Заказ работы

Заказать
Каталог тем
Каталог бесплатных ресурсов

МЫСЛ ТВОРЧЕСТВА Бердяев Н.А. С

 Опыт оправдания человека
   "Ich weiss, das ohne mich Gott nicht ein Nu kann leben,
   Werd ich zu nicht, er muss von Noth den Geistaufgeben".
   Angelus Silesius1
   ВВЕДЕНИЕ
   Дух человеческий  -  в  плену.  Плен  этот  я  называю  "миром",  мировой
данностью, необходимостью. "Мир сей" не есть космос, он  есть  некосмическое
состояние  разобщенности  и  вражды,  атомизация  и   распад   живых   монад
космической иерархии. И истинный путь есть путь  духовного  освобождения  от
"мира", освобождения духа человеческого из плена у  необходимости.  Истинный
путь не есть движение вправо или влево  по  плоскости  "мира",  но  движение
вверх или вглубь по линии внемирной, движение в духе, а не в "мире". Свобода
от реакций на "мир" и от оппортунистических  приспособлений  к  "миру"  есть
великое завоевание духа.  Это  путь  высших  духовных  созерцаний,  духовной
собранности и сосредоточенности. Космос есть истинно сущее, подлинное бытие,
но "мир" - призрачен, призрачна мировая данность  и  мировая  необходимость.
Этот  призрачный  "мир"  есть  порождение  нашего  греха.   Учителя   церкви
отождествляли  "мир"  с  злыми  страстями.  Плененность  духа  человеческого
"миром" есть вина его, грех его, падение его. Освобождение от "мира" и  есть
освобождение от греха, искупление вины, восхождение падшего духа. Мы  не  от
"мира" и не должны любить "мира" и того, что в  "мире".  Но  само  учение  о
грехе выродилось в рабство у призрачной необходимости. Говорят: ты  грешное,
падшее существо и потому не дерзай вступать на  путь  освобождения  духа  от
"мира", на путь творческой жизни духа, неси  бремя  послушания  последствиям
греха. И остается  дух  человеческий  скованным  в  безвыходном  кругу.  Ибо
изначальный грех и есть  рабство,  несвобода  духа,  подчинение  диавольской
необходимости, бессилие определить себя свободным творцом, утеря себя  через
утверждение  себя  в  необходимости  "мира",  а  не  в  свободе  Бога.  Путь
освобождения от "мира" для творчества новой жизни и есть  путь  освобождения
от греха, преодоление  зла,  собирание  сил  духа  для  жизни  божественной.
Рабство у "мира", у необходимости и данности есть не только несвобода, но  и
узаконение и закрепление нелюбовного, разодранного, некосмического состояния
мира. Свобода - любовь. Рабство - вражда. Выход из  рабства  в  свободу,  из
вражды "мира" в космическую любовь есть путь победы над грехом,  над  низшей
природой. И нельзя не допускать до этого пути на том основании, что греховна
человеческая природа и погружена в низшие сферы.  Великая  ложь  и  страшная
ошибка религиозного и нравственного суждения - оставлять человека в  низинах
этого "мира" во имя послушания последствиям греха. На почве  этого  сознания
растет  постыдное  равнодушие  к  добру  и  злу,  отказ   от   мужественного
противления злу. Подавленная погруженность в собственную греховность рождает
двойные  мысли  -  вечные  опасения  смешения  Бога  с  диаволом,  Христа  с
антихристом. Эта упадочность души, к добру и злу постыдно равнодушной2, ныне
доходит до мистического  упоения  пассивностью  и  покорностью,  до  игры  в
двойные мысли. Упадочная душа любит кокетничать с Люцифером, любит не знать,
какому Богу она служит, любит испытывать страх, всюду чувствовать опасность.
Эта  упадочность,  расслабленность,  раздвоенность   духа   есть   косвенное
порождение христианского учения о смирении и послушании -  вырождение  этого
учения. Упадочному двоению мыслей и расслабленному равнодушию к добру и  злу
нужно  решительно  противопоставить   мужественное   освобождение   духа   и
творческий почин. Но это требует сосредоточенной решимости  освободиться  от
ложных, призрачных наслоений культуры и ее накипи - этого утонченного  плена
у "мира".
   Творческий акт  всегда  есть  освобождение  и  преодоление.  В  нем  есть
переживание силы. Обнаружение своего творческого акта  не  есть  крик  боли,
пассивного   страдания,   не   есть   лирическое   излияние.   Ужас,   боль,
расслабленность, гибель должны быть  побеждены  творчеством.  Творчество  по
существу есть выход, исход, победа. Жертвенность творчества не есть гибель и
ужас. Сама жертвенность - активна, а не пассивна. Личная  трагедия,  кризис,
судьба переживаются как трагедия, кризис, судьба мировые.  В  этом  -  путь.
Исключительная забота о личном спасении и страх личной гибели  -  безобразно
эгоистичны. Исключительная погруженность в кризис личного творчества и страх
собственного бессилия - безобразно самолюбивы. Эгоистическое  и  самолюбивое
погружение в  себя  означает  болезненную  разорванность  человека  и  мира.
Человек создан Творцом гениальным  (не  непременно  гением)  и  гениальность
должен   раскрыть   в   себе   творческой    активностью,    победить    все
лично-эгоистическое и лично-самолюбивое, всякий  страх  собственной  гибели,
всякую оглядку на других. Человеческая природа  в  первооснове  своей  через
Абсолютного  Человека  -  Христа  уже  стала   природой   Нового   Адама   и
воссоединилась с природой Божественной - она не смеет уже  чувствовать  себя
оторванной и уединенной. Отъединенная подавленность сама по  себе  есть  уже
грех против Божественного призвания человека, против  зова  Божьего,  Божьей
потребности в человеке.  Только  переживающий  в  себе  все  мировое  и  все
мировым, только победивший в себе эгоистическое стремление к самоспасению  и
самолюбивое рефлектирование над своими силами, только освободившийся от себя
отдельного и оторванного силен быть творцом  и  лицом.  Только  освобождение
человека от себя приводит человека в себя. Путь творческий  -  жертвенный  и
страдательный, но он всегда есть освобождение от всякой  подавленности.  Ибо
жертвенное  страдание  творчества  никогда  не  есть  подавленность.  Всякая
подавленность  есть  оторванность  человека  от   подлинного   мира,   утеря
микрокосмичности, плен у "мира", рабство у данности и необходимости. Природа
всякого пессимизма и скептицизма - эгоистическая и самолюбивая.  Сомнение  в
творческой силе человека всегда есть  самолюбивая  рефлексия  и  болезненное
ячество. Смирение и сомневающаяся скромность  там,  где  нужна  дерзновенная
уверенность  и  решимость,  всегда   есть   замаскированное   метафизическое
самолюбие, рефлектирующая оглядка и эгоистическая отъединенность, порождение
страха и ужаса. Наступают времена в жизни  человечества,  когда  оно  должно
помочь само себе, сознав, что  отсутствие  трансцендентной  помощи  не  есть
беспомощность, ибо бесконечную имманентную  помощь  найдет  человек  в  себе
самом, если дерзнет раскрыть в себе творческим актом все силы Бога  и  мира,
мира  подлинного  в  свободе   от   "мира"   призрачного.   Теперь   слишком
распространено недостойное и расслабляющее самооплевание - обратная  сторона
столь же недостойного и расслабляющего  самовозвеличения.  Мы  не  настоящие
люди, любят говорить, - в прежние времена были настоящие. Прежние люди смели
говорить о религии. Мы не смеем  говорить.  Это  -  призрачное  самосознание
людей, распыленных "миром", утерявших ядро личности.  Их  рабство  у  "мира"
есть погруженность в себя. Их погруженность в себя есть утеря себя.  Свобода
от "мира" есть соединение с подлинным миром - космосом. Выход из  себя  есть
обретение себя,  своего  ядра.  И  мы  можем  и  должны  почувствовать  себя
настоящими людьми,  с  ядром  личности,  с  существенной,  а  не  призрачной
религиозной волей.
   Не  во  тьме  мы  поднимаемся  по  лестнице  познания.  Научное  познание
поднимается по темной лестнице и освещает постепенно каждую ступень. Оно  не
знает, к чему придет на  вершине  лестницы,  в  нем  нет  солнечного  света,
смысла, Логоса, освещающего путь сверху. Но в подлинном высшем гнозисе  есть
изначальное откровение смысла, солнечный свет, падающий сверху  на  лестницу
познания. Гнозис есть изначальное  осмысливание,  в  нем  есть  мужественная
активность Логоса. Современная душа все еще страдает  светобоязнью.  Темными
коридорами шла душа через бессветную науку и пришла к бессветной мистике.  К
солнечному сознанию не пришла еще душа.  Мистическое  возрождение  чувствует
себя  вхождением  в  ночную  эпоху.  Ночная  эпоха  -  женственная,   а   не
мужественная, в ней нет солнечности. Но в более глубоком  смысле  вся  новая
история с ее рационализмом,  позитивизмом,  научностью  была  ночной,  а  не
дневной эпохой -  в  ней  померкло  солнце  мира,  погас  высший  свет,  все
освещение было искусственным  и  посредственным.  И  мы  стоим  перед  новым
рассветом, перед солнечным восходом. Вновь признана должна быть самоценность
мысли (в Логосе) как светоносной человеческой  активности,  как  творческого
акта в бытии. Реакция против рационализма приняла форму  вражды  к  мысли  и
слову. Но должно освободиться от реакции и в свободе духа,  во  вневременном
утверждении  мысли  и  слова,  узреть  смысл.  Сознание  наше  по   существу
переходное  и  пограничное.  Но  на  грани  нового  мира   рождается   свет,
осмысливается мир отходящий. Только теперь мы в силах  осознать  вполне  то,
что было, в свете того, что будет. И мы  знаем,  что  прошлое  по-настоящему
будет лишь в будущем.
   Я знаю, что меня могут обвинить в коренном противоречии, раздирающем  все
мое мирочувствие и все  мое  миросознание.  Меня  обвинят  в  противоречивом
совмещении крайнего религиозного дуализма с  крайним  религиозным  монизмом.
Предвосхищаю эти нападения. Я исповедую  почти  манихейский  дуализм.  Пусть
так. "Мир" есть зло, он безбожен и не Богом сотворен. Из "мира" нужно  уйти,
преодолеть его до конца,  "мир"  должен  сгореть,  он  аримановой  природы3.
Свобода от "мира" - пафос моей книги.  Существует  объективное  начало  зла,
против которого  должно  вести  героическую  войну.  Мировая  необходимость,
мировая данность - аримановы.  Ей  противостоит  свобода  в  духе,  жизнь  в
божественной любви, жизнь в Плероме4. И я же исповедую почти пантеистический
монизм. Мир божествен по своей природе. Человек божествен по своей  природе.
Мировой  процесс  есть  самооткровение  Божества,  он   совершается   внутри
Божества. Бог имманентен миру и человеку. Мир  и  человек  имманентны  Богу.
Все, совершающееся с человеком, совершается с Богом. Не существует  дуализма
божественной и внебожественной природы, совершенной  трансцендентности  Бога
миру  и  человеку.  Эта  антиномия  дуализма  и  монизма  у  меня  до  конца
сознательна, и я принимаю ее как непреодолимую в  сознании  и  неизбежную  в
религиозной жизни. Религиозное сознание по существу антиномично. В  сознании
нет  выхода  из  вечной  антиномичности  трансцендентного  и   имманентного,
дуализма и монизма. Антиномичность снимается не в сознании, не в разуме, а в
самой религиозной жизни, в глубине самого  религиозного  опыта.  Религиозный
опыт до конца изживает мир как совершенно внебожественный и  как  совершенно
божественный, изживает зло как  отпадение  от  божественного  смысла  и  как
имеющее имманентный смысл в процессе мирового развития.  Мистический  гнозис
всегда давал антиномические решения  проблемы  зла,  всегда  в  нем  дуализм
таинственно сочетался с монизмом. Для величайшего из мистиков Якова Беме зло
было в Боге и зло было отпадением от Бога, в Боге был темный исток и Бог  не
был ответствен за зло. Все почти  мистики  стоят  на  сознании  имманентного
изживания зла. Трансцендентная точка зрения всегда есть предпоследнее, а  не
последнее. И переживание  греха  периферично  и  экзотерично  в  религиозной
жизни.   Глубже,   эзотеричнее   переживание   внутреннего   расщепления   в
божественной жизни, богооставленности и богопротивления как жертвенного пути
восхождения. В религиозном опыте неизбежно прохождение через трансцендентное
отношение к Богу и трансцендентное отношение к злу. Но так  же  неизбежно  в
религиозном опыте прихождение к имманентной правде, к имманентному изживанию
Бога и мира. И всякий  мистический  опыт  в  пределе  своем  снимает  всякую
противоположность между трансцендентным и имманентный. В  религиозной  жизни
нет объективной данности и объективной  предметности.  Всякая  объективация,
внеположность Бога, Христа, таинства  есть  лишь  относительная  и  условная
проекция на плоскости,  явление  историко-культурное.  Поразителен  парадокс
религиозной  жизни:  крайний  трансцендентизм  порождает  оппортунистическое
приспособление, сделки со злом "мира", зрелый имманентизм порождает  волю  к
радикальному выходу в  Божественную  жизнь  духа,  радикальному  преодолению
"мира". Зрелый имманентизм освобождает от подавленности  злом  "мира".  "Мир
сей" есть плен у зла, выпадение из божественной  жизни,  "мир"  должен  быть
побежден. Но "мир сей" есть лишь один из моментов внутреннего  божественного
процесса творчества космоса, движения в Троичности Божества, рождения в Боге
Человека.  Эта  антиномия  дана  в   религиозном   переживании.   И   только
детски-незрелое, немудрое, испуганное сознание боится  этой  антиномии,  ему
все мерещится идеализация и оправдание зла в имманентно-монистическом тезисе
антиномии. Но к злу, к "миру сему", к рабству и распаду при этом может  быть
беспощадное отношение. Абсолютное утверждается в глубине духовной  жизни,  а
не во внешнем относительном мире, к которому неприменимо  ничто  абсолютное.
Героическая война против зла мира зарождается в том  освобождающем  сознании
имманентизма, для  которого  Бог  имманентен  человеческому  духу,  а  "мир"
трансцендентен  ему.  Легко  может   явиться   желание   истолковать   такую
религиозную философию как акосмизм.  "Мир"  для  моего  сознания  призрачен,
неподлинен. Но "мир" для моего  сознания  не  космичен,  это  некосмическое,
акосмическое состояние духа. Космический,  подлинный  мир  есть  преодоление
"мира", свобода от "мира", победа над "миром". Мое  сознание  принимает  еще
одну антиномию - антиномию "единого" и "множественного". В отличие от всякой
мистики единого (Индия, Плотин, Экхардт)  я  исповедую  моноплюрализм,  т.е.
метафизически и мистически принимаю не только Единое, но  и  субстанциальную
множественность,  раскрытие   в   Едином   Боге   непреходящей   космической
множественности,    множества    вечных    индивидуальностей.    Космическая
множественность  есть  обогащающее  откровение  Бога,  развитие  Бога.   Это
сознание ведет к метафизическому и мистическому персонализму,  к  откровению
"я".
   Эти вводные слова, быть может, предотвратят слишком грубое непонимание  и
слишком элементарные обвинения. Я  сознательно  стою  на  антиномии  и  хочу
изживать антиномию, а не логически  и  разумно  устранять.  Поэтому,  будучи
монистом и имманентистом в последней  глубине  мистического  опыта,  веря  в
божественность мира,  во  внутреннюю  божественность  мирового  процесса,  в
небесность всего земного, в божественность  лика  человеческого,  я  в  пути
утверждаю расщепление, дуализм свободы и необходимости,  Бога,  божественной
жизни  и  "мира",  мировой  данности,  добра  и  зла,   трансцендентного   и
имманентного. Такой радикальный, революционный, непримиримый дуализм ведет к
последнему монизму божественной жизни, к божественности человека. В этом вся
тайна христианства.  Через  героический  дуализм,  через  противопоставление
божественного и "мирского" входит человек в монизм божественной жизни. Все в
мире  должно  быть  имманентно  вознесено  на  крест.   Так   осуществляется
божественное  развитие,  божественное  творчество.  Все  внешнее  становится
внутренним. И весь "мир" есть мой путь. Мы должны порвать  с  тем  церковным
семитизмом,  который   был   выражением   христианского   несовершеннолетия.
Семитический ветхозаветный трансцендентизм ныне мертвит  религиозную  жизнь,
он выродился в полицейское мероприятие против движения в духовном опыте,  он
питает нетерпимость и осуждение ближнего, растит  антихристианские  чувства.
Мы уже понимаем, мы знаем относительность всякой онтологической транскрипции
моментов  религиозного  и  мистического  опыта.  Абсолютизация  динамических
моментов духовного опыта в христианской онтологии и метафизике  может  стать
великой  неправдой  статики,  восставшей  против  вечной   правды   динамики
абсолютной духовной  жизни.  Динамическая  транскрипция  религиозного  опыта
должна иметь перевес над статической  транскрипцией  религиозной  онтологии.
Трансцендентизм есть неизбежный момент религиозного опыта, а  не  абсолютная
истина онтологии. Последняя тайна человеческая - рождение в  человеке  Бога.
Последняя тайна Божья - рождение в Боге  человека.  И  тайна  эта  -  единая
тайна. Ибо не только  человек  нуждается  в  Боге,  но  и  Бог  нуждается  в
человеке5. В этом - тайна Христова, тайна Богочеловека.
   В жизненном источнике этой книги и этой  религиозной  философии  заложено
совершенно исключительное, царственное  чувствование  человека,  религиозное
осознание Антропоса  как  божественного  Лика.  Доныне  религия,  мистика  и
философия были так нечеловечны и бесчеловечны и с имманентной  неизбежностью
вели к  безбожному  позитивизму.  В  германской  мистике  были  таинственные
зачинания исключительного сознания  человека,  нужды  Божьей  в  человеке  -
антропогонии как  продолжающейся  теогонии.  Эти  глубины  приоткрываются  у
Парацельса, у Я.Беме, у Ангелуса Силезиуса. И я чувствую с ними живую  связь
и опору в их зачинающих откровениях. Много писали оправданий Бога, теодицей.
Но наступает пора писать оправдание человека  -  антроподицею.  Быть  может,
антроподицея есть единственный путь к теодицее, единственный не изжитый и не
исчерпанный путь. Книга моя и есть опыт  антроподицеи  через  творчество.  В
мире  разлагается  и  кончается  религия  рода,  религия  материальная.  Все
материально-родовое,  ветхо-органическое  имеет  футуристически-технический,
механический  конец.  Зарождается   религия   человека.   Человеческий   род
перерождается в человечество.  Это  переход  в  иной  план  бытия  из  плана
материального. В этом кризисе рода и  материи  и  в  окончательном  рождении
человека и жизни духа - сущность нашей эпохи. Вся ориентировка жизни  должна
извне перейти вовнутрь. Все должно быть постигнуто как  мистерия  духа,  как
этапы  его  в  вечности  совершающегося  пути.  Все   внешнее,   предметное,
материальное  есть  лишь  символизация  свершающегося  в  глубине  духа,   в
Человеке.
   г. Москва. 1914 г. Февраль.
   ГЛАВА I. ФИЛОСОФИЯ КАК ТВОРЧЕСКИЙ АКТ
   Мечта новой  философии  -  стать  научной  или  наукообразной.  Никто  из
официальных философов не сомневается серьезно в верности и законности  этого
стремления во что бы то ни стало превратить философию в научную  дисциплину.
На этом сходятся позитивисты и метафизики, материалисты и критицисты. Кант и
Гегель, Конт и Спенсер, Коген и Риккерт, Вундт  и  Авенариус  -  все  хотят,
чтобы философия была наукой  или  наукообразной.  Философия  вечно  завидует
науке. Наука - предмет вечного вожделения философов. Философы не смеют  быть
самими собою, они хотят во  всем  походить  на  ученых,  во  всем  подражать
ученым. Философы верят в науку больше, чем в философию, сомневаются в себе и
в своем деле и сомнения эти возводят в принцип. Философы  верят  в  познание
лишь потому, что существует факт науки: по аналогии с наукой  готовы  верить
они и в философское познание. Это можно сказать не только про позитивистов и
критицистов, это вполне применимо  и  к  большой  части  метафизиков  нового
времени. И метафизика хочет стать наукой, походить во всем  на  науку,  хотя
это  мало  ей  удается.  Окончательное  освобождение  философии  от   всякой
зависимости современные  философы  понимают  как  окончательное  превращение
философии в особую науку.  Современное  сознание  одержимо  идеей  "научной"
философии, оно загипнотизировано навязчивой идеей  "научности"1.  Но  нет  в
этом ничего существенно нового: это лишь модернизированное выражение  старой
схоластической  идеи.  И  метафизическая  философия  по-своему  хотела  быть
научной и для своего времени казалась  и  условно  была  научной.  Декарт  и
Лейбниц - не менее научные философы, чем Коген  и  Гуссерль.  Когда  наивный
апологет научности Геккель пожелал создать  научный  монизм,  то  взял  себе
образцом старого метафизика Спинозу. Геометрический метод Спинозы был  таким
же стремлением к научности  в  философии,  как  и  трансцендентальный  метод

Размер файла: 768.99 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров