предметы  белы, а  красивые  женщины красивы  не сами  по  себе,  не в  силу
своеобразия,  а  в  силу  большей или  меньшей  причастности  к единственной
белизне и к единственной красивой женщине. Плотин, у которого этот унитаризм
доходит до крайности,  нагромождает выражения,  говорящие  нам о трагической
устремленности вещей к единому: "(Они) спешат, стремятся, рвутся к единому".
Их  существование,  заявляет  он,   не  более  чем  "след  единого"[4].  Они
испытывают  почти  что эротическое стремление к единому.  Наш Фрай  Луис[5],
платонизирующий и плотинизирующий  в  своей  мрачной  келье,  находит  более
удачное выражение: единое - это "предмет всепоглощающего вожделения вещей".
     Но,  повторю, все это - умственное построение. Нет  единого и всеобщего
образца, которому уподоблялись  бы реальные  вещи. Не  стану  же  я, в самом
деле, накладывать на лица этих дам априорную схему женской красоты! Это было
бы  бестактно,  а кроме  того,  не соответствовало  бы истине. Не  зная, что
представляет собой совершенная  женская красота, мужчина постоянно ищет ее с
юных лет до  глубокой старости.  О,  если бы мы знали заранее, что она собою
являет!
     Так  вот,  если  бы мы знали это заранее, то  жизнь утратила бы одну из
лучших  своих  пружин  и  большую  долю  своего драматизма. Каждая  женщина,
которую мы видим  впервые, пробуждает в  нас возвышенную надежду на  то, что
она  и есть  самая красивая. И  так, в  чередовании надежд  и разочарований,
приводящих в  трепет  сердца,  бежит  наша жизнь  по живописной пересеченной
местности. В разделе о соловье Бюффон  рассказывает об одной из этих птичек,
дожившей до  четырнадцати  лет благодаря  тому, что ей никогда не доводилось
любить.  "Очевидно, - добавляет  он, - что любовь сокращает дни нашей жизни,
но правда и то, что взамен она их наполняет".
     Продолжим наш  анализ.  Поскольку  я не  имею  этого  архетипа, единого
образа женской красоты, то у меня рождается предположение, которое возникало
уже  у  некоторых  эстетиков,  что,  возможно,  существует  некое  множество
различных  типов  физического  совершенства: совершенная брюнетка, идеальная
блондинка, простушка, мечтательница и т. д.
     Сразу же заметим,  что  это  предположение  лишь  умножает  связанные с
данным вопросом сложности. Во-первых, у меня нет ощущения, что я владею всем
набором  подобных образцов, и я даже  не подозреваю,  где и  как я мог бы им
обзавестись. Во-вторых,  в рамках  каждого  типа  красоты я вижу возможность
существования неограниченного числа вариантов.  Это  значит, что  количество
идеальных  типов пришлось  бы увеличить настолько, что они утратили бы  свой
видовой характер. А если их,  как и индивидуальных  лиц,  будет бесчисленное
множество,  то сведется  на нет  сама  цель  этой закономерности, состоящая,
между  прочим, и в том, чтобы единое и общее сделать нормой и прототипом для
оценки единичного и многообразного.
     Тем  не  менее  нам  хотелось бы  кое-что  подчеркнуть  в этой  теории,
дробящей единую модель на множество типовых  образцов. Что же  вызвало такое
дробление?  Это, несомненно,  осознание  того, что  в  действительности  при
вычислении  женской красоты мы руководствуемся не  единой схемой, налагая ее
на конкретное лицо, лишенное права голоса в эстетическом процессе. Напротив,
руководствуемся  лицом, которое видим, и  оно само,  согласно  этой  теории,
выбирает такую из  наших моделей,  какая должна быть к нему применена. Таким
образом,  индивидуальность  сотрудничает  в  выработке  нашего   суждения  о
совершенстве, а не ведет себя совершенно пассивно.
     Вот,  по  моему  разумению,  точная  характеристика,  которая  отражает
действительную   работу  моего  сознания,   а  не  является   гипотетическим
построением. В  самом деле,  глядя на конкретную  женщину,  я  рассуждал  бы
совсем иначе, чем  некий судья,  поспешающий применить установленный кодекс,
соответствующий  закон.   Я  закона  не  знаю;  напротив,  я  ищу   его   во
встречающихся мне лицах. По лицу, которое я перед собой вижу, я хочу узнать,
что такое  красота.  Каждая  женская  индивидуальность  сулит мне совершенно
новую,  еще незнакомую  красоту;  мои  глаза  ведут себя  подобно  человеку,
ожидающему открытия, внезапного откровения.
     Ход  нашей  мысли в момент, когда  какую-то  женщину мы  видим впервые,
можно  было бы  точно охарактеризовать при помощи довольно-таки  фривольного
галантного  оборота:  "Всякая женщина  красива  до  тех пор, пока  не  будет
доказано  обратное".  Добавим  к  этому:  красива  не  предусмотренной  нами
красотой.

     Воистину  ожидания не  всегда  осуществляются. Я  припоминаю  по  этому
поводу анекдот из  жизни  журналистской братии Мадрида. Речь  в нем  идет об
одном  театральном критике,  умершем довольно давно, который хвалу и хулу  в
своих писаниях увязывал с соображениями финансового порядка. Однажды приехал
к  нам  на гастроли  некий  тенор,  которому  на  следующий день  предстояло
дебютировать в театре "Реаль"[6]. Наш вечно  нуждающийся критик  поспешил  к
нему с  визитом.  Рассказал  ему о  своем многодетном семействе,  о  скудных
доходах, и сговорились  они  на тысяче песет. Настал день  дебюта, а  критик
условленной суммы не получил. Начался спектакль - денег все не  было; прошел
первый  акт, второй,  последний,  и,  когда в  редакции критик  принялся  за
статью, вознаграждение так и не поступило.  На следующее утро газета вышла с
рецензией на  оперу, в которой  имя  тенора  упоминалось  лишь  в  последней
строчке:  "Да,  мы   чуть  не   забыли:  вчера  дебютировал  тенор  X.;  это
многообещающий артист, посмотрим, выполнит ли он то, что обещает".



Размер файла: 21.47 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров