Заказ работы

Заказать
Каталог тем
Каталог бесплатных ресурсов

Пересечения. Ю. Семенов

Неторопливым, вальяжным, а потому начальственным жестом Назаров

пригласил Писарева к длинному, отполированному до зеркальности столу

совещаний, поднялся со своего рабочего места, сел напротив, сдержанно

улыбнулся, отчего его сильное лицо со следами загара сделалось еще более

литым, собранным, и спросил:

   - Что будем пить? Чай? Или попросить кофе?

   - Если позволите, кофе.

   - Я-то позволю, а вот как доктора?

   - На сердце пока не жалуюсь.

   - Вам сколько?

   - Сорок восемь.

   - Не возраст, конечно, но уж пора начинать серьезно думать о здоровье.

   - Как начнешь думать, -улыбнулся Писарев, чувствуя, как проходит

скованность, охватившая его, только он переступил порог этого большого, в

деревянных панелях кабинета заместителя начальника главка, - так

непременно заболеешь.

   - И то верно, - так же улыбчиво согласился Назаров и нажал кнопку,

вмонтированную в этот блестящий стол рядом с телефонным аппаратом.

   Вошла секретарь с блокнотиком в руках; Назаров покачал головой:

   - Нет, писать сейчас ничего не будем. А вот не могли бы вы сварить кофе?

   Заслуженный артист, - он кивнул на Писарева, - от чая наотрез

отказался. Если у нас остался зеленый, узбекский, - заварите мне чашку,

пожалуйста, только не крепко, чтоб сердце не молотило; эскулапы требуют

соблюдать режим, - пояснил Назаров и, сцепив сильные пальцы, придвинулся к

Писареву, опершись локтями о стол.

   "И как локти; не покатятся? - успел подумать Писарев. - Стол словно

каток".

   ...Он всегда с почтением относился к тем, кто умел кататься на коньках.

Отец как-то привел его в парк культуры; это было в последнюю предвоенную

зиму; гремела музыка: "Утомленное солнце нежно с морем прощалось"; юноши и

девушки в байковых курточках и модных тогда очень широких шароварах

катались по льду; звук, который издавали коньки, соприкасаясь со льдом,

был хирургическим, жестким.

   В раздевалке отец посадил его в кресло, привернул коньки ремнями к

ботинкам и сказал:

   - Сейчас я надену свои, серебряные, и научу тебя кататься.

   Сане Писареву было тогда восемь лет, а отцу тридцать два, и он казался

ему очень старым, но самым красивым и умным; он очень жалел отца, особенно

после того, как папу сняли из-за брата Лени с работы и ему пришлось

перейти слесарем в автобазу редакции "Известий".

   - Ну, пошли, сына, -сказал отец, забросив на плечо свои ботинки,

связанные тесемочками. - Давай руку.

   Саня поднялся, хотел было протянуть отцу руку, но нога его

подвернулась, и он, не удержавшись, упал, больно ударившись локтем об урну.

   - Не беда, - сказал отец, подняв его легко и сильно, - я ушибся о

камень, это к завтрему все заживет.

   - Я об урну, какой же там камень?

   - Тоже верно, - легко согласился отец; он всегда легко соглашался с

Саней; когда мог, говорил "да"; только три раза в жизни он сказал сыну

"нет", и мальчик запомнил эти "нет" на всю жизнь. Особенно одно. Он часто

слышал, как сестра отца говорила бабушке: "Лене уж ничего не поможет, его

не восстановят, а Игорь (так звали отца) губит и свою жизнь, и жизнь

Саньки! Неужели так трудно написать десять слов, отмежеваться от Лени, -

он и так подвел всех нас под монастырь, - и все вернется на круги своя,

Игоря зачислят в институт, тебе не надо будет считать копейки, чтобы

дотянуть до получки... Саньку и в лагерь-то не взяли из-за его упрямства!"

   "Папа, - сказал Санька перед сном, когда отец сел к нему на диван и

приготовился сочинять сказку на ночь, - напиши, чтоб меня взяли в лагерь".

   "Нет".

   "Почему?"

   "А что я должен написать"? - после долгой паузы поинтересовался отец.

   "Десять слов".

   "Какие это должны быть слова, ты знаешь?"

   "Нет".

   "Если бы тебе сказали, что твоя мама - воровка, что она уносит из своей

библиотеки книги к нам в дом, а ты знаешь, что это неправда, но тебе

говорят:

   "Напиши, что она берет книги, и ты поедешь в пионерлагерь "Махру" - ты

бы написал?"

   "Нет".

   "Молодец. Никогда нельзя писать неправду. Говорить, впрочем, тоже.

Иногда, однако, случается, соврет человек, стыдно, конечно, но можно

простить, если он не со зла это сделал. А вот если он пишет осознанную

неправду, тогда он хуже Бармалея и Барабаса. Тогда он просто-напросто...

гадюка".

   "Как змея?"

   "Как змея".

   "Живая или мертвая?"

   "Живая".

   "С жалом?"

   Отец высунул язык и сказал: "Вот с таким!"

   Санька долго смеялся, а отец гладил его по лицу, и глаза его стали

отчего-то очень большими, почти без зрачков.

   "Запомни, сына, - сказал он, закончив сказку, - легче всего сказать

"да", только есть у нас пословица: "Доброта хуже воровства". Это долго

объяснять, но ты это запомни, как дважды два, - сгодится, когда вырастешь.

Очень трудно говорить "нет"; станут обвинять: "упрямый", "своенравный",

обижать станут и обижаться, но если ты знаешь, что прав, иди на все, но

ответь "нет". Пройдет время, и незнакомые люди скажут тебе за это спасибо.

Большая подлость всегда начинается с маленькой, безобидной лжи".

   ...Второй раз отец сказал "нет", когда Саня попросил заступиться: его

лупили Беркут из второго подъезда и Гога, сосед по парте.

   "Почему?" - спросил сын.

   "Потому что ты сам должен уметь давать сдачи".

   "Но они ж сильней меня!"

   "Ну и прекрасно! Неужели ты станешь драться с теми, кто тебя слабее?

Это не драка, а избиение. Если они сильней и тем не менее бьют вдвоем,

значит, они трусы. А с трусами расправляются. И не бойся синяков: они

проходят. А вот ощущение собственной слабости, страх, неуверенность не

пройдут никогда, и ты сделаешься несчастным маленьким мышонком, а не

человеком".

   ...Отец тогда, в парке Горького, вывел Саньку на лед, но мальчик никак

не мог стоять на коньках; он то и дело падал, ноги тряслись, разъезжались,

отец хохотал, показывал, как надо кататься, расслабив тело. Санька

попробовал и снова растянулся, набив себе шишку на лбу. Это было до того

обидно, что он заплакал, а отец все равно весело смеялся, и этого Санька

не мог перенести: "Какой же ты, папа, жестокий!" И пополз по льду, а мимо

него проносились конькобежцы, и звук металла, режущего лед, был

хирургически страшным и близким.

   Отец поднял его на руки, стал целовать, и снова глаза его сделались

какими-то по-особенному большими, и Санька, уткнувшись носом ему в шею,

прошептал: "Вы все умеете скользить, а я так и останусь на всю жизнь

неуклюжим".

   И остался. Но с тех пор сохранил какое-то особенное,

испуганно-восторженное отношение к конькобежцам, даже все соревнования

посещал, силясь понять тайну устойчивости человека на ледяном зеркале.

   - Я думаю, Александр Игоревич, - заговорил Назаров, - что разговор наш

будет посвящен тому, что вы в своем письме обозначили "генеральной темой".

Письмо ваше ставит интересный вопрос, но кое в чем вы перегибаете палку:

излишний максимализм в век культурной и научно-технической революции

чреват... как бы точнее определить... неоправданным риском, что ли...



Размер файла: 133.56 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров