Заказ работы

Заказать
Каталог тем

Самые новые

Значок файла Зимняя И.А. КЛЮЧЕВЫЕ КОМПЕТЕНТНОСТИ как результативно-целевая основа компетентностного подхода в образовании (3)
(Статьи)

Значок файла Кашкин В.Б. Введение в теорию коммуникации: Учеб. пособие. – Воронеж: Изд-во ВГТУ, 2000. – 175 с. (4)
(Книги)

Значок файла ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ КОМПЕТЕНТНОСТНОГО ПОДХОДА: НОВЫЕ СТАНДАРТЫ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ (4)
(Статьи)

Значок файла Клуб общения как форма развития коммуникативной компетенции в школе I вида (10)
(Рефераты)

Значок файла П.П. Гайденко. ИСТОРИЯ ГРЕЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ В ЕЕ СВЯЗИ С НАУКОЙ (11)
(Статьи)

Значок файла Второй Российский культурологический конгресс с международным участием «Культурное многообразие: от прошлого к будущему»: Программа. Тезисы докладов и сообщений. — Санкт-Петербург: ЭЙДОС, АСТЕРИОН, 2008. — 560 с. (12)
(Статьи)

Значок файла М.В. СОКОЛОВА Историческая память в контексте междисциплинарных исследований (13)
(Статьи)

Каталог бесплатных ресурсов

Рассказы. Е. И. Носов

Весна сорок пятого застала нас в подмосковном городке Серпухове.

 Наш эшелон, собранный из  товарных теплушек, проплутав  около недели по

заснеженным пространствам  России, наконец  февральской вьюжной ночью  нашел

себе  пристанище  в серпуховском  тупике.  В  последний  раз  вдоль  состава

пробежал  морозный  звон  буферов,  будто  в  поезде везли  битую стеклянную

посуду, эшелон  замер,  и стало слышно, как  в  дощатую стенку  вагона сечет

сухой снежной крупой. Вслед за нетерпеливым озябшим путейским свистком сразу

же  началась разгрузка.  Нас  выносили прямо  в нижнем белье,  накрыв сверху

одеялами,  складывали  в  грузовики,  гулко  хлопавшие  на  ветру промерзлым

брезентом, и увозили куда-то по темным ночным улицам.

 После  сырых  блиндажей,  где от  каждого  вздрога  земли сквозь накаты

сыпался  песок,  хрустевший  на  зубах   и  в  винтовочных  затворах,  после

землисто-серого  белья,  которое  мы, если  выпадало  затишье, проваривали в

бочках из-под  солярки, после  слякотных дорог наступления и липкой  хляби в

непросыхающих сапогах,- после всего, что там было,  эта госпитальная белизна

и тишина показались нам чем-то  неправдоподобным. Мы заново  приучались есть

из  тарелок, держать в руках вилки, удивлялись забытому  вкусу белого хлеба,

привыкали к простыням и райской  мягкости  панцирных кроватей.  Несмотря  на

раны,  первое  время  мы  испытывали  какую-то  разнеженную,  умиротворенную

невесомость.

 Но шли  дни, мы обвыклись, и  постепенно вся  эта  лазаретная белизна и

наша недвижность начали угнетать,  а под  конец сделались  невыносимыми. Два

окна второго этажа, из которых нам, лежачим, были видны  одни только макушки

голых деревьев да временами белое мельтешение снега двенадцать белых коек и

шесть белых  тумбочек  белые  гипсы  белые бинты,  белые халаты  сестер  и

врачей, и этот белый, постоянно висевший над  головой потолок,  изученный до

последней трещинки...  Белое, белое, белое... Какое-то изнуряющее, цинготное

состояние  одолевало от этой белизны И так  изо дня  в день: конец  февраля,

март, апрель...

 Впрочем, гипсы,  в которые мы  были  закованы всяк на  свой манер,  уже

давно утратили свою белизну. Они замызгались, залоснились  от долгой  лежки,

насквозь  промокли от тлеющих под  ними ран. Воздух в  палате  стоял густ  и

тяжек, и чтобы хоть как-то его уснастить, мы поливали гипсы одеколоном.

 Медленно  заживающие  раны зудели,  и это  было  нестерпимой пыткой, не

дававшей  покоя  ни  днем, ни ночью.  Вопреки строгим  запретам  врачей,  мы

просверливали в гипсах  дыры  вокруг ран, чтобы добраться до тела карандашом

или  прутиком от  веника. Когда  ж в  городе зацвела черемуха и серпуховские

ткачи и школьники начали  приносить  в палату обрызганные росой благоухающие

букеты, они  не знали,  что по ночам мы  безжалостно  раздергиваем их цветы,

чтобы  выломать себе  палочки,  которые каждый  запасал  и тайно  хранил под

матрасом как драгоценный инструмент.

 -  Опять букет располовинили,- журила  умывавшая нас  по  утрам  старая

госпитальная нянька тетя Зина.- Все мои веники потрепали, а теперь за  цветы

взялись. Ох ты, горюшко мое!

 От этих каменных панцирей нельзя было избавиться до срока, и  надо было

терпеть и дожидаться своего часа, своей судьбы. Двоих  из  двенадцати унесли

еще в марте...

 С тех пор койки их пустовали.

 В  том, что на освободившиеся  места  не клали новеньких, чувствовалась

близость конца войны.  Конечно, там, на западе, кто-то и  теперь  еще падал,

подкошенный  пулей  или  осколком,  и  в глубь  страны  по-прежнему  мчались

лазаретные теплушки, но в наш госпиталь раненых  больше не  поступало. Их не

привозили к нам, наверно, потому, что здание  надо было привести в порядок и

к сентябрю вернуть  школьникам. Мы  были  здесь последней волной,  последним

эшелоном перед ликвидацией госпиталя. И может  быть, потому  это была  самая

томительная военная  весна. Томительная именно тем, что все - и медперсонал,

и мы, раненые,- со дня на день, с часу на час ожидали близкой победы.

 После  того как  пал  Будапешт  и была  взята Вена, палатное  радио  не

выключалось даже ночью.

 Было видно, что теперь все кончится без нас.

 В   госпиталь   мы   попали   сразу   же   после   январского   прорыва

восточнопрусских  укреплений. Нас подобрали в Мазурских болотах,  промозглых

от сырых ветров и едких туманов близкой Балтики. То была уже земля врага. Мы

прошли  по  ней совсем немного, по этой  чужой, унылой местности с зарослями

чахлого вереска  на  песчаных холмах.  Нам не встретилось даже маломальского

городишка.  Между  тем ходили слухи, будто  на нашем направлении, среди этих

мрачных  болот,  Гитлер  устроил  свою главную  ставку  - подземное бетонное

логово.  Это придавало  особую  значимость нашему наступлению  и  возбуждало

боевой азарт. Но для меня, как, впрочем, и для всех лежащих  в нашей палате,

собранных из разных полков и дивизий, это наступление закончилось неожиданно

и весьма прозаически:  через  какую-то  неделю  меня  уже  тащили  в  тыл на

носилках...

 Оперировали  меня  в сосновой рощице,  куда  долетала канонада близкого

фронта. Роща была начинена повозками и грузовиками, беспрерывно подвозившими

раненых. Наспех забинтованные  солдаты - обросшие, осунувшиеся, в заляпанных

распутицей шинелях и гимнастерках - ожидали под соснами врачебного осмотра и

перевязок. В первую очередь пропускали тяжелораненых, сложенных у медсанбата

на подстилках из соснового лапника.

 Под  пологом  просторной  палатки,  с  окнами  и  жестяной  трубой  над

брезентовой крышей, стояли сдвинутые  в один ряд столы,  накрытые клеенками.

Раздетые до  нижнего  белья  раненые  лежали  поперек  столов  с  интервалом

железнодорожных  шпал. Это  была  внутренняя  очередь  -  непосредственно  к

хирургическому ножу.  Сам же хирург -  сухой,  сутулый, с желтым морщинистым

лицом  и закатанными выше костлявых  локтей рукавами  халата  - в  окружении

сестер орудовал за отдельным столом.

 Я лежал  на  этом  конвейере следом за каким-то солдатом, повернутым ко

мне спиной. Подштанники спустили с него до колен, и мне виделся его кострец,

обвязанный  солдатским  вафельным  полотенцем, на  котором с каждой  минутой

увеличивалось и расплывалось темное пятно.

 Очередного  раненого переносили на  отдельный стол, лицо  его накрывали

толсто сложенной марлей, чем-то брызгали  на  нее, и  по палате  расползался

незнакомый вкрадчивый запах. Стол обступали сестры, что-то там придерживали,

оттягивали,  прижимали, подавали шприцы и инструменты.  Среди  толпы  сестер

горбилась высокая фигура  хирурга,  начинали  мелькать  его оголенные острые

локти, слышались отрывисто-резкие слова  каких-то его команд, которые нельзя

было  разобрать за шумом  примуса, непрестанно кипятившего  воду.  Время  от

времени  раздавался звонкий  металлический  шлепок:  это хирург выбрасывал в

цинковый тазик извлеченный осколок или  пулю к подножию стола. А  где-то  за

лазаретной рощей, прорываясь сквозь ватную глухоту сосновой  хвои, грохотали

разрывы, и стены палатки вздрагивали туго натянутым брезентом.

 Наконец   хирург  выпрямился   и,  как-то   мученически,  неприязненно,

красноватыми от бессонницы глазами взглянув на остальных, дожидавшихся своей

очереди, отходил в угол мыть руки. Он шлепал соском рукомойника,  и я видел,

как  острилась его узкая спина с  завязками на халате и как  устало обвисали

плечи.

 Пока он приводил руки в  порядок, одна из сестер подхватывала и уносила

таз,   где   среди   красной  каши   из   мокрых   бинтов   и   ваты  иногда

пронзительно-восково, по-куриному желтела  чья-то кисть, чья-то стопа...  Мы

видели все это, с нами не  играли  в прятки,  да и некогда  было, и не  было

условий, чтобы щадить нас милосердием.

 Обработанный солдат какие-то минуты еще остается в одиночестве на своем

столе, но вот уже сестра подходит к нему, начинает тормошить, приговаривая:

 - Солдат, а солдат... Солдат, а солдат...

 Она  произносила это с  механической однотонностью, как, наверное,  уже

сотни раз  прежде  и  как будет скоро говорить мне, а после  меня - тем, что

длинной вереницей лежат за палаткой  на сосновых  лапах. И тем, которых  еще

только везут сюда, и многим другим, которые в этот час находятся к западу от

сосновой  рощи, еще целы и  невредимы, но падут вечером  или ночью,  завтра,

через неделю...



Размер файла: 206.99 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров