Заказ работы

Заказать
Каталог тем
Каталог бесплатных ресурсов

Три провокатора. Л. Шейнин

Моя следственная судьба столкнула меня с  тремя крупными  провокаторами

царской охранки: злым гением "Народной воли" Иваном Окладским, проработавшим

в охранке тридцать семь лет; знаменитой  Дамой Туз - Серебряковой, служившей

секретным агентом в московской охранке более четверти века, любимицей самого

Зубатова;  и, наконец,  с  резидентом  охранки  в Балтийском флоте  Кириллом

Лавриненко, провалившим  в  1906  году революционное  восстание на  крейсере

"Память Азова", после чего девяносто с лишним матросов были преданы военному

суду и семнадцать из них казнены.

     К расследованию  дел  Окладского  и  Серебряковой  я  непосредственного

отношения не  имел, но в тот период, когда они были  разоблачены, я уже  был

начинающим  следователем; не раз присутствовал  при их  допросах и, наконец,

был на судебных процессах обоих.

     Что же касается Лавриненко, то следствие по его делу я вел лично весною

1928 года, будучи тогда старшим следователем Ленинградского областного суда.

     Об этих трех делах я и хочу рассказать по порядку.

 

 

ЗЛОЙ ГЕНИЙ "НАРОДНОЙ ВОЛИ"

 

     Летом 1924  года  я находился в командировке  в  Ленинграде и работал в

помещении следственной части Ленинградского губсуда, на Фонтанке. Однажды ко

мне в кабинет вошел старший  следователь  Ленинградского губсуда Игельстром,

высокий,  чуть  сутулый, очень  живой  человек  с тонкими чертами подвижного

продолговатого милого лица и веселыми синими глазами, и сказал:

     - Дорогой  Лев Романович (мы успели  с  ним  подружиться),  если вы  не

слишком заняты, то я могу вам показать одного любопытного обвиняемого.

     - О ком, собственно, идет речь? - спросил я.

     -  Речь,  прежде всего,  идет  о  временах  весьма  давних,  -  ответил

Игельстром. - Я  теперь погружен с головой  в историю "Народной  воли", злым

гением которой  был некий Иван Окладский  - бывший соратник Желябова,  затем

ставший провокатором. Так вот речь идет как раз о нем...

     Я  встрепенулся.  История  "Народной  воли",  вписавшей  столько  ярких

страниц  в книгу русского революционного  движения, всегда  меня занимала. А

тут представляется возможность увидеть крупного провокатора!.. Я сразу пошел

в кабинет Игельстрома.

     Там,  перед   письменным  столом   Игельстрома,   сидел,   задумавшись,

благообразный старичок с  аккуратно причесанной бородкой и  глубоко сидящими

маленькими  колючими  глазками.  Он  встал  при   нашем  появлении  и  очень

внимательно посмотрел на меня, которого видел впервые.

     Это и был Окладский, он же Иванов, он же Петровский, он же Александров,

он же  Техник.  За  его  спиною стоял конвоир  - молодой,  стройный парень с

румяным, почти детским лицом и кимовским значком на гимнастерке.

     - Итак, вернемся к нашей беседе, - начал Игельстром, сев  за свой стол.

- Вы продолжаете писать свои показания?

     -  Так точно,  - ответил  Окладский,  искательно и  чуть подобострастно

заглядывая прямо в  глаза  Игельстрому. - Пишу, можно сказать, по мере сил и

преклонных лет своих... Дело идет.

     - Хорошо, -  произнес Игельстром. -  Но вот я прочел первую часть ваших

"воспоминаний", как вам угодно было их назвать, и могу как читатель выразить

некоторые, так сказать, претензии...

     -  Весьма  благодарствую,  - ответил Окладский. - Но сами знаете, я  из

рабочих, лицеев не кончал, так что в смысле стиля и прочего...

     - Ну,  во-первых, дело не в стиле, а совсем  в другом.  Во-вторых, я на

вашем месте  так  не  подчеркивал бы свое пролетарское происхождение. Вот вы

сами пишете:  "Отец  мой  крестьянин  деревни  Оклад,  Новоржевского  уезда,

приписался  к мещанскому обществу  города, вследствие чего и получил фамилию

Окладский, затем занялся мелочной торговлей". Это так?

     - Так точно. Я писал.

     - Вы пишете далее, что родились в  тысяча восемьсот пятьдесят четвертом

году. Значит, отец тогда уже был торговцем.

     - Был. Не скрываю.

     - Похвально, что не  скрываете. Но прискорбно, что вы скрываете другие,

гораздо более важные обстоятельства...

     -  Возможно,  что  и  запамятовал  по  причине,  преклонных  лет своих,

гражданин следователь. Память у меня совсем отшибло...

     -  Разве? В  своих  "воспоминаниях"  вы называете  сотни фамилий,  дат,

адресов.  Вы  напрасно  жалуетесь на  память.  Она изменяет вам  лишь в  тех

случаях, когда вам не хочется или, может быть,  неприятно вспоминать. Не так

ли?

     - Я только первое время не  признавался и говорил, что я не Окладский и

им никогда не был. Но как только мне  предъявили мои фотографии и моей рукой

писанные  рапорта в охранку,  я сразу  сказал; "Хватит! Больше обманывать не

буду..." Так?

     -  Да,  сказали  вы  так. Но поступаете  не  совсем  так,  -  улыбнулся

Игельстром. -  Разумеется, как обвиняемый, вы можете писать все, что хотите,

и  это ваше  право. Но  я,  как следователь,  ведущий ваше дело,  буду,  вас

изобличать в тех случаях когда  вы будете пытаться скрыть истину,  и  это не

только мое право, но и моя обязанность. Вам это ясно, Окладский?

     -  Чего ж яснее!..  -  хмуро произнес  Окладский: -  Так,  например, вы

пишете, что Столыпин в своем рапорте царю, в котором он хлопотал о даровании

вам  звания  потомственного  почетного  гражданина  за  ваши "исключительные

заслуги в деле политического сыска", будто бы преувеличил эти заслуги...

     - Да, сильно приукрасил его высокопревосходительство...

     - Не  можете объяснить, из каких побуждений  Столыпин вас  так,  как вы

говорите, приукрасил? Может быть, он вас очень любил?

     - Да его я почти не знал... Так, видел раза два, может быть, три...

     - Полюбить  можно  и с первого взгляда.  Особенно человека, приносящего

большую пользу...

     - Он мне в любви не объяснялся.

     - А вы ему?

     - Тоже не приходилось.

     -  Зачем же Столыпину нужно  было  преувеличивать  ваши  заслуги  царю?

Зачем?..

     - Не  берусь за  него объяснять... Может, хотел  показать, какие у него

старательные осведомители работают... Оно ведь тоже лестно...

     -  В  таком случае обратимся к фактам  и документам. Сейчас вы увидите,

что Столыпин нисколько не преувеличивал ваших заслуг...

     И  Игельстром   очень  последовательно  начал   предъявлять  Окладскому

донесения и  рапорты, предписания и "всеподданнейшие  доклады", всевозможные

"меморандумы" и шифрованные телеграммы, секретные запросы и ответы.

     Окладский, надев очки, очень внимательно их читал, разглядывал подписи,

рассматривал  эти пожелтевшие от времени документы,  раскрывающие -  год  за

годом,  предательство за предательством  -  весь его  долгий  провокаторский

путь. Вначале он владел  собою  и был относительно спокоен. Но  каждый новый

документ  наносил удар  по этому  спокойствию.  Видимо,  он в  глубине  души

надеялся, что не все  его  преступления отображены в архивах  охранки или не

все архивы попали в руки Игельстрома. Теперь он убеждался в обратном.

     Я  был  молчаливым  свидетелем этого допроса,  в  котором  раскрывалась

психология обеих сторон - и  следователя и  обвиняемого. Игельстром, ни разу

не повысив голоса, очень корректно, но настойчиво изобличал Окладского и, не

давая ему  опомниться,  обрушивал на него документ за  документом, улику  за

уликой.  Подготовленность следователя была  разительна. Он наизусть, ни разу

не сбившись,  сыпал  датами,  именами, справками,  тут  же  подкрепляя  свои

заявления  подлинными  документами.  При  этом  следователь  часто  вставлял

всякого  рода  побочные  замечания   и  называл  детали,  показывавшие,  как

основательно он изучил эпоху и исторические события.

     И это поражало обвиняемого не меньше, а может быть, и больше, чем самые

документы. Несколько раз в  глазах Окладского вспыхивали искры неподдельного

удивления, и один раз он даже сказал:

     - Однако и память же у вас... Ай-ай-ай...

     И  он  сокрушенно  покачал  головой.  В  этом  деле,  где  шла  речь  о

преступлениях  длительных, совершавшихся на протяжении  тридцати  семи  лет,

связанных со множеством фамилий, фактов, революционных  организаций и групп,

со множеством фамилий директоров  департамента полиции и чиновников охранки,

менявшихся за эти годы, поразительная память следователя играла особую роль.

     Вот почему Окладский, убедившись,  что  он  имеет  дело с очень сильным

противником  в лице Игельстрома  и что тот имеет мощных  "немых" союзников в

лице подлинных архивных документов, начал сдаваться. Он постепенно багровел,

стал  заикаться, часто пил воду, сбивался в ответах. Его самообладание таяло

на глазах.



Размер файла: 119.38 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров