Заказ работы

Заказать
Каталог тем
Каталог бесплатных ресурсов

Записки юного врача. М. Булгаков

 

    Если человек не ездил на лошадях по глухим проселочным дорогам, то

рассказывать мне ему об этом нечего: все равно он не поймет.  А  тому,

кто ездил, и напоминать не хочу.

 

    Скажу коротко: сорок верст, отделяющих уездный город  Грачевку  от

Мурьевской больницы, ехали мы с возницей моим ровно сутки. И  даже  до

курьезного ровно: в два часа дня 16  сентября  1917  года  мы  были  у

последнего  лабаза,  помещающегося  на  границе  этого  замечательного

города Грачевки, а в два часа пять минут 17  сентября  того  же  17-го

незабываемого  года  я  стоял  на  битой,  умирающей  и   смякшей   от

сентябрьского дождика траве во дворе Мурьевской больницы.  Стоял  я  в

таком виде: ноги окостенели, и настолько, что я смутно тут же во дворе

мысленно перелистывал страницы учебников,  тупо  стараясь  припомнить,

существует ли действительно, или мне это померещилось во вчерашнем сне

в деревне Грабиловке, болезнь, при  которой  у  человека  окостеневают

мышцы? Как ее, проклятую, зовут по-латыни? Каждая из мышц этих  болела

нестерпимой болью, напоминающей зубную боль. О пальцах на ног говорить

не приходится - они уже не шевелились в сапогах, лежали  смирно,  были

похожи на деревянные культяпки. Сознаюсь, что  в  порыве  малодушия  я

проклинал шепотом медицину и свое заявление, поданное  пять  лет  тому

назад ректору университета. Сверху в это время сеяло, как сквозь сито.

Пальто мое набухло, как губка. Пальцами правой руки я  тщетно  пытался

ухватиться за ручку чемодана и наконец плюнул на мокрую траву.  Пальцы

мои ничего не могли хватать, и опять мне, начиненному всякими знаниями

из  интересных  медицинских  книжек,  вспомнилась  болезнь  -  паралич

"Парализис", - отчаянно мысленно и черт знает зачем сказ я себе.

 

    - П... по вашим дорогам, -  заговорил  я  деревянными,  синенькими

губами, - нужно п... привыкнуть ездить.

 

    И при  этом  злобно  почему-то  уставился  на  возницу,  хотя  он,

собственно, и не был виноват в такой дороге.

 

    - Эх... товарищ доктор,  -  отозвался  возница,  тоже  еле  шевеля

губами  под  светлыми  усишками,  -  пятнадцать  годов  езжу,  а   все

привыкнуть не могу.

 

    Я содрогнулся, оглянулся тоскливо на белый облупленный двухэтажный

корпус, на небеленые бревенчатые стены фельдшерского домика,  на  свою

будущую резиденцию - двухэтажный, очень  чистенький  дом  с  гробовыми

загадочными окнами, протяжно вздохнул. И  тут  же  мутно  мелькнула  в

голове вместо латинских слов сладкая фраза, которую спел  в  ошалевших

от качки мозгах полный тенор с голубыми ляжками:

 

    - "Привет тебе... при-ют свя-щенный..."

 

    Прощай, прощай  надолго,  золото-красный  Большой  театр,  Москва,

витрины... ах, прощай.

 

    "Я тулуп буду в следующий раз налевать...  -  в  злобном  отчаянии

думал я и рвал чемодан за ремни негнущимися  руками,  -  я...  хотя  в

следующий раз будет уже октябрь... хоть два тулупа надевай.  А  раньше

чем через месяц я не поеду, не поеду в Грачевку...  Подумайте  сами...

ведь ночевать пришлось! Двадцать верст сделали и оказались в могильной

тьме... ночь... в Грабиловке пришлось ночевать... учитель пустил...  А

сегодня утром выехали в семь утра... И вот едешь... батюшки-с-светы...

медленнее  пешехода.  Одно  колесо  ухает  в  яму,  другое  на  воздух

подымается, чемодан на ноги - бух... потом на бок,  потом  на  другой,

потом носом вперед, потом затылком. А сверху сеет  и  сеет,  и  стынут

кости. Да разве я мог бы поверить, что в середине  серенького  кислого

сентября человек может  мерзнуть  в  поле,  как  в  лютую  зиму?!  Ан,

оказывается, может. И пока умираешь медленною смертью, валишь  одно  и

то же, одно. Справа горбатое обглоданное поле, слева чахлый перелесок,

а возле него серые драные избы, штук пять и шесть. И  кажется,  что  в

них нет ни одной живой души. Молчание, молчание кругом".

 

    Чемодан наконец поддался. Возница налег на него животом и выпихнул

его прямо на меня. Я хотел удержать его за ремень, но рука  отказалась

работать, и распухший, осточертевший мой спутник с книжками  и  всяким

барахлом плюхнулся прямо на траву, шарахнув меня по ногам.

 

    - Эх  ты,  Госпо...  -  начал  возница  испуганно,  но  я  никаких

претензий не предчявлял - ноги у меня были все равно хоть выбрось их.

 

    - Эй, кто тут? Эй! - закричал возница и захлопал руками, как петух

крыльями. - Эй, доктора привез!

 

    Тут  в  темных  стеклах  фельдшерского  домика  показались   лица,

прилипли к ним, хлопнула дверь, и вот я увидел, как заковылял по траве

ко мне человек в рваненьком пальтишке и сапожишках. Он  почтительно  и

торопливо  снял  картуз,  подбежал  на  два  шага  ко  мне,  почему-то

улыбнулся стыдливо и хриплым голоском приветствовал меня:

 

    - Здравствуйте, товарищ доктор.

 

    - Кто вы такой? - спросил я.

 

    - Егорыч я, - отрекомендовался человек, - сторож  здешний.  Уж  мы

вас ждем, ждем...

 

    И тут же он ухватился за чемодан, вскинул его на плечо и понес.  Я

захромал за ним, безуспешно пытаясь всунуть руку в карман брюк,  чтобы

вынуть портмоне.

 

    Человеку, в сущности, очень немного  нужно.  И  прежде  всего  ему

нужен огонь. Направляясь в мурьевскую глушь, я, помнится, еще в Москве

давал себе слово держать себя  солидно.  Мой  юный  вид  отравлял  мне

существование на первых шагах. Каждому приходилось представляться:

 

    - Доктор такой-то.

 

    И каждый обязательно поднимал брови и спрашивал:

 

    - Неужели? А я-то думал, что вы еще студент.

 

    - Нет, я кончил, -  хмуро  отвечал  я  и  думал  "очки  мне  нужно

завести, вот что". Но очки было заводить не к чему, глаза у меня  были

здоровые, и ясность их еще не была омрачена житейским опытом. Не  имея

возможности защищаться от всегдашних снисходительных и ласковых улыбок

при помощи очков, я старался выработать  особую,  внушающую  уважение,

повадку. Говорить пытался размеренно и веско, порывистые  движения  по

возможности сдержать, не бегать, как бегают люди в двадцать три  года,

окончившие университет, а ходить. Выходило все  это,  как  теперь,  по

прошествии многих лет, понимаю, очень плохо.

 

    В данный момент я этот свой неписаный  кодекс  поведения  нарушил.

Сидел, скорчившись, сидел в одних носках, и не где-нибудь в  кабинете,

а сидел в кухне и, как огнепоклонник, вдохновенно и страстно тянулся к

пылающим в плите березовым поленьям.  На  левой  руке  у  меня  стояла

перевернутая дном кверху кадушка, и на ней лежали мои ботинки, рядом с

ними ободранный, голокожий петух с окровавленной шеей, рядом с петухом

его разноцветные перья  грудой.  Дело  в  том,  что  еще  в  состоянии

окоченения я успел произвести целый ряд действий, которых  потребовала

сама жизнь. Востроносая Аксинья, жена Егорыча, была утверждена мною  в

должности моей кухарки. Вследствие этого и погиб под ее руками  петух.

Его я должен был счесть. Я со всеми  перезнакомился.  Фельдшера  звали

Демьян Лукич, акушерок - Пелагея Ивановна и Анна Николаевна.  Я  успел

обойти больницу и  с  совершеннейшей  ясностью  убедился  в  том,  что

инструментарий в ней богатейший. При этом с тою же ясностью я вынужден

был  признать  (про  себя,  конечно),  что  очень   многих   блестящих

девственно инструментов назначение  мне  вовсе  неизвестно.  Я  их  не

только не держал в руках, но даже, откровенно признаюсь, и не видел.

 

    - Гм,  -  очень  многозначитально  промычал  я,  -  однако  у  вас

инструментарий прелестный. Гм...

 

    - Как же-с, - сладко заметил Демьян Лукич, -  это  все  стараниями

вашего предшественника Леопольда Леопольдовича.  Он  ведь  с  утра  до

вечера оперировал.

 

    Тут я облился прохладным потом и тоскливо поглядел  на  зеркальные

сияющие шкафики.

 

    Засим мы обошли пустые палаты, и я убедился, что  в  них  свободно

можно разместить сорок человек.

 

    - У Леопольда Леопольдовича иногда и пятьдесят  лежало,  -  утешал

меня Демьян Лукич, а Анна  Николаевна,  женщина  в  короне  поседевших

волос, к чему-то сказала:

 

    - Вы, доктор, так моложавы, так моложалы... Прямо удивительно.  Вы

на студента похожи.

 

    "Фу ты, черт, - подумал я, - как сговорились, честное слово!"

 

    И проворчал сквозь зубы, сухо:

 

    - Гм... нет, я... то есть я... да, моложав...

 

    Затем мы спустились в аптеку, и сразу я увидел, что в ней не  было

только птичьего  молока.  В  темноватых  двух  комнатах  крепко  пахло

травами, и на полках стояло все что угодно.  Были  даже  патентованные

заграничные средства, и нужно ли добавлять, что я никогда не слыхал  о

них ничего.

 

    - Леопольд Леопольдович выписал, - с  гордостью  доложила  Пелагея

Ивановна.

 

    "Прямо гениальный человек  был  этот  Леопольд",  -  подумал  я  и

проникся  уважением  к   таинственному,   покинувшему   тихое   Мурье,

Леопольду.

 

    Человеку, кроме огня, нужно еще освоиться. Петух  был  давно  мною

съеден, сенник для меня набит Егорычем, покрыт простыней, горела лампа

в кабинете в моей резиденции. Я сидел и, как зачарованный,  глядел  на

третье  достижение  легендарного  Леопольда:  шкаф  был  битком  набит

книгами. Одних руководств по хирургии на русском и немецком  языках  я

насчитал бегло  около  тридцати  томов.  А  терапия!  Накожные  чудные

атласы!

 

    Надвигался вечер, и я осваивался.

 

    "Я ни в чем не виноват, - думал я упорно и мучительно,  -  у  меня

есть дом, я имею пятнадцать пятерок.  Я  же  предупреждал  еще  в  том

большом городе, что хочу идти вторым  врачом.  Нет.  Они  улыбались  и

говорили: "освоитесь". Вот тебе и освоитесь. А  если  грыжу  привезут?

Объясните, как я с ней освоюсь? И в  особенности,  каково  будет  себя

чувствовать больной с грыжей у меня под руками?  Освоится  он  на  том

свете (тут у меня холод по позвоночнику)...



Размер файла: 227.71 Кбайт
Тип файла: txt (Mime Type: text/plain)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров