Заказ работы

Заказать
Каталог тем
Каталог бесплатных ресурсов

ФИЛОСОФИЯ СВОБОДЫ Бердяев Н.А.

РЕДИСЛОВИЕ
   Заглавие этой книги требует разъяснения. Философия  свободы  не  означает
здесь исследования проблемы свободы как одной из проблем философии,  свобода
не означает здесь  объекта.  Философия  свободы  значит  здесь  -  философия
свободных, философия, исходящая из свободы,  в  противоположность  философии
рабов, философии, исходящей из  необходимости,  свобода  означает  состояние
философствующего субъекта. Свободная философия есть  философия  религиозная,
философия интуитивная, философия сынов,  а  не  пасынков.  Путь  этой  книги
исходит из свободы в самом начале, а не приводит к  свободе  лишь  в  конце.
Свободу нельзя ни из чего вывести, в ней можно лишь изначально пребывать.  И
божественную истину нельзя вывести, она открывается  в  блеске  молнии,  она
целостно дана в откровении. Эта незыблемая, непоколебимая  вера  в  то,  что
истина  дана  в  мистическом  восприятии,  что  нельзя   двигаться,   нельзя
подниматься, не имея под собой твердыни божественного, не  имея  благодатной
помощи, будучи оставленным  и  покинутым,  от  вселенской  души  отрезанным,
определяет характер изложения этой книги. В ней сознательно проводится метод
исхождения, а не прихождения, исхождения из того, что  открылось,  увиделось
как свет, а не прихождения к тому, что еще  не  открылось,  не  увиделось  и
погружено в тьму. Путем этим шли  все  мыслители-мистики;  шел,  наприм<ер>,
близкий мне по духу Франц Баадер. Христианская философия, или теософия, этой
книги не претендует на "научность", но претендует на  истинность.  Претензия
эта оправдывается тем,  что  истина  не  мною  выдумана  и  открыта,  ибо  я
исповедую религию Христа. Научность не есть ни  единственный,  ни  последний
критерий истинности.
   В книге  этой,  думается  мне,  есть  внутреннее  единство  и  внутренняя
последовательность, хотя и нет  достаточного  внешнего  единства  и  внешней
последовательности. Отдельные части этой книги писались  в  разное  время  и
отрывками печатались в "Вопросах философии и психологии". Теперь отрывки эти
переработаны,  написаны  новые  части,  и  все  претворилось  в  книгу,   не
систематическую, но отражающую цельное религиозно-философское миросозерцание
и мирочувствие. Я был бы счастлив, если б книгой этой обострил в современном
сознании ряд жгучих  религиозно-философских  проблем,  особенно  в  сознании
людей, вступивших на путь религиозно-мистический. Ныне  не  время  созидания
систем, законченных и обоснованных. Ныне религиозная философия  должна  быть
выражением и творчеством жизни. Ныне парадоксальность философствования может
быть верным отражением антиномичности религиозной жизни.
   В основе "философии свободы" лежит деление на  два  типа  мироощущения  и
мироотношения - мистический и магический. Мистика пребывает в сфере свободы,
в  ней  -  трансцендентный  прорыв  из  необходимости  естества  в   свободу
божественной жизни. Магия еще пребывает в сфере необходимости, не выходит из
заколдованности естества. Путь магический во всех областях легко  становится
путем   человекобожеским.   Путь   же   мистический   должен   быть    путем
богочеловеческим. Философия свободы есть философия богочеловечества.
   Москва. Январь. 1911 года.
   ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
   ГЛАВА I. ФИЛОСОФИЯ И РЕЛИГИЯ
   В  новые  времена   иссякает   в   господствующем   сознании   творческое
дерзновение. Думают о чем-то, пишут о чем-то, но были времена, когда  думали
и писали что-то, когда было  то,  о  чем  теперь  вспоминают,  о  чем  пишут
исследования. Наша эпоха потому, быть может, так "научна", что наука говорит
о чем-то, а не что-то. Наука вообще, и частности  историческая  науки,  дает
превосходные исследования о религии, о мистике, о Пифагоре, например, или  о
бл. Августине. Но вот сам бл. Августин не был наукой, он был что-то,  то,  о
чем пишут научные исследования. Мало кто уже дерзает писать так, как  писали
прежде,  писать  что-то,  писать  свое,   свое   не   в   смысле   особенной
оригинальности, а в смысле непосредственного обнаружения жизни, как то  было
в творениях бл. Августина, в писаниях мистиков, в книгах прежних  философов.
Великие  учителя  Церкви   писали   что-то,   раскрывали   жизненные   тайны
христианства, а теперь имеют смелость писать лишь об учителях Церкви,  о  их
дерзновении.  Сами  не  дерзают  уже.  Теперь  пишут  исследования  о  былых
мистиках, о былых метафизиках, о  Платоне,  о  Скотте  Эригене,  о  Мейстере
Эккерте, о Якове Беме и о св. Терезе. А сама мистика, сама  метафизика,  сам
опыт религиозный? Не дерзают уже. Почтенно писать об  Эккерте,  о  Беме,  но
неприлично писать то, что писал Эккерт или Беме, так, как  Эккерт  или  Беме
писали. Мы стыдливо прячемся за исторические исследования о  чем-то,  боимся
науки, которая требует, чтобы говорили лишь о  чем-то.  Когда  обращаемся  к
прошлому, часто поражаемся творческому дерзновению наших предков: они дерзки
быть, мы же потеряли смелость быть. Мы дерзаем обнаружить лишь свое о чем-то
и не дерзаем быть чем-то. Нашу эпоху разъедает болезненная рефлексия, вечное
сомнение в себе, в своих правах на обладание истиной, принижает  нашу  эпоху
дряблость веры,  слабость  избрания,  не  осмеливаются  слишком  страстно  и
непоколебимо объясняться в любви к чему-то и к кому-то, мямлят,  колеблются,
боятся, оглядываются на себя и на соседей. Раздвоение  и  расслабление  воли
уничтожает возможность дерзновения. Духовная робость неизменно  сопровождает
слабость волевого избрания.
   Все эти печальные симптомы так  характерны  для  критических  эпох.  Лишь
органические  эпохи  имеют  дерзновение  в  вере,  в  любви,   в   избрании.
Критические  эпохи  по  преимуществу  -  о  чем-то,  органические  эпохи  по
преимуществу -  что-то.  Неизбежный  процесс  дифференциации  зашел  слишком
далеко,  и  на  всех  концах   культуры   зреет   потребность   в   процессе
интегрирующем, восстанавливающем органическую целостность. Великое  значение
Ницше для нашей эпохи в том и заключается, что он  с  неслыханной  дерзостью
решился сказать что-то;  он  нарушил  этикет  критической  эпохи,  пренебрег
приличиями научного века, был самой жизнью, криком  ее  глубин,  а  не  -  о
жизни. Прославленная научная добросовестность, научная  скромность,  научное
самоограничение нашей эпохи слишком часто бывает лишь  прикрытием  слабости,
робости, безволия в вере, в любви, нерешительности избрания.  Слишком  много
светских  приличий  и  условностей,  прикрывающих  внутреннюю  пустоту.  Нет
чего-то как сущности жизни, и  потому  считают  приличным  говорить  лишь  о
чем-то,  допускают  лишь  общеобязательную  науку   о   чем-то   в   царстве
безвольного, безлюбовного скептицизма, в  царстве  расслабленного  безверия.
Субъект и объект болезненно расщепились, и исчезло что-то - нумен,  осталось
лишь о чем-то - лишь феномен. Когда люди не имеют абсолютной,  непоколебимой
уверенности, то легче и лучше говорить и писать о чем-то,  а  не  что-то,  -
меньше ответственности.
   Могут сказать, что эпоха наша оскудела гениями и дарованиями и  потому  в
ней все больше о чем-то, чем что-то. Нужен  гений  или  огромный  творческий
дар, чтобы сказать что-то, сказать же о чем-то можно  и  при  гораздо  более
скромных дарованиях. Где, скажут,  в  нашу  эпоху  Платоны,  бл.  Августины,
Эккерты и им подобные? Выше своей головы  не  прыгнешь.  Я  думаю,  что  это
обычное рассуждение в корне ложно. Наша эпоха страдает волей к  бездарности,
волевым отвращением от гениальности и даровитости.  Эпохи  бывают  бездарны,
бедны  гениями  по  собственной  вине,  это  грех  людской,  а   не   слепая
случайность, обделившая данное время дарами свыше. И в нашу эпоху, как и  во
всякую, немало есть  дарований,  но  они  ложно  направлены,  они  чахнут  в
атмосфере воли к бездарности. Прав Вейнингер, когда говорит,  что  в  каждом
человеке заложено начало гениальности и каждый  может  быть  в  иные  минуты
жизни гениальным. Должна быть воля к гениальности, а ее-то и нет.  Да  и  не
только гении и дарования, не только бл. Августины, Я.Беме  и  Платоны  могут
сказать что-то. Речь идет о качестве жизни, о направлении нуменальной  воли,
а не о количестве даровитости, не о великих только людях. Был бл.  Августин,
но ведь возможно то же нуменальное направление, что и у бл. Августина, то же
качество  жизни  и  без  его  гениальности.   Лучше   быть   третьестепенным
Августином,   рядовым   творцом   духа   "чего-то",    чем    первостепенным
провозвестником духа "о чем-то". Это не право, не привилегия, а обязанность.
Человек обязан быть дерзновенным, дерзновением воли стяжает  он  благодатные
дары Духа. Когда он будет не один, когда Дух будет жить в нем, тогда отпадет
человечески самолюбивый и суетный вопрос о размерах дарований. Человек имеет
не право, а обязанность быть глашатаем высшей полноты истины, т.е.  говорить
он прежде всего должен что-то, а не только о чем-то. Дерзновение  же  дается
лишь верой. Хомяков хорошо говорит о своей  властной  уверенности,  о  своем
дерзновении, о своем непомерном притязании: "этим правом, этой  силой,  этой
властью обязан я только счастью быть сыном Церкви,  а  вовсе  не  какой-либо
личной моей силе. Говорю  это  смело  и  не  без  гордости,  ибо  неприлично
относиться смиренно к тому, что  дает  Церковь"2.  Церковь  делает  человека
гениальным, обладателем Духа. И ложное смирение и самоограничение есть  лишь
слабость церковного самосознания и самочувствия. Все, что  я  скажу  в  этой
книге, будет дерзающей  попыткой  сказать  "что-то",  а  не  "о  чем-то",  и
дерзость свою я оправдываю так же, как оправдывал ее Хомяков. Я не  чувствую
себя покинутым в познании бытия,  и  гносеология  моя  не  есть  гносеология
покинутости. Этим определяется и  мой  взгляд  на  соотношение  философии  и
религии.
   Все   признают,   что   философия   переживает   тяжелый   кризис,    что
философствующая мысль зашла в  тупик,  что  для  философии  наступила  эпоха
эпигонства и упадка, что творчество философское иссякает. А  наряду  с  этим
возрождается интерес  к  философским  проблемам,  с  новой  силой  ощущается
потребность в философском пересмотре основ миросозерцания,  вновь  беспокоит
вековечно-метафизическое. И почти нельзя уже встретить людей, которые верили
бы в философию так, как верили в Греции, как верили в Германии  в  эпоху  ее
философского  расцвета.  Вера  в  философию  подорвана.  Последним  подлинно
верующим был Гегель, быть  может,  величайший  из  философов  в  собственном
смысле этого слова. В гегельянстве  философия  дошла  до  самообожествления,
гегельянство -  невиданная  гордыня  отвлеченного  философствующего  разума.
Гегель был величайшим и последним из гностиков-рационалистов. Вместо  живого
Бога поклонился Гегель  своему  философскому  гнозису,  отвлеченному  своему
разуму. И после того как философия была превращена Гегелем в идол, философия
была свергнута, она пала так низко, как не  падала  еще  никогда  в  истории
человеческого самосознания. Материализм был Немезидой  гегельянства,  Божьей
карой за грех идолосотворения и  идолопоклонения.  Потом  пошел  позитивизм,
смягчивший грубости, крайности и нелепости  материализма.  Потом  в  той  же
классической философской стране Европы раздался клич "назад к  Канту",  и  в
разных формах неокантианства произошло как бы возрождение философской мысли.
Германец опять зафилософствовал, стал  писать  бесконечные  гносеологические
трактаты, дошел в этом деле до большой утонченности. Но пафос философии был,
по-видимому, безвозвратно утерян, философского эроса нет уже  в  современном
неокантианстве. Движение это явно носит  печать  эпигонства  и  упадочности.
Утерян центр, все раздробилось.  Некоторые  переходят  от  неокантианства  к
неофихтеанству.   Намечается   возможность   и   дальнейшего   движения    к
неогегельянству. Но философская  мысль  этим  путем  не  движется  творчески
вперед, не выходит из тупика. Неофихтеанство и неогегельянство  легко  может
опять перейти в неоматериализм и неопозитивизм, и так  до  бесконечности.  В
конце  концов  все  возможные  типы  и  комбинации  философской  мысли   уже
испробованы и гениально  были  выражены.  Нового  почти  ничего  нельзя  уже
выдумать. Нужно  выйти  из  круга,  а  для  этого  необходимо  сознать,  что
происходит не только философский кризис, каких немало было в истории  мысли,
а кризис  философии,  т.е.  в  корне  подвергается  сомнению  возможность  и
правомерность отвлеченной рационалистической философии.
   В чем же сущность этого  кризиса?  Вся  новейшая  философия  -  последний
результат всей новой философии  -  ясно  обнаружила  роковое  свое  бессилие
познать  бытие,  соединить  с  бытием  познающего  субъекта.  Даже   больше:
философия эта пришла к упразднению бытия, к меонизму3, повергла познающего в
царство призраков.  Критическая  гносеология  начала  проверять  компетенцию
познания и пришла к тому заключению, что  познание  не  компетентно  связать
познающего с объектом познания, с бытием.  Реалистическое  чувство  бытия  и
реалистическое отношение к  бытию  -  утерянный  рай.  И  нет,  по-видимому,
философских путей к возвращению в этот рай. Кант оставил познающего с  самим
собою,   гениально   формулировал   его   оторванность    от    бытия,    от
действительности, от реальности и  искал  спасения  в  практическом  разуме.
Критическая гносеология радикально уже отрицает изначальную цель познания  -
соединение познающего с бытием, конструирует познание вне реального, живого,
внутреннего отношения познающего субъекта к познаваемому объекту.  Познающий
издревле хотел разгадать загадку бытия, проникнуть  в  тайну  наиреальнейшей
действительности, а на вершине философской мысли цель  познающего  оказалась
упраздненной. Познание перестало быть браком, у познающего  отняли  невесту.
Критерий истины стали  искать  внутри  самого  познающего  субъекта,  в  его
отношении  к  себе,  а  не  к  бытию.  Познание  у  современных  гносеологов
превратилось в паразита,  который  ведет  самодовлеющее  существование.  Так
кончилось блуждание по пустыням отвлеченной мысли, такова кара  отвлеченного
рационализма,  давно  уже  допущенного  и  теперь  лишь   выявляющего   свои
результаты.  Болезнь  современной  философии  -  болезнь  питания.   Утеряны
источники питания, и  потому  философская  мысль  стала  худосочной,  потому
бессильна  она  соединиться  с  тайной  бытия,  с  вековечной  целью   своих
стремлений. Философская мысль не может питаться из себя, т.е. не может  быть
отвлеченной, самодовлеющей. Не может она  питаться  и  одной  наукой.  Да  и
зависимость от науки знаменует  собой  потерю  самостоятельности  философии.
Выход из кризиса философии есть отыскание питания, воссоединение с  истоками
и  корнями.  Древо  познания  начинает  увядать  и  покрывается  паразитами.
Современная  гносеология  губит   древо   познания,   отягчает   его   своим
паразитарным существованием. И радикальна сейчас не гносеологическая критика
философии, ее задач  и  ее  компетенции,  а  критика  религиозная,  воистину
предшествующая всякому философскому познанию и воистину  главенствующая  над
ним.
   Древнее питание философии  было  питание  религиозное.  Философия,  да  и
всякое познание, была функцией жизни, а жизнь была  органически  религиозна.
На религиозном  питании,  на  органической  связи  с  народной  жизнью  была
основана  философская  мудрость  Гераклита  и   Пифагора.   Вот   почему   в
досократовской философии было так  много  здорового  реализма,  был  хороший
примитивизм, чувствовался запах  земли.  И  мудрость  божественного  Платона
связана, быть может,  с  посвящением  в  Элевзинские  мистерии.  У  учителей
церкви, у средневековых мистиков была посвященность  в  тайны  христианства,
было приобщение к таинственным реальностям.  Без  посвящения  в  религиозные
тайны  и  без  приобщения  к  религиозным  таинствам  нет  питания;   знание
становится худосочным и отвлеченным, порывает  с  живым  бытием.  Вся  новая
философия, начиная с Декарта и кончая неокантианцами, отрицает необходимость
посвящения и приобщения для стяжания знания, гнозиса, и потому тайны бытия и
таинства  жизни  для  философии  закрываются.   Философия   перестала   быть
сакраментальной, как была в древности и  в  средние  века,  она  подверглась
обмирщанию и стала философией полицейской, неблагодатной. Гениальный образец
чисто полицейской философии дал Кант4.  Полицейская  философия  имеет  некую
связь  с  полицейским  государством,  с  обществом  секуляризированн

Размер файла: 574.95 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров