Заказ работы

Заказать
Каталог тем
Каталог бесплатных ресурсов

Человек из тоннеля. Э. Ростовцев

     Сознание возвращалось как бы  нехотя  -  издалека,  одним  и  тем  же

назойливым эпизодом...

     Тоннель был набит темнотой, грохотом, паровозной гарью. Свет в вагоне

не зажигали, и мальчик не отходил от матери.  Ему  было  страшно:  темнота

давила на  виски,  тряский  пол  уходил  из-под  ног,  грохот  колес  рвал

барабанные перепонки. И от этого нельзя было спастись - бежать,  укрыться.

Мальчик чувствовал себя беспомощным, жалким. Он  цеплялся  за  долгополый,

выскальзывающий из рук халат матери и негромко хныкал, потому что  плакать

во весь голос ему было стыдно, а  не  плакать  он  не  мог.  Мать  ласково

гладила его и говорила неуверенно - ей тоже было не по себе:

     - Взрослый парень, осенью уже в  школу  пойдешь.  Тоннеля  испугался,

чудик-лохматик! Закрой глазки и считай до ста.

     Тычась мокрым от слез лицом в шелк халата, он считал до  ста,  и  еще

раз до ста, но темнота и грохот не отступали. Холодея от ужаса, он  думал,

что произошло непоправимое - они въехали в  тоннель,  который  никогда  не

кончится. Мальчик готовился к самому худшему,  и  оно  не  заставило  себя

ждать. Вагон резко качнуло, он  накренился,  послышался  скрежет  металла,

звон разбитых стекол, истошные  крики  пассажиров.  Мальчика  отбросило  в

сторону, затем назад, он больно ударился обо  что-то  спиной  и  затылком;

шелк халата выскользнул из рук, мать исчезла. Время  остановилось,  словно

обессилев в своем беге, и мальчик не мог сказать, как  долго  продолжалось

это оцепенение - минуту или больше. Стихли  грохот,  скрежет,  тряска.  Но

осталась   темнота.   Нежданно   умолкшая,   пугающая    своей    немотой,

неизвестностью.

     Это было все, что он помнил.

     Тоннель  окончился  неожиданно,  вдруг.  Свет  не  ослепил  -  удивил

прозрачностью, легкостью. Эта легкость тут же передалась  мальчику,  всему

его телу. Казалось, бесшумная волна, теплая и  ласковая,  бережно  подняла

его на свой гребень, понесла куда-то. Он закрыл глаза, но ощущения света и

легкости остались. Порой кружилась голова, и он  не  мог  сообразить,  где

верх, где низ, кто подходит к нему,  что  говорит.  Но  свет  не  исчезал,

обступал его со всех сторон, пробивался сквозь веки, оконные шторы,  двери

больничной палаты. Это успокаивало: тоннель, темнота остались позади, и он

верил, что теперь все будет хорошо...

     - Боюсь, Лилечка, что вы принимаете желаемое за  действительность.  Я

не вижу здесь улучшения.

     - Утром он улыбался.

     - Улыбаются и идиоты. Причем, заметьте - куда чаще, чем мы с вами.  У

них ведь нет никаких проблем!

     - Думаете, он не выйдет из этого состояния?

     - Из этого выйдет, но неизвестно, в какое  войдет:  такие  травмы  не

проходят бесследно.

     - Это ужасно! Когда  утром  он  улыбнулся,  кивнул,  я  обрадовалась,

решила, что наконец-то он пришел в себя. У него такая  приятная  улыбка...

Василий Романович, есть хоть какая-то надежда?

     - У кого: у меня, у вас?

     - У него.

     - Сейчас он находится по ту сторону надежд. И кто знает, хуже это или

лучше для него.

     - Не понимаю, как вы можете говорить так!

     - Видите ли, дорогая,  в  нашей  профессии  следует  отправляться  не

только от объективного, но и непременно  учитывать  субъективные  факторы.

Когда человеку проламывают  голову,  мы,  естественно,  жалеем  его.  Иных

эмоций этот, в  любом  аспекте  прискорбный  факт,  не  вызывает.  Но  вот

выясняется, что кроме нас, да еще двух-трех сугубо официальных лиц,  никто

не  беспокоится  о  нашем  больном  в  течение  довольно  продолжительного

времени. Не беспокоится и даже не интересуется его судьбой. И это при том,

что речь идет  о  молодом  и,  как  вы  успели  заметить,  привлекательном

человеке. Невольно  возникает  вопрос,  почему?  Почему  родные,  близкие,

соседи,  каковые  имеются  даже  у  последнего  забулдыги,   столь   легко

отмежевались от  этого  субъекта?  А  может,  не  просто  легко,  но  и  с

облегчением?

     - Чепуха!.. Извините, Василий Романович, но мы  не  имеем  права  так

думать. Я уверена, что он приезжий, и поэтому родные  не  знают,  где  его

искать.

     - Когда вы уезжаете в  другой  город,  разве  не  сообщаете  об  этом

матери, подругам?

     - Тут  могли  быть  исключительные  обстоятельства.  Я  слышала,  что

работники милиции, которые приходили сюда, говорили об этом.

     - Работникам милиции, конечно, видней.  Но  когда  сопоставляешь  эти

факты, то опять-таки  невольно  приходишь  к  выводу,  что  жалеть  нашего

больного надобно с оглядкой. Полагаю, вам будет не лишним запомнить это.

     - Простите, Василий Романович, но я не умею жалеть с оглядкой!

 

 

     ...Вначале он увидел глаза. Большие, широко распахнутые, светлые.  Он

не сразу определил их цвет: то ли голубые, то ли серые.  Но  то,  что  они

участливы, доброжелательны, по-детски непосредственны, отметил тут  же.  И

только затем обратил внимание на маленький вздернутый нос,  сосредоточенно

сжатые  губы,  родинку-кляксу  на  четко  обрисованной  скуле,   обтянутой

блекло-золотистой кожей, на выбившуюся  из-под  белой  шапочки  каштановую

прядку. "Лилечка" - понял он. Это имя, журчащее словно ручеек, как  нельзя

лучше подходило девушке. О том, что она медсестра, догадался еще до  того,

как открыл глаза: ее голос, звонкий, как  мартовская  капель,  был  сродни

свету, вырвавшему его из темноты. Захотелось коснуться губами  родинки  на

ее щеке, каштановой прядки и этих удивительных светло-серых  глаз.  Но  он

тотчас устыдился своего желания - девушка могла неправильно понять его...

     - Василий Романович, он открыл глаза! Смотрит! И вполне осмысленно! -

Лицо Лилечки отразило чуть ли не всю гамму чувств:  радость,  любопытство,

надежду, нетерпение.

     - Вы полагаете? Что ж, это легко проверить. Добрый день, больной! Как

себя чувствуете? Понимаете, что я говорю? Если трудно  ответить,  опустите

веки.

     Скошенный к затылку лоб. Большой  крючковатый  нос.  Толстые  губы  с

обиженно опущенными уголками.  Выпуклые  немигающие  глаза.  Окунь,  да  и

только! Впрочем, у окуня нет седины на висках...

     - Понимаю... Здравствуйте, доктор. Чувствую себя хорошо.

     - Вот даже как? Но это превосходно! Признаться, не ожидал. -  Толстые

губы расплываются в широкой лягушачьей улыбке. - Узнали меня?



Размер файла: 251.26 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров