ПОЛИТИКО-ФИЛОСОФСКИЕ ТРАКТАТЫ ЦИЦЕРОНА ("О государстве" и "О законах") Цицерон широко известен как знаменитый оратор, - его имя даже стало нарицательным, - значительно менее он известен как политический деятель и почти вовсе неизвестен как философ. Такое распределение "аспектов" его славы не случайно. Как представитель ораторского искусства и римской литературы, он прочно и на века вошел в историю мировой культуры; как политический деятель он имел отношение к такой эпохе и событиям, которые ныне интересуют лишь историков (и то далеко не всех!) и, наконец, как философ он едва ли может считаться крупным и самостоятельным мыслителем, сказавшим в этой области какое-то новое слово1. И тем не менее его философские произведения - в особенности те, которые отобраны для настоящего издания, - представляют большой интерес. Они представляют интерес, прежде всего, как идеологический памятник, отражающий политические воззрения и теории, имевшие распространение в определенных кругах римского общества и оказавшие длительное воздействие на развитие этой идеологии, включая эпоху торжества христианской церкви. Кроме того, трактаты Цицерона "О государстве" и "О законах" крайне ценны как памятник исторический, сохранивший многие важные сведения и подробности, главным образом относительно государственного устройства римской республики. И, наконец, названные трактаты Цицерона важны и интересны еще тем, что они дают нам представление о ряде греческих философских трудов эллинистической эпохи, которые до нас не дошли, но на которые Цицерон неоднократно опирается в своем изложении. В начале своей карьеры Цицерон интересовался философией лишь постольку, поскольку видел в ней одну из основ ораторского образования. Он начал заниматься философией еще в молодые годы, сначала в Риме, где слушал эпикурейца Федра, академика Филона и стоика Диодота. В 79 г. [c.153] он совершает с образовательной целью поездку в Грецию. В Афинах он посещает чтения эпикурейца Зенона Сидонского и академика Антиоха Аскалонского. На Родосе состоялось его знакомство с крупным представителем стоической школы - Посидонием, с которым он продолжал поддерживать отношения и в дальнейшем. Общефилософские воззрения Цицерона отличались эклектизмом. Его основными источниками были представители новых (эллинистических) философских школ. Хотя он часто ссылается на Платона и уверяет, что следует ему, на самом же деле глубокого знакомства и понимания философской системы Платона он не обнаруживает. В теории познания он скорее всего придерживается взглядов, характерных для последователей новой Академии ("пробабилизм"), в вопросах этики он примыкает то к стоикам, то к перипатетикам. Безусловной заслугой Цицерона следует считать живое, ясное и доступное изложение философских доктрин, а также введение большого количества философских терминов в латинский язык. В одном из писем своему другу Аттику он так характеризовал свою работу в этой области: "Что касается латинского языка - не беспокойся. Ты спросишь: как ты пишешь такие сочинения? - Это - "копии": они создаются с меньшим трудом: я только доставляю слова, которыми располагаю в изобилии" (Цицерон, "Письма к Аттику", XII, 52, 3; Плутарх, "Цицерон", 40). И поэтому, хотя изложение его философских трактатов не отличалось систематичностью, хотя он мог спутать - и неоднократно путал на самом деле - академиков с перипатетиками, хотя он не высказывал новых, глубоких и оригинальных взглядов, тем не менее Цицерон сумел своими трактатами достичь другой, и не менее важной цели - пробудить в римском обществе интерес к философии, которая с этого времени становится существенным и даже необходимым звеном в системе римского образования. Философские произведения Цицерона написаны в поздний период его деятельности. Они относятся к тому времени, когда Цицерон - отнюдь не по собственному желанию, но волей обстоятельств - был выключен из активной политической жизни. Это происходило дважды: в годы господства так называемого первого триумвирата (60-51 гг.) и диктатуры Цезаря (48-44 гг.). Интересующие нас диалоги "О государстве" и "О законах" написаны в первый из этих вынужденных перерывов, а именно между 54 и 51 гг. Так как политическая ситуация этих лет, несомненно, оказала большое влияние на умонастроение Цицерона, на его позиции в развернувшейся борьбе и, в конечном счете, на выбор темы и ее трактовку, то необходимо, хотя бы в общих чертах, обрисовать обстановку, сложившуюся в Риме в 60-51гг. Как известно, в 60 г. возник так называемый первый триумвират, т. е. союз трех крупных военных и политических деятелей Рима - Помпея, Красса, [c.154] Цезаря. Этот союз, хоть он и представлял собою негласное соглашение, в первые же месяцы своего существования превратился в руководящую силу римского государства. Трех названных деятелей заставили объединиться их личные цели и интересы, которые во многом были различны, но в одном безусловно совпадали - в своей антисенатской направленности. Недаром ярый сторонник сенатской олигархии Катон-младший говорил о том, что для римского государства (т.е. опять-таки для "сенатской республики") не так страшна борьба политических группировок и их главарей или даже гражданская война, как объединение этих сил, союз между ними (Плутарх, "Помпей", 47; "Цезарь", 13). Первым ощутимым результатом деятельности триумвирата было избрание Цезаря в консулы на 59 г. Он же, в свою очередь, постарался полностью реализовать обязательства, принятые им по отношению к своим коллегам. Через народное собрание был проведен lex Iulia de actis Pompeii, согласно которому утверждались все распоряжения Помпея на Востоке (т.е. во время его войны с Митридатом, а также в результате походов в Закавказье и Сирию), которые долгое время не имели силы из-за противодействия сената (Дион Кассий, 38, 7; Плутарх, "Лукулл", 42; "Помпей", 48; Аппиан, "Гражданские войны", II, 13). Также, минуя сенат. Цезарь провел через народное собрание lex Iulia de publicanis, в результате чего была снижена на одну треть откупная сумма налогов в провинции Азии - вопрос, с которым публиканы уже обращались в сенат, но безуспешно. (Цицерон, "Письма к Аттику", II, 16, 2; Дион Кассий, XXXVIII, 7; Светоний, "Юлий", 20.) Это было сделано, несомненно, в угоду Крассу, отстаивавшему интересы римского всадничества. И, наконец, сам Цезарь после своего консульства получил (по lex Vatinia de provincia Caesaris) в управление Цисальпинскую Галлию вместе с Иллириком, сроком на пять лет и с правом набора трех легионов2. Вскоре к этим провинциям была присоединена еще и Нарбонская Галлия (с правом набора дополнительного легиона). В октябре 59 г. в плебейские трибуны (опять-таки при содействии Цезаря) был избран Публий Клодий. Это - один из последних крупных деятелей римской демократии и, кстати сказать, заклятый враг Цицерона. В числе первых законопроектов, проведенных во время его трибуната, фигурировал закон, направленный против тех магистратов, которые были повинны в казни римских граждан, совершенной без суда (Дион Кассий, XXXVIII, 14; Веллей Патеркул, II, 45). Всем было ясно, что в данном случае имелся в виду Цицерон и его расправа со сторонниками Катилины, учиненная при подавлении заговора. [c.155] Цицерон после опубликования законопроекта вел себя отнюдь не героически. Он облачился в траур и униженно просил консула Писона и Помпея о защите. Помпею он даже бросился в ноги. Так как все эти попытки не имели успеха, то, по свидетельству Аппиана, Цицерон, одетый в бедную и грязную одежду, не постеснялся прямо на улицах Рима останавливать прохожих, ища у них сочувствия и поддержки (Аппиан, "Гражданские войны", II, 15; Плутарх, "Цицерон", 30). Римские всадники и часть сенаторов также облачились в траур. Была отправлена особая депутация к консулам. Она, однако, подверглась нападению вооруженного отряда Клодия, консулы отказались поддержать Цицерона, а когда, наконец, и сам Катон посоветовал ему добровольно уехать из Рима, то Цицерон понял, что игра проиграна и еще до принятия закона Клодия покинул Рим и отправился в Грецию. Дом его в Риме был разрушен, усадьбы разграблены, значительная часть имущества конфискована. Чтобы превратить добровольное изгнание Цицерона в акт, имеющий юридическую силу, Клодий добился принятия еще одного закона, уже открыто направленного против Цицерона (lex Clodia de exilio Ciceronis). Закон этот подчеркивал, что именно Цицерон должен подпасть под более ранний и сформулированный в более общем виде закон. Под страхом смертной казни запрещалось предоставлять убежище изгнаннику (если он окажется на расстоянии менее 500 миль от Рима) и запрещалось когда-либо в будущем ставить вопрос о пересмотре или отмене данного закона (Цицерон, "Письма к Аттику", III, 23, 2-4; "Речь в сенате после возвращения из изгнания", 4, 8; "Речь о доме", 26, 68; 27,70). Но последнее положение закона оказалось чрезмерным, а потому и нереальным. Цицерон пробыл в изгнании неполных полтора года. За это время обстановка в Риме изменилась. В противовес Клодию сенатскими кругами был выдвинут плебейский трибун 57 г. Милон, по примеру Клодия организовавший вооруженные отряды из своих сторонников. Его начал поддерживать Помпей, который в этот период сблизился с сенатом. Поэтому, не без участия Помпея, через народное собрание было проведено решение о возвращении Цицерона в Рим. В августе 57 г. Цицерон высадился в Брундисии, и его путь до Рима, куда он прибыл в начале сентября, превратился в триумфальное шествие. В Риме он выступил с благодарственными речами перед сенатом и перед народом. Казалось бы, такие события, как ослабление позиций Клодия, сближение Помпея с сенатом, возвращение Цицерона в Рим, свидетельствовали об укреплении влияния сенатских кругов, а следовательно, и о возможности для Цицерона снова принимать участие в политической жизни Рима. Однако ближайшие события показали всю иллюзорность его надежд. Весной 56 г. в г. Луке (северная Этрурия) произошло свидание триумвиров. О значении, каким фактически пользовалось это неофициальное [c.156] правительство, свидетельствует тот факт, что в Луку прибыло 200 сенаторов, а 120 ликторов сопровождало съехавшихся сюда должностных лиц (Плутарх, "Помпей", 51; "Цезарь", 21; Аппиан, II, 17). Свидание в Луке укрепило союз (между Крассом и Помпеем уже начались было трения); кроме того, был принят ряд важных решений. Цезарю, который благодаря своим громким победам в войне с галлами стал наиболее популярной фигурой среди триумвиров, было решено продлить полномочия по управлению Галлией еще на пять лет, с правом довести армию до десяти легионов. Что касается Помпея и Красса, то было обусловлено, что они получат консульство на 55 г., а затем управление (на пятилетний срок) провинциями Испанией (Помпей) и Сирией (Красс). По возвращении в Рим Помпей и Красс, несмотря на сопротивление сенатских кругов, провели эти решения через народное собрание. В свое консульство Помпей закончил постройку первого в Риме театра; открытие его было отмечено великолепными играми. По окончании срока консульства Помпей не уехал в Испанию, а остался в Риме, управляя провинцией через своих легатов. Красс, наоборот, еще в конце 55 г. отправился в Сирию, где он, стремясь подновить свою военную репутацию, померкшую после успехов Помпея, а в последнее время и Цезаря, начал войну с парфянами. В первый год войны военные действия шли для римлян удачно, но вскоре положение изменилось, и в 53 г., углубившись в Месопотамию, войско Красса потерпело сокрушительное поражение (битва при Каррах). Во время переговоров с предводителями вражеских сил Красс был убит. Смерть Красса дала толчок к распаду первого триумвирата. Отношения между Помпеем и Цезарем начали осложняться. В Риме возникли беспорядки; на выборных собраниях происходили вооруженные столкновения между отрядами Клодия и отрядами Милона. Все четыре кандидата на консульство 53 г. были обвинены в предвыборных подкупах, и вплоть до июля государство оставалось без высших магистратов. По свидетельству Аппиана, Помпей через своих агентов намеренно поддерживал беспорядки и анархию, чтобы возникла необходимость назначить диктатора (Аппиан, II, 20; ср. Плутарх, "Помпеи", 54). В 52 г. положение стало еще более напряженным. Год снова начался без магистратов. В стычке на Аппиевой дороге людьми Милона был убит Клодий. Его похороны происходили на форуме и вылились в грандиозную манифестацию. В этом же году началось общегалльское восстание, и Цезарь со своим войском на некоторое время оказался в затруднительном положении. Все эти события лишь обостряли борьбу между сторонниками Цезаря и сторонниками Помпея в самом Риме. Происходили народные сходки, собрания, стычки, нередко кончавшиеся кровопролитием. Сенат был деморализован [c.157] и почел за благо обратить свои взоры к Помпею. Когда на одном из заседаний сената обсуждался вопрос о диктатуре, то Бибул - давний враг Цезаря - предложил избрать Помпея консулом без коллеги (sine collega). Это была смягченная и компромиссная форма диктатуры, и сенат охотно пошел на это предложение (Плутарх, "Помпей", 54; Аппиан, II, 23). Помпей немедленно вступил в должность, что, конечно, еще более обострило его отношения с Цезарем и приблизило окончательный разрыв между бывшими триумвирами. В этой напряженной обстановке и борьбе положение Цицерона было довольно двусмысленным. Вернувшись в Рим в значительной мере по милости Помпея, он волей-неволей был вынужден лавировать между сенатом и триумвирами. События 53-52 гг. - слабость сената, неудачная попытка защитить Милона на суде по поводу убийства Клодия, рост противоречий между Помпеем и Цезарем - все это еще более ослабляло его собственные позиции, еще в большей степени лишало его возможности занять независимое и самостоятельное положение. Именно в эти годы он говорит о том, что "государства нет", а "Помпей всесилен", свою же политическую карьеру считает разбитой. Может быть, он именно поэтому довольно охотно принимает назначение проконсулом в Киликию, где он пробыл с середины 51 г. и до конца 50 г. (Плутарх, "Цицерон", 36). Как уже говорилось, философские трактаты Цицерона "О государстве" и "О законах" были написаны в этот период. Трактат "О государстве" был начат Цицероном в 54 г. и опубликован, видимо, в 51 г., незадолго до его отъезда в Киликию. Трактат "О законах", служащий как бы естественным продолжением первого труда, - Цицерон в данном случае, несомненно, подражал Платону, который, как известно, дополнил свою "Политию" (очерк идеального государства) специальным и написанным с более "практических" позиций трудом "Законы", - был начат вслед за диалогом "О государстве", т.е. в 52 г., но, по всем признакам, не был окончен. И хотя Цицерон в 46 г., как это явствует из его письма к Варрону, снова собирался приняться за изучение подобных вопросов (Цицерон, "Письма к близким", IX, 2, 5), трактат "О законах" так и остался не доведенным до конца и не обработанным. Во всяком случае, Цицерон сам его не публиковал: перечисляя в одном из более поздних произведений свои философские работы, он об этом трактате даже не упоминает (Цицерон, "О предвидении", II, 1). * * * Трактат Цицерона "О государстве" до начала прошлого столетия был известен только по упоминаниям о нем у других авторов и по отдельным цитатам, приводимым этими авторами, если не считать большого отрывка, которым заканчивался трактат в целом, - так называемого "Сновидения [c.158] Сципиона", сохраненного нам Макробием, грамматиком V в. н.э., написавшим к нему комментарий. В эпоху Возрождения ценители и поклонники античности, начиная с Петрарки, разыскивали это сочинение Цицерона во всех книгохранилищах Европы и ездили с этой целью даже в Польшу, но все эти попытки долгое время оставались безрезультатными. Только в начале XIX в. ученый кардинал Анджело Май, префект Ватиканской библиотеки, нашел палимпсест, (т. е. рукопись на пергамене, с которого был стерт первоначальный текст и написан новый). Этот палимпсест содержал значительную часть первой и второй "книг" трактата, а также и отрывки из третьей, четвертой и пятой книг; из текста шестой книги палимпсест не сохранил ни одного отрывка В 1822 г. Май издал рукопись, включив в нее фрагменты и цитаты, приводимые древними авторами, и снабдив издание своими комментариями; последующие издания были выпущены в 1828 и 1846 гг. Сочинение Цицерона "О государстве" пользовалось довольно широкой известностью у современников. Так, например, один из корреспондентов Цицерона - Марк Целий Руф писал ему в Киликию в середине 51 г.: "Твои книги о государстве высоко ценятся всеми" (Цицерон, "Письма к близким", VIII, 1, 4); Но еще более популярным трактат становится в последующее время; этим и объясняется большое число ссылок на него и цитат, сохранившихся в сочинениях древних авторов, начиная с Сенеки и Плиния Старшего. Интересно отметить, что многие положения трактата охотно использовались так называемыми "отцами церкви", т. е. христианскими писателями - Амвросием (IV в.), Иеронимом (IV-V вв.), а в особенности Лактанцием IV в.) и автором знаменитого в Средние века труда "О граде божьем" (De civitate Dei) - Аврелием Августином (354-430 гг.). Последние два из упомянутых христианских писателей не только цитируют Цицерона, но и нередко в значительных отрывках пересказывают отдельные места и рассуждения из трактата. Сочинение Цицерона "О государстве" написано им - опять-таки следуя примеру Платона - в форме диалога. Место действия - загородная усадьба Публия Сципиона Африканского Младшего, время действия - дни Латинских празднеств (feriae Latinae), 129 г. до н.э. (в консульство Гая Семпрония Тудитана и Мания Аквилия). Главным действующим лицом диалога является сам Сципион; в диалоге, кроме него, принимают участие его друзья и родственники: Гай Лелий, Луций Фурий Фил, Маний Манилий, Спурий Муммий, Квинт Элий .Туберон, Публий Рутилий Руф, Квинт Муций Сцевола и Гай Фанний. Нам известно, что Цицерон, работая над своим произведением, не раз менял его замысел и построение. Он сам говорит об этом в одном из писем к своему брату Квинту ("Письма к брату Квинту", III, 5, 1-2). Первоначальный план, согласно которому в диалоге выступали лица, перечисленные [c.159] выше, он, по совету одного из своих друзей, хотел изменить и "осовременить", сделав участниками диалога самого себя и своего брата (там же). Но, в конечном итоге, он все же вернулся к прежнему плану: диалог ведется в ту эпоху, когда Римское государство, по мнению Цицерона. процветало. Общая структура трактата следующая: он состоит из шести книг - по две книги на каждый день беседы, которая, таким образом, длится три дня. Каждый день посвящен обсуждению определенного вопроса: книги I и II - вопросу о наилучшем государственном устройстве (De optimo statu civitatis), книги III и IV - философскому обоснованию понятия государства (исходя из идеи справедливости) и, наконец, книги V и VI - вопросу о наилучшем государственном деятеле (De optimo cive). Как уже было отмечено, весь трактат завершается неким апофеозом - сновидением Сципиона Младшего, во время которого ему является знаменитый победитель Ганнибала, Сципион Африканский Старший. Последний предсказывает своему приемному внуку блестящую судьбу и, вместе с тем, объясняет ему, что людям, которые верно служили отечеству, уготовано бессмертие и вечное блаженство (См. Цицерон, "О государстве", VI, 9 - 29; "Сновидение Сципиона"). Определение источников Цицерона в трактате "О государстве" не составляет особого труда, так они в том или ином месте перечисляются самим автором. Так, упоминая в одном из своих более поздних произведений интересующий нас трактат, Цицерон говорит о таких источниках, как Платон, Аристотель, Феофраст (и вообще школа перипатетиков) (Цицерон, "О предвидении", II, 1, 3); в самом же трактате, помимо многократных упоминаний имени Платона, можно найти ссылки на Полибия и Панэтия (Цицерон, "О государстве", I, 21, 34). От себя добавим еще имя Дикеарха, хотя к вопросу о его влиянии на Цицерона следует подходить осторожно3. В целом же, как в свое время правильно отметил В. Шур, трактат "О государстве" объединяет в одно целое политические теории Средней Стои с практическим опытом римского консула4. К вопросу об отношении Цицерона к своим источникам нам придется еще вернуться5. [c.160] Трактат "О законах" сохранился в двух главных кодексах (списках), восходящих к IX и Х вв. Как уже было указано, это произведение Цицерона, служившее как бы дополнением к диалогу "О государстве", осталось незаконченным. К тем соображениям, которые приводились выше как доказательства незаконченности трактата (отъезд Цицерона в Киликию, упоминание о намерении снова взяться за эту тему в письме к Варрону от 46 г. и, наконец, отсутствие названия трактата в перечне философских произведений, составленном самим Цицероном), можно добавить еще следующий аргумент: диалоги, которые Цицерон издавал сам, он обычно снабжал предисловием (Цицерон, "Письма к Аттику", IV, 6, 2); данный трактат предисловия не имеет. Трактат "О законах" написан также в форме диалога, который, однако, происходит в современной Цицерону обстановке. Участники диалога - сам Цицерон, его брат Квинт и друг Цицерона Тит Помпоний Аттик. До нас дошло три "книги" трактата, но так как у Макробия есть упоминание о пятой книге (Макробий, "Сатурналии", VI, 4, 8), то некоторые исследователи предполагают, что все произведение, по аналогии с трактатом "О государстве", состояло из шести книг. Наиболее обработанной и законченной представляется первая книга диалога, дошедшая до нас в хорошей сохранности, хотя и в ней встречаются лакуны; во второй и третьей книгах многое производит впечатление первоначальных набросков. Первая книга трактата содержит рассуждение об естественном праве, вторая - о "праве божественном" (ius sacrum), третья - о магистратах. Законы, изложенные во второй и третьей книгах, переданы архаизированным языком, воспроизводящим колорит старины; о содержании книг, не дошедших до нас, судить трудно, хотя на этот счет высказывались различные предположения6. Источниками Цицерона в трактате "О законах" были Платон и Хрисипп, один из наиболее плодовитых писателей стоической школы, автор сочинения, которое тоже называлось "О законах". Из представителей Средней Стои несомненно влияние Панэтия и, в какой-то мере, Антиоха Аскалонского (известного, кстати сказать, еще и тем, что он пытался согласовать учение Стои с Академией). Такова, в общих чертах, картина состояния двух интересующих нас памятников, их построение и, наконец, краткий обзор источников, использованных Цицероном при работе над этими трактатами7, которые представляют [c.161] собой, по авторскому замыслу, нечто единое и целое и, пожалуй, могут считаться наиболее ярким выражением политико-философских теорий, имевших хождение среди наиболее образованной, "интеллигентной" и умеренно-консервативной части господствующего класса Рима. * * * Мы не имеем возможности рассмотреть в данной статье все проблемы, поднимаемые нашим автором в его обоих трактатах. Поэтому остановимся только на тех из них, которые представляются нам наиболее интересными и важными как для понимания политико-философских воззрений самого Цицерона, так и для представляемых им определенных кругов римского общества I в. до н.э. Из диалога "О государстве" остановимся на теории наилучшего государственного устройства и на рассуждениях о государственном деятеле, а из диалога "О законах" - на теории естественного права. Все теории государства в древности, как это было однажды справедливо и остроумно отмечено, развивались, по существу, в довольно ограниченных пределах между двумя вопросами: о государственных формах и о лучшей из этих форм. Ответом на эти вопросы, как бы венчающим развитие политико-философских воззрений, было учение о смешанной форме государственного устройства8. Проникновение этого учения в Рим, несомненно, связано с усилением эллинистических влияний. В греческой философии идея смешанного государственного устройства разрабатывалась еще до Платона и Аристотеля. Мы не можем сейчас останавливаться на развитии этих теорий греческой философской мыслью9. В данном случае нас интересует вопрос о перенесении этих идей на римскую почву и их дальнейшее развитие применительно к государственному устройству Рима. Первым, кто приложил учение о смешанной форме к римской конституции, был, как известно, Полибий. Эта попытка была результатом его преклонения перед могущественной римской державой и ее государственными институтами. По его мнению, именно благодаря этим институтам, благодаря своему государственному устройству римляне и покорили весь обитаемый мир (Полибий, VI, 1, 3). Поскольку полибиево учение о смешанном государственном устройстве вытекает из его преклонения перед реально существовавшим государственным строем, оно характеризуется, в первую очередь, отказом от отвлеченных и умозрительных схем, во-вторых, критикой других типов государственного [c.162] устройства (Афины, Фивы, идеальное государство Платона), вплоть до тех, которые некогда считались образцами смешанного устройства (Крит, Карфаген и даже Лакедемон). Полибий уделяет большое внимание описанию правильных и извращенных форм государственного устройства, причем уже при этом подчеркивает, что наиболее совершенной формой следует считать такую, в которой объединяются особенности всех простых форм. Отсюда он переходит к вопросу о круговороте государственных форм (???????????), ??ет довольно подробное описание его и, в качестве главной причины круговорота, указывает на неустойчивость простых форм и на их склонность к вырождению (Полибий, VI, 3,9). Затем развертывается знаменитое определение римского государственного устройства как "самого лучшего из всех, какие были на нашей памяти", как такого, в котором необычайно удачно и искусно сочетаются элементы простых форм - монархии (консулы), аристократии (сенат) и демократии (комиции), причем ни одному из этих составных элементов не отдается предпочтения, но они взаимно дополняют и в то же время ограничивают друг друга (Полибий, VI, 11; 15-18). Полибий, несомненно, был одним из основных источников Цицерона для первой книги трактата "О государстве". Не случайно изложение теории смешанного государства устройства ведется устами Сципиона, в кружке которого, как известно, состоял и Полибий. Об отношении Цицерона к этому источнику будет сказано ниже, а теперь мы перейдем к изложению теории смешанного устройства в истолковании Сципиона. Сципион начинает свой экскурс с изложения правила, которым, по его мнению, следует руководствоваться при обсуждении любого вопроса: "Если насчет названия предмета исследования все согласны, то надо разъяснить, что именно обозначают этим названием; если насчет этого тоже согласятся, то только тогда будет дозволено приступить к беседе; ибо никогда нельзя будет понять свойства предмета исследования, если сначала не поймут, что он собой представляет" (Цицерон, "О государстве", I, 24, 38). После этого более чем предусмотрительного замечания Сципион переходит к определению государства, т. е. res publica как res populi (Цицерон, "О государстве", I, 25, 39). Затем кратко излагается причина возникновения государства (врожденная потребность людей жить совместно) и дается определение его сущности (совокупность людей, связанных общностью права и интересов). После этого Сципион переходит к перечислению основных форм государственного устройства. Он отмечает три простые формы: монархия, аристократия и демократия; ни одну из этих форм он не считает совершенной (Цицерон, "О государстве", I, 26, 42). Главный и основной недостаток заключается в том, что каждая из этих форм, взятая в отдельности, не устойчива и легко вырождается в соответствующую ей извращенную [c.163] форму (Цицерон, "О государстве", I, 28, 44). Так возникают круговороты сменяющих друг друга государственных форм, от чего застрахована лишь некая четвертая форма, которая как бы смешана из трех форм, названных выше (Цицерон, "О государстве", I, 29, 45). Однако определения этой наиболее устойчивой формы пока не дается. Другой участник диалога - Лелий перебивает Сципиона и просит его сообщить, какую из трех названных простых форм он все же считает наилучшей. Вопрос Лелия дает Сципиону возможность изложить взгляды сторонников каждой из государственных форм10, и только на повторный вопрос Лелия он высказывает свою собственную точку зрения и говорит, что, если необходимо выбрать одну из "чистых" форм, то он предпочитает царскую власть (Цицерон, "О государстве", I, 35, 54). Затем Сципион, на основании различных примеров, пытается убедить Лелия в правильности этой мысли и лишь в самом конце первой книги диалога дает развернутое определение смешанного государственного устройства, причем теперь указываются его преимущества. Это устройство должно объединять элементы трех вышеназванных простых форм таким образом, "чтобы в государстве было нечто выдающееся и царственное, чтобы некая часть власти была уделена и вручена авторитету первенствующих людей, а некоторые дела были предоставлены суждению и воле народа" (Цицерон, "О государстве", I, 45, 69). Преимуществами этого смешанного устройства следует считать, во-первых, "так сказать, [великое] равенство", во-вторых, прочность, так как нет оснований для переворота или вырождения там, где каждый прочно занимает подобающее ему место (там же). Таково в общих чертах учение Цицерона о наилучшем государственном строе, изложенное им устами Сципиона. Насколько Цицерон в этом вопросе повторяет своих предшественников или, наоборот, отступает от них (т.е. отношение Цицерона к его источникам), будет освещено в дальнейшем; здесь мы отметим лишь ту любопытную деталь, что из простых форм он - хотя и с определенными оговорками - предпочитает царскую власть, - тем более, что этот момент в какой-то мере подводит нас к следующей из основных проблем - к учению Цицерона о наилучшем государственном деятеле. Поскольку высказывания о государственном деятеле в тех книгах диалога, которые посвящены именно этому вопросу, т.е. в V и VI книгах, чрезвычайно фрагментарны или содержатся в наименее точных эксцерптах (извлечениях из сочинений других авторов), они, конечно, не могут дать нам четкого представления о концепции самого Цицерона (если в данном случае вообще можно говорить о более или менее разработанной концепции). Но все же некоторые намеки, некоторые терминологические детали, [c.164] а главным образом предпочтение, отдаваемое Цицероном царской власти, по сравнению с другими "чистыми" формами, - все это, вместе взятое, приводило многих исследователей к выводу, что Цицерон в своем трактате пропагандировал монархический идеал государственного деятеля. Еще Р. Ю. Виппер утверждал, что rector rei publicae Цицерона есть не что иное, как "монархический президент"11. О монархическом идеале Цицерона говорил и Рейтценштейн, считавший, что Цицерон в полибиеву схему смешанного государственного устройства Рима подставил на место консулов (т.е. "царского элемента") своего rector rei publicae12. По мнению Эд. Мейера, образцом для Цицерона была "идеальная аристократия" под руководством принцепса, т. е., по существу, некая конституционная монархия13. На основании того, что Цицерон употребляет термин "принцепс" в единственном числе (и применяет его к Помпею), В.Шур делал вывод об уступке Цицерона "монархической действительности"14. На наш взгляд, однако, монархическое толкование цицеронова идеала государственного деятеля едва ли состоятельно. В данном случае нам представляется наиболее приемлемой точка зрения, высказанная Фогтом. По его мнению, Цицерон имел в виду, конечно, не монархию как таковую, но некую форму "аристократического руководства", которая еще в далеком прошлом римского государства (а "государство предков" - идеал Цицерона) не раз воплощалась в руководстве личном15. И действительно, Цицерон, в согласии с традиционной римской точкой зрения, выраженной в стихе Энния: "Древний уклад и мужи - вот римской державы опора", - считает, что процветание государства обязано взаимодействию этих двух факторов: mores и viri. Следовательно, для восстановления былого процветания государства нужна, прежде всего, нравственная реформа; но она, очевидно, может быть проведена только каким-то руководящим деятелем, способным выполнить такую задачу в силу своих собственных гражданских и нравственных достоинств. Подобного реформатора Цицерон называет rector rei publicae или rector civitatis. Кстати сказать, идея нравственной реформы была лейтмотивом известной речи по поводу помилования Марцелла Цезарем, произнесенной Цицероном в сенате в 46 г. По мнению Эд. Мейера, Цицерон в это время считал Цезаря именно таким rector rei publicae16. [c.165] На наш взгляд, последнее маловероятно, так как на основании V и VI книг диалога "О государстве" мы можем без труда убедиться в том, что Цицерон, употребляя термин rector, всегда имел в виду "аристократа-реформатора" - Сципиона, Л. Эмилия Павла, Катона Старшего, Гракха-отца, Лелия, Сципиона Насику, - а в конечном счете примерял к этому идеалу государственного деятеля даже самого себя ("Письма к Аттику", VI, 2, 9; VII, 3, 2). Все это достаточно определенно свидетельствует о том, что монархический оттенок никак не приложим к интересующему нас термину. В тракгате "О государстве" перечисляются лишь качества и обязанности rectoris rei publicae, но отнюдь не его права. Цицерон требует от политического деятеля благоразумия ("О государстве", II, 40, 67), требует, чтобы в нем разум торжествовал над низменными страстями (там же), требует таких достоинств, как мудрость, справедливость, воздержность, красноречие и даже знание права и сочинений греческих авторов ("О государстве",V, 1,2). Какие же задачи призван решать этот политический деятель, в каких случаях и каким образом он должен вмешиваться в ход государственных дел? Ответ на этот вопрос содержится в одной из речей Цицерона, где он определяет свою собственную норму поведения как государственного деятеля: "Я выполнил свои обязанности консула, ничего не совершив без совета сената, ничего - без одобрения римского народа, на рострах всегда защищая курию, в сенате - народ, объединяя народ с первенствовавшими людьми, всадническое сословие - с сенатом" (Цицерон, "Речь против Писона", 3, 7). Цицерон так действовал, будучи консулом, но если государственные учреждения или магистраты оказываются не на высоте, то именно в этот момент и должен выступить civis optimus (он может быть и частным лицом, а не обязательно магистратом ("О государстве", II, 25, 46), в качестве tutor et moderator rei publicae или rector et gubernator civitatis ("О государстве", II, 29, 51). Таким образом, монархическое толкование образа rector rei publicae или princeps civitatis явно несостоятельно. Ссылки же на то, что употребление Цицероном этих терминов в единственном числе придает им якобы "монархический оттенок", не являются ни убедительными17, ни даже - как в свое время показал Р. Гейнце - достаточно точными18. Перейдем теперь к рассмотрению последней из интересующих нас проблем - к проблеме естественного права. Она в свое время разрабатывалась еще софистами19, затем привлекла к себе внимание стоиков, но, как уже было указано выше, если и можно говорить о влиянии классических [c.166] представителей стоической школы на Цицерона (в частности, о влиянии Хрисиппа), то подобное влияние едва ли было непосредственным. Ближе всего Цицерон был связан с философскими течениями II-I вв. до н.э. (так называемый "период эклектизма"). Определение "истинного закона" как некоего правильного положения, соответствующего природе, распространяющегося на всех людей, постоянного и вечного, которое призывает к исполнению долга, приказывая, и отпугивает от преступления, запрещая, - дано еще в трактате "О государстве" (III, 22, 33). Начиная же свое рассуждение в диалоге "О законах", Цицерон прежде всего говорит о необходимости охватить вопрос в целом, т.e. сначала выяснить самую природу права, а затем перейти к рассмотрению законов, на основании которых государство управляется, в том числе и к рассмотрению так называемых гражданских прав (iura civilia) ("О законах", I, 5,17). Затем следует определение: "Закон ...есть заложенный в природе высший разум, велящий нам совершать то, что следует совершать, и запрещающий противоположное". Разум этот, когда он проникает в человека и укрепляется в нем, и есть закон. Следовательно, понятие права следует выводить из закона; он - "мерило права и бесправия". Что касается писаных законов, - а обычно люди только их и считают законами, - то такое толкование практически приемлемо, однако при установлении права следует исходить из того высшего закона, который, будучи общим для всех времен, возник раньше, чем любые писаные законы, раньше, чем возникло какое бы то ни было государство (Цицерон, "О законах", I, 6, 18 - 19). Далее Цицерон, подчеркивая преемственность между обоими своими трактатами, говорит, что все законы необходимо сообразовать с тем государственным устройством, превосходство которого было доказано Сципионом (Цицерон, "О законах", I, 6, 20). После этого он переходит к рассмотрению вопроса о законах как главной связи между людьми и божеством. "Так как лучше разума нет ничего и он присущ и человеку, и божеству, то первая связь между человеком и божеством - в разуме". Но разум есть закон; следовательно, люди связаны с богами также и законом. А все те, кто связан между собой общими правами и законами, представляют собой единую общину (civitas). Поэтому весь мир можно рассматривать как единую общину богов и людей ("О законах", I, 6, 23). Затем следует доказательство того, что все люди похожи друг на друга и равны друг другу. "Каково бы ни было определение, даваемое человеку, - говорит Цицерон, - оно одно действительно по отношению ко всем людям". Это и есть достаточное доказательство в пользу того, что между людьми нет никакого различия; если бы такое различие существовало, то одно единственное определение не охватывало бы всех людей ("О законах", I, 10, 29-30). [c.167] И наконец, в трактате проводится еще одна важная мысль. Сначала ее в общей форме высказывает Аттик: "Во-первых, мы снабжены и украшены как бы дарами богов; во-вторых, у людей существует лишь одно равное для всех и общее правило жизни, и все они связаны, так сказать, природным чувством снисходительности и благожелательности, а также и общностью права" ("О законах", I, 13, 35). Таким образом, чувство социальной общности, влечение людей друг к другу тоже заложено в самой природе и тесно связано с понятием справедливости. "Справедливости вообще не существует, если она не основана на природе, а та, которая устанавливается в расчете на пользу, уничтожается из соображений другой пользы". Более того, если не считать природу основанием права и законов, то все доблести - благородство, любовь к отчизне, чувство долга, желание служить ближнему, чувство благодарности - все это уничтожается, ибо подобные чувства возникли и могли возникнуть лишь потому, что "мы, по природе своей, склонны любить людей, а это и есть основа права" (Цицерон, "О законах", I, 15, 42-43; ср. I, 10, 29). Итак, основа права - не мнения людей, но природа, не писаные законы, созданные людьми, но природный, естественный закон, который одновременно есть высший разум, справедливость и который служит связующей нитью между людьми и богами. И только руководствуясь им, люди способны отличать право от бесправия, честное от позорного ("О законах", I, 16, 44), доброе от злого и стремиться к праву и к тому, что честно и справедливо, ради самих этих доблестей ("О законах", I, 18, 48). Ибо нет на свете ничего более несправедливого, чем желание награды или платы за справедливость ("О законах", I, 18, 49). Таковы основные положения теории естественного права, развиваемые Цицероном в трактате "О законах". Как самый характер этих идей, так и непосредственные указания автора (см. выше) свидетельствуют о том, что данный трактат - логическое развитие и дополнение диалога "О государстве". Если же иметь в виду основные принципиальные положения этого первого трактата, т.е. учение о наилучшем государственном устройстве и учение о государственном деятеле, то все эти взятые вместе отправные посылки политико-философских воззрений Цицерона можно рассматривать как ту базу, тот фундамент, на котором возведено единое здание обоих диалогов. * * * Выше были указаны основные источники, которыми Цицерон пользовался, работая над трактатами "О государстве" и "О законах". Теперь на этом вопросе следует остановиться более подробно. Когда говорят о Цицероне как философе, то почти всегда отмечают, что он был эклектиком. Но если это и так, то все же нет никаких оснований считать его только компилятором. Отношение Цицерона к своим источникам [c.168] сложное, иногда переходящее в прямую полемику. Нам трудно судить об этом в тех случаях, когда самые источники до нас не дошли или дошли в незначительных фрагментах и пересказе (Хрисипп, Панэтий, Посидоний, Антиох Аскалонский), но когда речь идет о таких источниках, как Полибий или Платон, то отношение к ним со стороны Цицерона может быть показано на ряде примеров и достаточно наглядно. Что касается Полибия и центрального раздела его историко-философской концепции - учения о смешанном государственном устройстве, то Цицерон, как мы уже могли убедиться, во многом следует этому своему источнику. Пожалуй, наиболее важным в данном случае следует считать то обстоятельство, что он примыкает к Полибию в своем стремлении видеть смешанный строй осуществленным на историческом примере римского государства. Однако, следуя в этом вопросе Полибию, Цицерон все же иногда отходит от него в сторону. Так, для Полибия круговорот простых форм ('???????????) ??условлен, собственно говоря, единственной причиной - неустойчивостью этих форм. Цицерон же, рассуждая об устоях смешанного устройства, на первое место ставит "великое равенство" (aequabilitas magna) и только потом переходит к "прочности" (firmitudo). Конечно, Цицерон понимает это "великое равенство" достаточно своеобразно. Это, безусловно, не равенство в области имущественных отношений или в смысле равенства способностей, но, скорее, равенство прав, предполагающее, однако, определенную градацию "по достоинству". Но как бы то ни было, для Цицерона основная причина круговорота простых форм лежит более глубоко, чем для Полибия, - в нравственных устоях государства. Как было в свое время правильно замечено, Цицерон потому и оценивает столь положительно смешанное устройство, что только оно одно, с его точки зрения, способно выразить идею справедливости20. Таким образом, Цицерон - по выражению Фогта - отходит от полибиева "биологического" схематизма, особенно в тех случаях, когда он говорит о возможности для политического деятеля влиять на смену государственных форм и даже, в какой-то мере, ее направлять21. Кроме того, у Полибия прочность смешанного устройства соотнесена лишь с естественной порой его "процветания" (т. е. опять-таки определяется "биологическими" факторами), тогда как Цицерон допускает в принципе "вечное" существование государства со смешанным устройством. Такого государства ничто не может поколебать или разрушить, если только не какие-то роковые ошибки его руководителей22. [c.169] Своеобразное отношение Цицерона к своим источникам еще более ярко проявляется, если обратиться к вопросу о влиянии Платона. Последнее отнюдь не исчерпывается только теми случаями (кстати сказать, довольно многочисленными), когда сам Цицерон его отмечает и подчеркивает. Более того, оно также может быть прослежено, так сказать, по двум противоположным направлениям: там, где Цицерон следует за своими источниками, и там, где он фактически с ними полемизирует. Прежде всего принципиально различным оказывается - и об этом уже вскользь говорилось - общее представление о государстве. Если идеальное государство Платона ("Полития" и даже, в какой-то степени, "Законы") имеет значение лишь абсолютной (и отвлеченной) нормы, то совершенное государство Цицерона есть построение, пригодное именно для Рима и даже связанное с определенной исторической эпохой. Государство Платона - идея, государство Цицерона - историческая реальность. Исходя из посылки, что res publica есть res populi, Цицерон рассматривает развитие и смену простых форм не вообще, а на примере истории Рима. Основными пороками этих форм, как только что говорилось, являются их "несправедливость", их неустойчивость, и только смешанная форма может считаться и справедливой, и устойчивой, причем эта устойчивость превращается у Цицерона в незыблемость и даже вечность. "Ибо государство, - пишет он, - должно быть устроено так, чтобы быть вечным" ("О государстве", III, 23, 34); или: "Я все же тревожусь за наших потомков и за бессмертие государства, которое могло бы быть вечным, если бы люди жили по заветам и обычаям отцов" ("О государстве", III, 29, 41). Последнее утверждение является "типично римским" и, в качестве такового, почти locus communis: развитие этой мысли мы находим и у Вергилия ("Энеида", I, 269), и у Горация (Оды, III, 5, 30), а по свидетельству Светония - даже у самого Августа (Светоний, "Август", XI, 21). Выше было сказано, что Цицерон дополнил свой труд "О государстве" вторым сочинением "О законах", следуя образцу в виде платоновых диалогов. К этому, несомненно, можно добавить, что сама литературная форма диалога тоже заимствована у Платона. Однако и на этом примере нетрудно показать своеобразное отношение Цицерона к своим источникам. Так, если в диалоге "О государстве" имеются чисто внешние и формальные "совпадения" с "Политией", то даже и в этих случаях все переделано на "римский лад". У Платона диалог происходит на празднике фракийской богини, в доме у человека, не являющегося даже гражданином Афин, у Цицерона - во время Латинских празднеств, в доме первого гражданина и государственного деятеля Сципиона Эмилиана. Это придает всему диалогу чисто римскую окраску. Платон, как известно, заключает свой диалог апофеозом, в котором выступает некий воин, павший в бою и очнувшийся от десятидневной очевидной смерти; Цицерон дает в заключение беседу между двумя [c.170] героями Рима и мотивирует ее введение вполне правдоподобным образом, т.е. сновидением. У Платона произведение кончается апофеозом философа, у Цицерона - апофеозом государственного деятеля. Все вышеприведенные места являются как бы примерами "скрытой полемики". Но в трактате "О государстве" - наряду с самой высокой оценкой Платона - можно встретить также и прямые и открытые выпады против него. Так, Цицерон (устами Сципиона) заявляет, что он может легче следовать избранной им теме, показав Римское государство на различных стадиях его развития, чем в случае, если бы он стал рассуждать о каком-то измышленном государстве, как это делает Сократ у Платона ("О государстве", II,1,3). Полемика против Платона незаметно перерастает в полемику вообще против греческих образцов и канонов. Весьма показательна приводимая в самом начале II книги трактата апология Катона Старшего, этого "истого римлянина", врага растлевающих иноземных влияний. Ссылаясь именно на него, Цицерон (устами Сципиона) развертывает рассуждение о преимуществах Римского государства по сравнению с Критом, Спартой, Афинами, государственный строй которых всегда зиждился на законах и установлениях, введенных отдельными деятелями. "Напротив, наше государство, - говорит Цицерон, - создано умом не одного, а многих людей и не в течение одной человеческой жизни, а в течение нескольких веков и на протяжении жизни нескольких поколений" ("О государстве", II, 1, 2). Не менее полемический характер носит и рассуждение о выборе места для основания города, будущего Рима. В данном случае явно ощущается стремление противопоставить Рим греческим приморским полисам ("О государстве", II, 3, 5-6). В этом же плане воспринимается и противопоставление выборной царской власти, существовавшей, по мнению Цицерона, у древних римлян, воззрениям Ликурга, который якобы настаивал на том, что цари не могут быть выбираемы, коль скоро они должны принадлежать к роду, ведущему свое начало от Геркулеса ("О государстве", II, 12, 24). Наконец, одним из наиболее ярких примеров полемики с греческими образцами и, вместе с тем, примером восхваления римской самобытности может служить отрицание Цицероном той версии, что Нума Помпилий был учеником Пифагора (или хотя бы его последователем). Это рассуждение заключается более чем характерным пассажем: "...меня радует, что мы воспитаны не на заморских и занесенных к нам науках, а на прирожденных и своих собственных доблестях" ("О государстве", II, 15, 29). В заключение мы хотели бы остановиться на вопросе, который тесно связан со всем предыдущим изложением. В каком соотношении находятся теоретические построения Цицерона с его практическими политическими позициями? Существует ли подобная связь вообще и в чем она выражается? [c.171] Так как для Цицерона его совершенное государство - и это мы установили выше - отнюдь не отвлеченная идеальная норма, но вполне реальный и исторический факт, то и смешанное устройство было, по его мнению, воплощено в жизнь в истории Рима. Конечно, воплощение это относится к прошлому (опять-таки locus communis почти всех аналогичных построений древних), ко времени предков (maiores). Подкрепляя это свое мнение ссылкой на авторитет Панэтия и Полибия, Цицерон говорит, что наилучшим состоянием государства было то, какое римлянам оставили их предки ("О государстве", I, 21, 34). В конце I книги трактата "О государстве", именно там, где Сципион считает нужным перейти к изложению конкретно-исторического материала, снова подчеркивается, что смешанное устройство для определенного периода истории Рима было вполне реальным фактом ("О государстве", I, 46, 70). Что же это за период? Обычно в построениях подобного рода период наивысшего расцвета, "золотой век", относят к древнейшим временам. У Цицерона это не так. Наоборот, у него можно встретить определенные указания на то, что в эпоху царей или ранней республики положение государства было недостаточно устойчивым ("О государстве", I, 32, 49). Правда, эта точка зрения высказывается как бы сторонниками демократии; Цицерон может ее не разделять, но следует обратить внимание на тот момент, который зато неоднократно подчеркивается самим Цицероном: смешанное государственное устройство в Риме устанавливается постепенно, на протяжении веков и жизни многих поколений ("О государстве", II, 1, 2; ср. II, 21,37). Трактат "О государстве", как уже говорилось, полностью не сохранился, и одна из больших лакун приходится именно на те разделы, в которых, по-видимому, было развернуто описание эпохи расцвета. Но нет оснований сомневаться в том, что Цицерон имел в виду римское государство, строй, созданный предками (maiores) и просуществовавший до времени Гракхов, до того, как "смерть Тиберия Гракха и еще раньше все его стремления как трибуна разделили единый народ на две части" ("О государстве", I, 19, 31). Если говорить о хронологических рамках этого периода процветания, то, очевидно, следует иметь в виду отрезок римской истории от окончания борьбы между патрициями и плебеями и до движения Гракхов. Если мы локализовали во времени эпоху осуществления или воплощения смешанного устройства в истории Рима, то теперь попытаемся определить наиболее характерную черту этого устройства, т.е. тот практический результат, то общественное, государственное "благо" в его конкретном и практическом преломлении, во имя которого смешанный строй и должен быть установлен. Касаясь этого вопроса, мы вплотную подходим к определению основных политических лозунгов, политических позиций самого Цицерона. Ибо его политическим кредо, верность которому он сохранял на протяжении [c.172] всей своей жизни и политической деятельности (но не с самого ее начала!), был лозунг "согласия сословий" (concordia ordinum или consensus bonorum omnium). Недаром во II книге диалога "О государстве" дается чрезвычайно поэтичное, даже вдохновенное сравнение гармонии в области музыки и пения с гармонией сословий: "...так и государство, с чувством меры составленное путем сочетания высших, низших и средних сословий..., стройно звучит благодаря согласованию [самых несходных начал]" ("О государстве", II,42,69). Какой реальный смысл вкладывал сам Цицерон в этот свой излюбленный лозунг и на каких основаниях могло, с его точки зрения, существовать и укрепляться согласие всех сословий? Как только что было отмечено выше, лозунг concordia ordinum появился лишь в определенный момент политической деятельности Цицерона. В своих первых речах он выступает в роли разоблачителя нобилитета. И только впервые в 66 г., в его речи в защиту Клуенция, появляется идея блока между сенаторами и римскими всадниками (Цицерон, "Речь в защиту Клуен-цня", 55, 152). В дальнейшем этот лозунг становится лейтмотивом почти всех политических выступлений Цицерона. Особенно горячо он пропагандирует его в годы своего консульства, в период борьбы с Катилиной. Уже в его первой речи против Катилины говорится о необходимости единения сенаторов, всадников и всех "честных людей" с целью борьбы против общего врага ("I речь против Катилины", 13, 32), а в четвертой речи против Катилины дается совершенно апологетическое описание той concordia ordinum, какой охвачены все слои населения, начиная от возродившегося союза между сенаторами и римскими всадниками и кончая отношением к заговору со стороны вольноотпущенников и даже рабов ("IV речь против Катилины", 7, 14 - 8, 16). Лозунг concordia ordinum - в том или ином аспекте - звучит в речах Цицерона после его возвращения из изгнания ("Речь в сенате по возвращении из изгнания", 1, 2; 2, 27; "Речь о доме", 35, 94), в годы "анархии" и после смерти Цезаря ("Речь в защиту Сестия", 12, 27, 14, 36; 50, 106; "Речь в защиту Милона", 22, 87) и, наконец, в "филиппиках", где он призывает всех "честных людей", все сословия объединиться против нового тиранна - против Антония ("I филиппика", 30, 37; "III филиппика", 13; "V филиппика", 30, 36; "IX филиппика", 8; "XIII филиппика", 34). Каков же, в действительности, реальный смысл этого лозунга, который Цицерон считал возможным провозглашать и отстаивать в самых различных политических ситуациях, в самой изменчивой политической обстановке? Мы не будем пытаться при ответе на этот вопрос выяснить такой интригующий, но мало уловимый момент, как внутренняя убежденность Цицерона в правоте этого лозунга, т. е. искренность его веры в возможность единения всех сословий. Это, в конце концов, момент второстепенный, хотя [c.173] вся практическая сторона деятельности Цицерона, а также и некоторые откровенные высказывания в его частных письмах едва ли могут оставить сомнения на этот счет ("Письма к Аттику", I, 14, 3-4). Важнее другое. Объективный смысл и политическая сила лозунга состояли в том, что он в условиях современной Цицерону римской действительности, в условиях напряженной борьбы политических группировок и их главарей, наконец, в условиях гражданской войны мог звучать как лозунг "надпартийный", поднимающий над "частными" интересами и распрями, во имя интересов "отечества" в целом. Конечно, - и это достаточно известно, - понятие отечества для Цицерона отождествлялось с понятием сенатской республики, и когда он скорбит о "гибели отечества", он имеет в виду гибель традиционного сенатского режима, но это отнюдь не снижало политической привлекательности этого лозунга в глазах современников Цицерона. Недаром в толпе, заполнившей улицы Рима после убийства Цезаря, раздавались призывы к свободе и часто называлось имя Цицерона. Он не принадлежал к заговорщикам и ничего не сделал для свержения "тиранна", но имя его в такой момент приобрело особое обаяние: оно было символом республики, а не той или иной "партии"; оно напоминало о благе и интересах "отечества" в целом. Кроме того, когда мы говорим, что Цицерон был сторонником "сенатской республики" или "сенатского режима", то это не следует понимать в том смысле, что он был выразителем интересов выродившейся сенатской олигархии, которая занимала наиболее консервативные, реакционные позиции. В его понимании "сенатская республика" - это тот строй, существовавший в "эпоху процветания", когда с руководящей ролью сената (и магистратов) разумно сочетались элементы "демократии" (т.е. было осуществлено смешанное государственное устройство). Недаром Цицерон все же считает нужным возразить своему брату Квинту, когда тот в диалоге "О законах" обрушивается на власть плебейских трибунов как на наиболее типичный и, вместе с тем, наиболее пагубный элемент "демократического" строя ("О законах", III, 8, 18-10, 24). Таким образом, Цицерон выступает перед нами как выразитель умеренно-консервативных и "интеллигентных" кругов римского господствующего класса. Его пропагандистские лозунги concordia ordinum и consensus bonorum omnium имели достаточно четко выраженные политический смысл и направление. Учение же о наилучшем государственном устройстве (в той его части, где речь идет о смешении некоторых элементов "простых форм"), как и учение об естественном праве (в той его части, где подчеркивается идея социальной общности и естественного стремления людей друг к другу) - эти принципиальные положения служили теоретическим обоснованием пропагандистских лозунгов, которые применялись Цицероном в его политической практике. С. Утченко [c.174] ОГЛАВЛЕНИЕ От редакции О ГОСУДАРСТВЕ (Перевел В.О.Горенштейн) Первый день Книга первая Фрагменты из первой книги Книга вторая Второй день Книга третья Фрагменты из третьей книги Книга четвертая Третий день Книга пятая Книга шестая Сновидение Сципиона Фрагменты из неизвестных книг О ЗАКОНАХ (Перевел В. О. Горенштейн) Книга первая Книга вторая Книга третья Фрагменты ПРИЛОЖЕНИЯ C.Л.Утченко. Политико-философские трактаты Цицерона ("О государстве" и "О законах") Примечания "О государстве" (Составили И.Н.Веселовский и В.О.Горенштейн) "О законах" (Составил В.О.Горенштейн) ОТ РЕДАКЦИИ Предлагаемые вниманию читателя два политико-философских произведения Цицерона - "О государстве" и "О законах" служат превосходным образцом римской прозы и содержат изложение теорий государства и права античной Греции и Рима. Они написаны как диалоги, т. е. беседы: диалог "О государстве" ведут Сципион Африканский Младший и его друзья, члены так называемого "Сципионовского кружка"; диалог "О законах" ведут сам автор, Марк Цицерон, его брат Квинт Цицерон и Тит Помпоний Аттик. Эти сочинения Цицерона, в свое время имевшие также и политическую направленность, оказали большое влияние на писателей эпохи раннего христианства, на писателей и ученых эпохи Возрождения и на французских просветителей (например, на "Дух законов" Монтескье). Оба диалога представляют собой выдающиеся памятники мировой культуры. О ГОСУДАРСТВЕ* ПЕРВЫЙ ДЕНЬ КНИГА ПЕРВАЯ [Если бы предки наши не ставили блага государства превыше всего, то Марк Камилл не] избавил бы Рима от нашествия [галлов. Маний Курий, Гай Фабриций и Тиберий Корунканий не спасли бы его от нападения Пирра1,] (I, 1) Гай Дуелий2, Авл Атилий3 и Луций Метелл4 - от ужаса, который Риму внушал Карфаген, а двое Сципионов5 кровью своей не потушили бы начинавшегося пожара второй пунической войны. Квинт Максим6 не добился бы перелома в военных действиях, когда они возобновились после увеличения сил врага, Марк Марцелл7 не сломил бы противника, а Публий Африканский8 не перенес бы войны в стены вражеских городов, отбросив ее от ворот нашего города. Далее, Марку Катону9, человеку малоизвестному и новому10, который всем нам, проявляющим такие же стремления, как бы подает пример настойчивости и доблести, право, было дозволено наслаждаться досугом11 в Тускуле, здоровой местности близ Рима; но он, человек безрассудный, как думает кое-кто12, предпочел, хотя его и не заставляла необходимость, до глубокой старости носиться по волнам в бури13, а не вести приятнейшую жизнь в тишине и на досуге. Не говорю уже о бесчисленном множестве мужей, из которых каждый служил благу нашего государства; о тех кто [не] забыт нашим поколением, я упоминать не стану, дабы никто не мог посетовать на то, что я пропустил его или кого-нибудь из его родных. Утверждаю одно: природа наделила человека столь великим стремлением поступать доблестно14 и столь великой склонностью служить общему благу, что сила эта одерживала верх над всеми приманками наслаждений и досуга. (II, 2) Но отличаться доблестью, словно это какая-то наука, не достаточно, если не станешь ее применять. Ведь науку, хотя ее и не применяешь, все же возможно сохранить благодаря самому знанию ее; но доблесть зиждется всецело на том, что она находит себе применение, а ее важнейшее применение - управление государством и совершение на деле, а не на словах, [c.7] всего того, о чем кое-кто твердит в своих углах. Ведь философы не говорят ничего такого (я имею в виду то, что говорится действительно по справедливости и чести), что не было бы создано и подтверждено людьми, составлявшими законы для гражданских общин. И в самом деле, откуда возникло понятие о долге и кем была создана религия? Откуда появилось право народов15 и даже наше право, называемое гражданским, откуда правосудие, верность, справедливость? Откуда добросовестность, воздержность, отвращение к позорным поступкам, стремление к похвалам и почету? Откуда стойкость в трудах и опасностях? Да ведь все это исходит от тех людей, которые, когда это благодаря философским учениям сложилось, обычаями подтвердили одно, другое укрепили законами. (3) Более того, Ксенократ16, один из самых известных философов, на вопрос о том, чего достигают его слушатели, будто бы отвечал: они добровольно делают то, что им велят делать законы. Следовательно, тот гражданин, который своим империем17 и страхом перед карой по закону заставляет всех людей делать то, к чему философы своей речью могут склонить разве только немногих, заслуживает предпочтения перед самими любителями наставлять, обсуждающими такие вопросы. И в самом деле, какую их речь, как бы отточена она ни была, можно было бы предпочесть правильному устройству гражданской общины, основанному на публичном праве18 и на обычаях? И в самом деле, как "большие и могущественные города" (как их называет Энний19), по моему мнению, следует предпочитать деревенькам и крепостцам, так тех, кто благодаря своей мудрости и авторитету стоит во главе этих городов, следует именно за их мудрость ставить гораздо выше людей, чуждых какой бы то ни было государственной деятельности. А так как нас неудержимо влечет к умножению средств существования человеческого рода и мы, помыслами и трудами своими, стараемся сделать жизнь людей более безопасной и более богатой, причем искать этой радости нас побуждает сама природа, то будем держаться пути, по которому всегда шли все лучшие люди, и не станем слушать призывов тех, кто трубит к отступлению, желая повернуть вспять даже тех, кто уже продвинулся вперед. (III, 4) Этим столь определенным и столь ясным доводам люди, несогласные с нами, противопоставляют труды, которые приходится совершать в защиту государства; для бдительного и деятельного человека это, конечно, препятствие небольшое и не только на таком важном поприще, но и при занятиях обыденных и при выполнении обязанностей частного человека или даже в личных делах заслуживающее пренебрежения. Говорят они и об опасностях, грозящих жизни, причем на позорный страх смерти указывают храбрым мужам, которым естественное угасание в старости кажется уделом более жалким, чем случай, когда им пришлось бы жизнь свою, которую рано или поздно придется отдать природе, именно за отечество отдать20. В этом вопросе они признают себя особенно красноречивыми, когда перечисляют [c.8] несчастья, постигшие прославленных мужей, и обиды, нанесенные им неблагодарными согражданами. Отсюда и примеры из истории греков: Мильтиад, победитель и усмиритель персов, когда у него еще не зажили те раны на груди, что он получил в час величайшей победы, жизнь свою, сохраненную им от вражеских копий, окончил в оковах, наложенных на него согражданами21; Фемистокл, с угрозами изгнанный из отечества, которое он спас, бежал не в гавани Греции, сохраненные им, а в глубь варварской страны, которую он когда-то сокрушил22. Ведь в примерах непостоянства афинян и их жестокости к виднейшим гражданам недостатка нет. Такие события, происшедшие там и часто повторявшиеся, - говорят эти люди, - многократно совершались также и в нашем могущественном государстве. (6) Упоминают и об изгнании Камилла23, и о злобном отношении к Агале24, и о ненависти к Насике25, и об изгнании Лената26, и об осуждении Опимия27, и о бегстве Метелла28, и о величайшем несчастье, постигшем Гая Мария29, [а по его возвращении] об убийстве первенствовавших людей, и о происшедшей вскоре после этого резне, унесшей много жертв30. При этом теперь не избегают называть также и меня и, пожалуй, именно потому, что мудростью моей и ценой грозившей мне опасности считают себя спасенными для этой мирной жизни, еще сильнее и с большей любовью ко мне сетуют на мои злоключения31. Но мне трудно сказать, почему, когда сами они, для получения образования или ради ознакомления, ездят за море,... [Лакуна] (IV, 7) [Когда] я, слагая с себя полномочия консула, на народной сходке поклялся в том, что государство было спасено, причем римский народ поклялся в том же32, я, пожалуй, был вполне вознагражден за волнения и тяготы, связанные со всеми обидами. Впрочем, в злоключениях моих было почета больше, чем лишений, и не столько было тягот, сколько славы, и я от тоски, испытываемой честными людьми, почувствовал радость большую, чем была боль, причиненная мне радостью бесчестных33. Но если бы, как я уже говорил, случилось иначе, то как мог бы я сетовать на это, когда на мою долю не выпало ничего такого, чего я не предвидел ранее, и - в сравнении с моими столь великими деяниями - ничего более тяжкого, чем я ожидал? Ведь я был таким человеком, что я, - хотя мне ввиду разнообразных приятных занятий, которым я предавался с отроческих лет34, либо можно было получать от своего досуга плоды большие, чем те, какие получают другие люди, либо, если бы всех постигло более тяжкое несчастье, пришлось бы испытать не какие-то особенные превратности судьбы, но равные тем, какие испытали бы и другие, - что я, ради спасения граждан, не поколебался встретить грудью сильнейшие бури и чуть ли не удары молний и, сам подвергаясь опасностям, принести спокойствие всем остальным35. (8) Ибо отечество36 породило, вернее, взрастило нас не с тем, чтобы не ждать от нас никакой поддержки и только, служа нашим выгодам, создавать для нас [c.9] безопасное убежище для жизни на досуге и спокойное место для отдохновения, но для того, чтобы оно само, себе на пользу, взяло в залог многие и притом величайшие силы нашего духа, ума, мудрости и предоставляло нам для наших личных потребностей лишь столько, сколько может оставаться после удовлетворения его собственных нужд37. (V, 9) Далее, к тем отговоркам, к каким эти люди прибегают для оправдания, дабы им еще легче было полностью наслаждаться досугом, конечно, менее всего следует прислушиваться, раз, по их словам, к государственной деятельности большей частью стремятся люди, совершенно недостойные честного дела, люди, равняться с которыми унизительно, а сражаться, особенно когда толпа возбуждена, опасно и чревато несчастьем. Поэтому, по их мнению, мудрому человеку не следует принимать бразды правления, раз он не в силах сдерживать безумные и неукротимые стремления черни, а свободному, борясь не на жизнь, а на смерть с подлыми и свирепыми противниками, не за чем подвергаться ударам оскорблений или ожидать несправедливостей, нестерпимых для мудрого; как будто у людей честных, храбрых и наделенных большим мужеством, может быть какое-нибудь основание посвятить себя государственной деятельности, которое было бы более справедливым, чем желание не покоряться бесчестным людям и не позволять им раздирать государство на части38, [чтобы не оказаться в таком положении,] когда они сами уже не будут в силах ему помочь, даже если и захотят. (VI, 10) Но кто может одобрить этот отказ от деятельности? Ведь, по их словам, мудрый не станет принимать никакого участия в делах государства, если только обстоятельства и необходимость не заставят его39. Словно кто-нибудь может столкнуться с большей необходимостью, чем та, с какой столкнулся я!40 Что смог бы я тогда сделать, не будь я в то время консулом? Но как мог бы я быть консулом, если бы с отроческих лет не держался в жизни того пути, идя по которому, я, происшедший из всаднического сословия, достиг высшей почетной должности41? Следовательно, хотя государству и грозят опасности, возможность прийти ему на помощь не появляется вдруг или по нашему желанию, если не занимаешь такого положения, что так поступить ты вправе. (11) Но в высказываниях ученых людей мне обычно кажется наиболее странным то, что они, когда море спокойно, держать кормило отказываются, так как не обучались этому и никогда не старались овладеть таким умением, но что они же объявляют о своем намерении встать у кормила, когда на море разыграется сильнейшая буря. Ведь они склонны открыто говорить и даже превозносить себя за то, что никогда не обучались ни устроению, ни защите государства, не обучают этому других и полагают, что знание всего этого следует предоставить не людям ученым и мудрым, а искушенным в этом деле. Как, в таком случае, возможно обещать государству свое содействие только тогда, когда тебя к этому принудит необходимость, раз ты что было бы гораздо проще - управлять [c.10] государством при отсутствии необходимости не умеешь? И право, если бы и было верно, что мудрый не склонен добровольно снисходить до занятий делами государства, но в том случае, когда обстоятельства заставят его сделать это, в конце концов все же не отказывается от этих обязанностей, то я все-таки полагал бы, что пренебрегать познаниями в государственных делах мудрому человеку отнюдь не следует, так как он должен овладеть всем тем, что ему, пожалуй, рано или поздно еще придется применять. (VII, 12) Я изложил все это весьма обстоятельно по той причине, что решил выступить в этих книгах с рассуждением о государстве. Чтобы оно не оказалось бесполезным, я прежде всего должен был устранить сомнения насчет того, следует ли вообще заниматься государственной деятельностью. Но все же, раз существуют люди, которые считаются с авторитетом философов, то пусть они на короткое время возьмут на себя труд послушать тех, чьи авторитет и слава в глазах ученейших людей величайшие. Хотя некоторые из этих последних сами государственными делами не ведали, я лично - так как они рассмотрели много вопросов и много писали о государстве - все же думаю, что они выполнили некое обязательство перед государством. И право, тех семерых, кого греки назвали мудрецами42, я, можно сказать, воочию вижу в самой гуще государственных дел. Ведь ни в одном деле доблесть человека не приближается к могуществу богов более, чем это происходит при основании новых государств и при сохранении уже основанных. (VIII, 13) Поэтому, так как мне посчастливилось, ведя дела государства, достигнуть некоторых успехов, достойных того, чтобы о них помнили, а развивая положения о гражданственности, приобрести некоторую подготовку благодаря не только своей деятельности, но и своему стремлению учиться самому и обучать других, ... [Лакуна] [то задачу, взятую мною на себя, я нахожу для себя посильной.] ... авторитеты, между тем как из моих предшественников одни были весьма изощрены в рассуждениях, но их деяния нам не известны, а другие за свою деятельность снискали одобрение, но в изложении своих взглядов были неискусны. Мне же предстоит не установить свои собственные, новые, мною самим придуманные положения, а по памяти привести беседу между прославленными мудрейшими мужами нашего государства, принадлежавшими к одному поколению. О этой беседе мне и тебе43 в наши юные годы сообщил Публий Рутилий Руф, когда мы провели вместе с ним в Смирне несколько дней, причем он, по моему мнению, не пропустил ничего такого, что имело большое значение для этого вопроса в целом. (IX, 14) Когда, в консульство Тудитана и Аквилия, знаменитый Публий Африканский, сын Павла, проводил дни Латинских празднеств44 в своей загородной усадьбе, а его ближайшие друзья обещали ему часто навещать его в эти дни, во время самих празднеств к нему рано утром первым явился Квинт Туберон, сын его сестры. С радостью увидев его, Сципион [c.11] ласково сказал: "Что же ты, Туберон, так рано45? Ведь эти празднества, пожалуй, дали тебе полную возможность предаться своим литературным занятиям". ТУБЕРОН. - Книги мои в моем распоряжении в любое время; ведь они никогда не бывают заняты; но застать тебя на досуге - дело непростое, тем более при нынешних волнениях в государстве46. СЦИПИОН. - Но ты все-таки меня застал, однако, клянусь Геркулесом, на досуге скорее от дел, чем от размышлений. ТУБЕРОН. - Все же тебе следует отдохнуть также и помыслами. Ведь мы - а нас много - готовы (если только это тебе приятно) воспользоваться вместе с тобой этим досугом, как мы и намеревались. СЦИПИОН. - Я, конечно, буду рад, что мы, наконец, сможем вспомнить кое-что из философских учений. (X, 15) ТУБЕРОН. - И вот, так как ты как бы приглашаешь меня и подаешь мне надежду на твое участие, то не согласишься ли ты, Публий Африканский, чтобы мы, пока соберутся остальные, сперва поговорили о втором солнце47, о котором было доложено в сенате? Ведь нашлось немало и притом далеко не легковерных людей, которые, по их словам, видели два солнца, так что следует не столько отказывать им в доверии, сколько искать объяснения этому явлению. СЦИПИОН. - Как я сожалею о том, что среди нас нет нашего Панэтия48! Ведь он склонен тщательнейшим образом изучать, помимо других вопросов, также и эти небесные явления. Но я (тебе, Туберон, я скажу откровенно, что думаю) во всем этом вопросе не вполне согласен с этим нашим другом, который утверждает, что все то, свойства чего мы можем только предполагать на основании догадок, он воочию видит и чуть ли не трогает рукой. Тем большую мудрость склонен я признавать за Сократом, так как он отказался от всякого стремления постигнуть все это и заявил, что вопросы о явлениях природы либо не доступны человеческому разуму, либо не имеют отношения к жизни людей49. (16) ТУБЕРОН. - Не понимаю, Публий Африканский, почему нам сообщают, что Сократ вообще отказался рассуждать об этом и был склонен рассматривать вопросы только о жизни и нравах людей. Можем ли мы сослаться на более авторитетное свидетельство о нем, чем свидетельство Платона? Ведь в книгах Платона, во многих местах, Сократ, рассуждая о нравах и добродетелях и даже о государстве, все же старается связать с этими вопросами числа, геометрию и гармонию, следуя Пифагору50. СЦИПИОН. - То, что ты говоришь, - правильно, но ты, Туберон, думается мне, слыхал, что после смерти Сократа Платон, для приобретения знаний, поспешил сперва в Египет, а затем в Италию и Сицилию, чтобы тщательно изучить открытия Пифагора, что он много общался с Архитом Тарентским и с Тимеем Локрийским51, раздобыл записи Филолая и, так [c.12] как в те времена слава Пифагора была велика в этой стране, общался с его учениками и посвятил себя этим занятиям. Поэтому, так как он глубоко почитал Сократа и был готов приписать ему все, он и сочетал в себе обаяние и тонкость рассуждений Сократа со свойственной Пифагору темнотой и его хорошо известной глубиной в большинстве областей знания. (XI, 17) Сказав это, Сципион вдруг увидел, что к ним идет Луций Фурий. Поздоровавшись с Фурием, Сципион дружески взял его за руку и предоставил ему место на своем ложе. А когда в это же время пришел Публий Рутилий, сообщивший нам об этой беседе, Сципион, поздоровавшись также и с ним, предложил ему сесть рядом с Тубероном. ФУРИЙ. - Что вы обсуждаете? Неужели наш приход прервал вашу беседу? Да нет же, - сказал Публий Африканский, - ведь ты усердно занимаешься вопросами этого рода, которые Туберон недавно начал изучать; что касается нашего друга Рутилия, то он даже под стенами Нуманции не раз беседовал со мною о таких вещах. О чем же была речь? - спросил Фил. СЦИПИОН. - Об этих двух солнцах. Я очень хотел бы, Фил, узнать твое мнение о них. (XII, 18) Едва Сципион сказал это, как молодой раб возвестил, что к нему направляется Лелий, который уже вышел из дому. Тогда Сципион, надев башмаки и верхнее платье52, вышел из спальни и, походив некоторое время по портику53, встретил приближавшегося к нему Лелия и сопровождавших его Спурия Муммия, которого он очень любил, и Гая Фанния и Квинта Сцеволу, зятьев Лелия, образованных молодых людей в возрасте квесториев54. Поздоровавшись с ними всеми, Сципион повернул назад по портику и повел Лелия рядом с собой; ибо в их дружбе соблюдалось своего рода правило: в походах Лелий, как бога, почитал Публия Африканского за его исключительную военную славу, дома же Сципион, в свою очередь, как отца, чтил Лелия, старшего летами. Затем, после того, как они немного походили взад и вперед по портику, причем Сципион испытывал огромную радость от их прихода, им захотелось, так как время было зимнее, посидеть на лугу, ярко освещенном солнцем. Когда они уже собирались это сделать, к ним подошел Маний Манилий, сведущий муж, к которому все они относились с большим расположением и любовью. Сципион и другие встретили его дружескими приветствиями, и он сел рядом с Лелием. (XIII, 19) ФИЛ. - Не вижу причины, почему мы из-за прихода друзей должны искать другого предмета для беседы. Думаю, что нам следует обсудить этот вопрос более тщательно и высказать нечто достойное их внимания. ЛЕЛИЙ. - Что именно вы обсуждали, вернее, о чем была беседа, которую мы прервали? [c.13] ФИЛ. - Сципион спросил меня, каково мое мнение насчет того, что были видны два солнца, как все знают. ЛЕЛИЙ. - Что ты, Фил? Разве мы уже изучили все то, что относится к нашим домашним делам и к государству, и потому хотим знать, что происходит на небе? ФИЛ. - Неужели ты не считаешь для нас важным знать, что происходит и совершается в доме, которым является не пространство, ограниченное нашими стенами, а весь этот мир, данный нам богами как жилище и общее с ними отечество55, - тем более что, если мы не будем знать всего этого, мы окажемся несведущими во многих и притом важных вопросах? Но ведь меня да и тебя самого, клянусь Геркулесом, Лелий, и всех жаждущих мудрости радует само познание и рассмотрение. (20) ЛЕЛИЙ. - Я не против этого, тем более что теперь дни у нас праздничные. Можем ли мы, однако, что-нибудь послушать или же мы пришли чересчур поздно? ФИЛ. - Пока еще мы ничего не обсудили, и так как мы еще не начинали, то я охотно дам тебе, Лелий, возможность высказать свое мнение. ЛЕЛИЙ. - Да нет же, послушаем тебя, если только Манилий не сочтет нужным составить интердикт насчет двух солнц, - дабы они владели небом по тому праву, по какому каждое из них вступило во владение56. МАНИЛИЙ. - А ты, Лелий, не перестаешь издеваться над той наукой, в которой, во-первых, ты сам превосходишь других, и без которой, во-вторых, никто не может знать, что принадлежит ему и что чужое? Но об этом - немного погодя. Теперь послушаем Фила, которого, вижу я, спрашивают о вещах более важных, чем те, о каких советуются со мной или с Публием Муцием57. (XIV, 21) ФИЛ. - Я не сообщу вам ничего нового или придуманного или открытого мною самим. Ведь я помню, как Гай Сульпиций Галл58, ученейший человек, как вы знаете, когда была речь о таком же наблюдейии, а он случайно был в доме у Марка Марцелла, который вместе с ним когда-то был консулом, велел принести сферу, которую дед Марка Марцелла, завоевав Сиракузы, вывез из этого богатейшего и роскошно украшенного города, в то же время не доставив оттуда в свой дом ни одного другого предмета из столь значительной военной добычи. Хотя я очень часто слыхал рассказы об этой сфере, так как с ней было связано славное имя Архимеда59, сама она не особенно нравилась мне; более красива и более известна в народе была другая сфера, созданная этим же Архимедом, которую тот же Марцелл отдал в храм Доблести60. (22) Но когда Галл начал с большим знанием дела объяснять нам устройство этого прибора, я пришел к заключению, что сицилиец обладал дарованием большим, чем то, каким может обладать человек. Ибо Галл сказал, что та другая, сплошная сфера без пустот была изобретена давно и что такую сферу впервые выточил Фалес [c.14] Милетский61, а затем Евдокс Книдский62, по его словам, ученик Платона, начертал на ней положение созвездий и звезд, расположенных на небе; что спустя много лет Арат63, руководясь не знанием астрологии, а, так сказать, поэтическим дарованием, воспел в стихах все устройство сферы и положение светил на ней, взятое им у Евдокса. Но - сказал Галл - такая сфера, на которой были бы представлены движения солнца, луны и пяти звезд, называемых странствующими и блуждающими64, не могла быть создана в виде сплошного тела; изобретение Архимеда изумительно именно тем, что он придумал, каким образом, при несходных движениях, во время одного оборота сохранить неодинаковые и различные пути. Когда Галл приводил эту сферу в движение, происходило так, что на этом шаре из бронзы луна сменяла солнце в течение стольких же оборотов, во сколько дней она сменяла его на самом небе, вследствие чего и на небе сферы происходило такое же затмение солнца, и луна вступала в ту же мету65, где была тень земли, когда солнце из области... [Лакуна] (XV, 23) СЦИПИОН. - ...так как я и сам почитал этого человека, и знал, что отец мой Павел66 особенно уважал и любил его. Помнится, в моей ранней юности, когда мой отец, в то время консул, находился в Македонии и мы стояли лагерем, наше войско было охвачено суеверным страхом вследствие того, что в ясную ночь яркая и полная луна вдруг затмилась. Тогда Галл, бывший нашим легатом - приблизительно за год до того, как его избрали в консулы, - на другой день не поколебался во всеуслышание объявить, что это вовсе не было знамением и произошло и всегда будет происходить через определенное время - тогда, когда солнце окажется в таком месте, что его свет не сможет достигнуть луны. Правда? - опросил Туберон, - он смог объяснить это, можно сказать, невежественным людям и перед неискушенными решился выступить с такой речью? СЦИПИОН. - Да, и он сделал это с большой... [пользой для нашего войска.] (24) ...и это не было ни дерзкой похвальбой, ни словами, не подобающими человеку, занимающему высшее положение; ведь он достиг большого успеха, заставив встревоженных людей отбросить пустой суеверный страх. (XVI, 25) Нечто подобное, по преданию, произошло и во время той величайшей войны, которую афиняне и лакедемоняне вели между собой, напрягая все свои силы67: знаменитый Перикл68, первый в своем государстве по авторитету, красноречию и мудрости, когда солнце померкло и внезапно наступила тьма, а афинян охватил ужас, будто бы объяснил согражданам то, что сам он узнал от Анаксагора69, чьим учеником он был, - что это происходит в определенное время и неизбежно всякий раз, когда вся луна заслоняет нам круг солнца; вот почему это, хотя бывает, правда, не в каждое новолуние, возможно только в определенные новолуния. Рассмотрев этот [c.15] вопрос и дав объяснения, он избавил людей от страха, охватившего их; ибо это было необычное и в те времена неизвестное объяснение - что затмение солнца происходит вследствие промежуточного положения луны; как говорят, первый это открыл Фалес Милетский. Впоследствии это не ускользнуло от внимания нашего Энния; как он пишет, на триста пятидесятом году по основании Рима: Ночь и луна закрыли солнце в июньские ноны70. И в этом вопросе достигнута такая точность расчетов, что, начиная с того дня, как мы видим, указанного Эннием и записанного в "Больших анналах"71, было вычислено время предшествовавших затмений солнца, начиная с того, которое в квинктильские ноны произошло в царствование Ромула; среди этого мрака природа, правда, похитила Ромула с тем, чтобы он окончил свое человеческое существование, но его доблесть, говорят, вознесла его на небо72. (XVII, 26) ТУБЕРОН. - Не правда ли, Публий Африканский, то, насчет чего у тебя совсем недавно было иное мнение, ... [Лакуна] СЦИПИОН. - ...то, что могут видеть другие. Но что может считать великим в делах человеческих тот, кто обозрел эти царства богов, или же долговременным тот, кто познал, что вечно, или же достославным тот, кто увидел, как мала земля - прежде всего земля в целом, а затем та часть ее, которую населяют люди? Ведь по ней, как надеемся мы, утвердившиеся на ее незначительной части, хотя и совершенно неизвестные большинству племен, имя наше должно летать и широко распространяться. (27) Но сколь счастливым следует находить человека, не склонного ни считать, ни называть богатствами ни земельные угодья, ни постройки, ни скот, ни неизмеримые запасы серебра и золота, так как выгода от них кажется ему ничтожной, польза - малой, права собственности - ненадежными, причем часто всем этим, не зная меры, владеют самые дурные люди! Ведь ему одному действительно дозволено не на основании квиритского права73, а на основании права мудрых притязать на это, как на свою собственность, и притом в силу не гражданского обязательства74, а общего для всех естественного закона, запрещающего, чтобы какая бы то ни было вещь принадлежала кому-либо, кроме людей, умеющих с ней обращаться и ею пользоваться. Каким счастливым следует считать человека, полагающего, что империй и наши консульские полномочия следует брать на себя для совершения дел необходимых, а не желательных, что их следует добиваться ради выполнения долга, а не ради наград или славы75; словом - человека, который может сказать о себе то же, что, как пишет Катон, говаривал дед мой Публий Африканский76, - что он никогда не делает больше, чем тогда, когда не делает ничего, и никогда не бывает менее один, чем тогда, когда он один. (28) Ибо кто действительно поверит, что Дионисий77, отняв с [c.16] величайшими усилиями у своих сограждан свободу, достиг чего-то большего, чем его согражданин Архимед, изготовив эту самую, уже упомянутую нами, сферу, когда он, казалось, ничего не делал? Но кто не согласится с тем, что люди, у которых нет никого, с кем они, находясь в толпе, заполняющей форум, хотели бы поговорить78, более одиноки, чем те, которые, не подвергаясь ничьему суду, беседуют сами с собой или как бы присутствуют в собрании ученейших людей, наслаждаясь их открытиями и сочинениями? Поистине, кто сочтет кого-либо более богатым, чем человека, не испытывающего недостатка ни в чем таком, чего требует его природа, или более могущественным, чем человека, достигающего всего того, к чему он стремится, или более счастливым, чем человека, избавленного от всяческих душевных волнений79, или более удачливым, чем того, кто владеет лишь таким имуществом, которое он, как говорится, может унести с собой даже после кораблекрушения80? И какой империй, какие магистратуры, какую царскую власть возможно предпочесть положению, когда человек, презирая все человеческое и находя это менее ценным, чем мудрость81, не помышляет ни о чем, кроме вечного и божественного, и убежден в том, что, хотя другие и именуются людьми, но люди - только те, чей ум изощрен в знаниях, свойственных просвещенному человеку? (29) Таким образом, известные слова Платона (а может быть, это сказал и кто-нибудь другой) кажутся мне весьма удачными. Когда буря вынесла его из открытого моря к берегам неизвестной ему страны и выбросила на пустынный берег, то он, между тем как его спутники были объяты страхом, не зная, куда они попали, говорят, обнаружил начертанные на песке какие-то геометрические фигуры; заметив их, он воскликнул, что спутники его могут быть спокойны, так как он видит признаки присутствия людей; он, очевидно, усмотрел их в наличии не посевов, а признаков учености. Вот почему, Туберон, мне были всегда по душе и ученость, и образованные люди, и твои занятия. (XVIII, 30) ЛЕЛИЙ. - Я не решаюсь, Сципион, в ответ на это сказать, что ты, или Фил, или Манилий в такой мере... [Лакуна] ЛЕЛИЙ. - ...к роду его отца принадлежал наш известный друг, достойный подражания, - Редкостный ум и опыт в делах - таков был Секст Элий82. Ведь человеком редкостного ума и опытным в делах Энний назвал его не потому, что Секст Элий искал того, чего никогда не мог бы найти, но потому, что он давал ответы, избавлявшие тех, кто его спрашивал, от забот и затруднений, а когда Секст Элий осуждал занятия Галла83, то у него на устах всегда были известные слова Ахилла из "Ифигении"84: Астрологов знаки в небе, смысл их он понять желает: Капра, Скорпион восходят, с ними и другие звери. Что у ног, никто не видит, озирает страны неба. [c.17] Однако этот же муж (ведь я подолгу и охотно слушал его) говорил, что известный Зет у Пакувия85 относился к учености чересчур враждебно; ему больше был по душе Неоптолем у Энния, говоривший, что "философствовать он хочет, но немного, так как вообще это ему не нравится"86. Но, хотя учения греков так нравятся вам, существуют и другие, более простые и более доступные всем, и мы можем применять их либо в своей частной жизни, либо с пользой для государства. А ваши науки, если они чего-нибудь и стоят, то только в том отношении, что они немного обостряют и как бы изощряют умы молодежи, чтобы ей было легче изучать более важные вопросы. (XIX, 31) ТУБЕРОН. - Не спорю с тобой, Лелий, но хотел бы знать, что ты считаешь более важным. ЛЕЛИЙ. - Скажу это, клянусь Геркулесом, и ты, пожалуй, станешь меня презирать, так как именно ты спросил Сципиона об этих небесных явлениях. Но я полагал бы, что больше следует изучать то, что, как нам кажется, находится перед нашими глазами. И в самом деле, почему внук Луция Павла87, родившийся в знатнейшей ветви рода и в нашем столь славном государстве, в присутствии этого вот своего дяди спрашивает здесь, каким образом были видны два солнца, но не спрашивает, почему в одном государстве существуют два сената и, можно сказать, два народа? Ибо, как вы видите, смерть Тиберия Гракха и еще раньше все его стремления как трибуна88 разделили единый народ на две части. А хулители и завистники Сципиона, после того, как этому положили начало Публий Красс89 и Аппий Клавдий90, даже после их смерти поддерживают в одной части сената несогласие с вами, причем этим руководят Метелл91 и Публий Муций, а этому вот человеку92, который один в силах это сделать, они, подняв союзников и латинян93, нарушив союзные договоры, не позволяют оказать государству помощь, когда мятежные триумвиры94 изо дня в день замышляют перевороты, а честные мужи находятся в смятении из-за столь опасных событий. (32) Поэтому, если вы, юноши, меня послушаетесь, вы не станете бояться второго солнца; ведь оно либо не может существовать, либо, пусть даже существует, - раз его видели, - только бы оно не было людям в тягость; либо мы не состоянии познать это, а если и приобретем величайшие познания, все же, благодаря этим знаниям, не сможем стать ни лучше, ни счастливее. Но то, чтобы у нас были один сенат и один народ95, - осуществимо, и очень огорчительно, если этого нет, а что этого действительно нет, мы знаем и понимаем, что мы, если это будет достигнуто, сможем жить лучше и счастливее. (XX, 33) МУЦИЙ. - Что же мы, по твоему мнению, Лелий, должны изучать, чтобы быть в состоянии совершать именно то, чего ты от нас требуешь? ЛЕЛИЙ. - Такие науки, которые могут сделать нас полезными государству; ибо это, по моему мнению, самая славная задача мудрости и величайшее [c.18] проявление доблести и ее обязанность. Поэтому для того, чтобы эти праздничные дни были нами посвящены беседам, полезнейшим для государства, попросим Сципиона нам разъяснить, какое государственное устройство он считает наилучшим. Затем рассмотрим и другие, вопросы. Обсудив их, мы, надеюсь, постепенно дойдем до нынешнего положения вещей и разберем сущность того, что нам теперь предстоит рассмотреть. (XXI, 34) Когда Фил, Манилий и Муммий это вполне одобрили, ... [Лакуна] Не существует образца, с которым мы предпочли бы сравнить государство (Диомед). ..поэтому спустись, пожалуйста, в своей речи с неба и обратись к этим, более близким вещам. (Ноний, 85, 19). ЛЕЛИЙ. - ...я пожелал этого не только потому, что было бы разумно, чтобы о государстве говорил первенствующий в нем человек, но также и потому, что ты, как я помню, очень часто рассуждал об этом с Панэтием в присутствии Полибия96 (а оба эти грека были, пожалуй, самыми искушенными в вопросах государственного устройства), и ты приводил много соображений и учил, что наилучшим является государственный строй, оставленный нам предками. Так как ты подготовлен к такому рассуждению лучше, чем мы, то ты (скажу также и от лица присутствующих), изложив нам свое мнение о государстве, обяжешь всех нас. (XXII, 35) СЦИПИОН. - Я, право, должен сказать, что я никаким иным размышлениям не предаюсь столь усердно и охотно, как именно этим, о которых ты, Лелий, мне говоришь. И право, когда я вижу, что всякий выдающийся мастер своего дела направляет все свои думы, помыслы и заботы только на то, чтобы лучше овладеть им, то, коль скоро мои родители и предки оставили мне одно это занятие - заботы о государстве и управление им97, не придется ли мне признать, что я менее деятелен, чем любой мастер, если к величайшему искусству приложу меньше труда, чем тот труд, какой мастера прилагают к самым малым? (36) Но я и не удовлетворен теми сочинениями по этому вопросу, какие нам оставили выдающиеся и мудрейшие люди Греции, и не решаюсь ставить свои взгляды выше их воззрений. Поэтому прошу вас слушать меня как человека, и не совсем чуждого учения греков, и не предпочитающего их нашим, - тем более в этом вопросе, - но как одного из носящих тогу98, получившего благодаря заботам отца весьма широкое образование и уже в отрочестве загоревшегося стремлением к учению, однако изощрившего свой ум гораздо больше благодаря своей деятельности и наставлениям, полученным дома, чем благодаря чтению книг. (XXIII, 37) ФИЛ. - Я, клянусь Геркулесом, не сомневаюсь, что тебя, Сципион, умом не превзошел никто; опытом своим в важнейших делах государства ты превыше всех; каким занятиям ты себя всегда посвящал, мы знаем. Поэтому, если ты, по твоим словам, направил также и помыслы свои [c.19] на эту науку и как бы искусство, то я глубоко благодарен Лелию; ибо надеюсь, что сказанное тобою будет для нас гораздо полезнее, чем все, написанное греками. СЦИПИОН. - Право, ты возлагаешь на мои слова огромные надежды - тяжелейшее бремя для всякого, кто будет говорить о важных вещах. ФИЛ. - Хотя мы и питаем великие надежды, ты все же их превзойдешь, по своему обыкновению. Ибо не приходится опасаться, что тебе, когда ты станешь рассуждать о государстве, изменит красноречие. (XXIV, 38) СЦИПИОН. - Я исполню ваше желание, как сумею, и приступлю к рассуждению, руководясь правилом, которым, полагаю, следует руководствоваться при обсуждении всех предметов, если хотят избегнуть ошибки: если насчет названия предмета исследования все согласны, то надо разъяснить, что именно обозначают этим названием; если насчет этого тоже согласятся, то только тогда будет дозволено приступить к беседе; ибо никогда нельзя будет понять свойства обсуждаемого предмета, если сначала не понять, что он собой представляет. Поэтому, так как мы исследуем вопрос о государстве, рассмотрим сперва, что собой представляет именно то, что мы исследуем. Когда Лелий это одобрил, Публий Африканский сказал: Но я, рассуждая о предмете, столь знаменитом и столь известном, не стану обращаться к тем первоначалам, из которых в подобных вопросах обыкновенно исходят ученые люди, и мне не за чем начинать с первой встречи между мужчиной и женщиной99, затем говорить о продолжении рода и каждый раз определять сущность предмета и то, какими способами возможно обозначить его отдельные свойства. Так как я говорю перед людьми просвещенными, в походах и на родине вершившими важными делами государства, то я постараюсь, чтобы моя беседа была не менее ясной, чем тот предмет, о котором я рассуждаю. Ведь я не брал на себя задачи подробно изложить все до конца, как это делает школьный учитель, и не обещаю, что в этой беседе не будет пропущена ни одна мелочь. ЛЕЛИЙ. - Я, со своей стороны, жду именно такого изложения, какое ты нам обещаешь. (XXV, 39) СЦИПИОН. - Итак, государство есть достояние народа100, а народ не любое соединение людей, собранных вместе каким бы то ни было образом, а соединение многих людей, связанных между собою согласием в вопросах права и общностью интересов. Первой причиной для такого соединения людей является не столько их слабость101, сколько, так сказать, врожденная потребность жить вместе102. Ибо человек не склонен к обособленному существованию и уединенному скитанию, но создан для того, чтобы даже при изобилии всего необходимого не... [удаляться от подобных себе.] И чтобы сама природа к этому не только призывала, но также и принуждала (Ноний, 321, 16). [c.20] (40) Что такое государство, как не достояние народа? Итак, достояние общее, достояние, во всяком случае, гражданской общины. Но что такое гражданская община, как не множество людей, связанных согласием? У римских авторов мы читаем: Вскоре множество людей, рассеявшихся по земле и скитавшихся по ней, благодаря согласию превратилось в гражданскую общину (Августин, Послания, 138, 10). Усматривали не единственную причину для закладки города. Одни говорят, что люди, первоначально происшедшие из земли, блуждая по лесам и полям, не будучи связаны друг с другом ни речью, ни правом и пользуясь ветками и травой как ложем, а пещерами и ямами - как домами, оказывались добычей диких зверей и более сильных животных; затем, что те люди, которые спаслись, хотя и получили ранения, и видели, как их близкие были растерзаны зверями, присоединились, поняв грозившую им опасность, к другим людям и молили их о защите; вначале они объяснялись знаками, затем стали делать первые попытки говорить; потом они, давая названия тем или иным отдельным вещам, понемногу усовершенствовались в своей речи. Видя, что им не защитить народа от диких зверей, они начали даже строить города, дабы обеспечить себе покой ночью и отвращать нападения диких зверей, не вступая с ними в схватки, а строя валы. (18) Иным людям это объяснение показалось нелепым, каким оно и было, и они говорили, что причиной объединения был не страх быть растерзанным дикими зверями, но скорее сама человеческая природа, и что объединились они потому, что человеческая природа избегает одиночества и стремится к общению и союзу (Лактанций, "Institutiones divinae", VI, 10, 13 - 15. 18). (XXVI, 41) ... [Ибо, не будь у человека], так сказать, семян [справедливости], не возникло бы ни других доблестей, ни самого государства. Итак, эти объединения людей, образовавшиеся по причине, о которой я уже говорил, прежде всего выбрали для себя в определенной местности участок земли, чтобы жить на нем. Использовав естественную защиту и оградив его также и искусственно, они назвали такую совокупность жилищ укреплением, или городом, устроили в нем святилища и общественные места. Итак, всякий народ, представляющий собой такое объединение многих людей, какое я описал, всякая гражданская община, являющаяся народным установлением, всякое государство, которое, как я сказал, есть народное достояние, должны, чтобы быть долговечными, управляться, так сказать, советом, а совет этот должен исходить прежде всего из той причины, которая породила гражданскую общину. (42) Далее, осуществление их следует поручать либо одному человеку, либо нескольким выборным или же его должно на себя брать множество людей, то есть все граждане. И вот, когда верховная власть находится в руках у одного человека, мы называем этого одного царем, а такое государственное устройство - царской властью. Когда она находится в руках у выборных, то говорят, что эта гражданская община управляется волей оптиматов. Народной же (ведь ее так и называют) [c.21] является такая община, в которой все находится в руках народа103. И каждый из трех видов государства - если только сохраняется та связь, которая впервые накрепко объединила людей ввиду их общего участия в создании государства, - правда, не совершенен и, по моему мнению, не наилучший, но он все же терпим, хотя один из них может быть лучше другого. Ибо положение и справедливого и мудрого царя, и избранных, то есть первенствующих граждан, и даже народа (впрочем, последнее менее всего заслуживает одобрения) все же, - если только этому не препятствуют несправедливые поступки или страсти, - по-видимому, может быть вполне прочным. (XXVII, 43) Но при царской власти все прочие люди совсем отстранены от общего для всех законодательства и принятия решений, да и при господстве оптиматов народ едва ли может пользоваться свободой, будучи лишен какого бы то ни было участия в совместных совещаниях и во власти, а когда все вершится по воле народа, то, как бы справедлив и умерен он ни был, все-таки само равенство это не справедливо, раз при нем нет ступеней в общественном положении. Поэтому хотя знаменитый перс Кир104 и был справедливейшим и мудрейшим царем, все же к такому "достоянию народа" (а это, как я уже говорил, и есть государство), видимо, не стоило особенно стремиться, так как государство управлялось мановением и властью одного человека. Если массилийцами, клиентами нашими105, с величайшей справедливостью правят выборные и притом первенствующие граждане, то все-таки такое положение народа в некоторой степени подобно рабству. Если афиняне в свое время, отстранив ареопаг106, вершили всеми делами только на основании постановлений и решений народа, то, так как у них не было определенных ступеней общественного положения, их община не могла сохранить своего блеска. (XXVIII, 44) И я говорю это о трех видах государственного устройства, если они не нарушены и не смешаны один с другим, а сохраняют черты, свойственные каждому из них. Прежде всего, каждый из этих видов государственного устройства обладает пороками, о которых я уже упоминал; далее, ему присущи и другие пагубные пороки; ибо из указанных видов устройства нет ни одного, при котором государство не стремилось бы по обрывистому и скользкому пути к тому или иному несчастью, находящемуся невдалеке от него. Ведь в упомянутом мною царе, терпимом и, если хотите, достойном любви, - Кире (назову именно его) скрывается, так как он волен изменять свои намерения, всем известный жесточайший Фаларид107, по образцу правления которого единовластие скользит вниз по наклонному пути и притом легко. К знаменитому управлению государством, осуществлявшемуся в Массилии малым числом первенствовавших людей, близко стоит сговор клики тридцати мужей, некогда правившей в Афинах108. Что полновластие афинского народа, когда оно превратилось в безумие и произвол толпы, оказалось пагубным, ...[показали дальнейшие события.] [c.22] (XXIX, 45) [Лакуна] ... [государственное устройство] наихудшее, и из этой [формы правления] обыкновенно возникает правление оптиматов, или тираннической клики, или царское, или (даже весьма часто) народное и опять-таки из него - один из видов правления, упомянутых мною ранее, и изумительны бывают круги и как бы круговороты перемен и чередований событий в государстве109. Если знать их - дело мудрого, то предвидеть их угрозу, находясь у кормила государства, направляя его бег и удерживая его в своей власти, - дело, так сказать, великого гражданина и, пожалуй, богами вдохновленного мужа. Поэтому я и считаю заслуживающим наибольшего одобрения, так сказать, четвертый вид государственного устройства, так как он образован путем равномерного смешения трех его видов, названных мною ранее110. (XXX, 46) ЛЕЛИЙ. - Я знаю, что таково твое мнение, Публий Африканский! Ибо я часто слыхал это от тебя. И все же, если это тебе не в тягость, я хотел бы узнать, какой из этих трех видов государственного устройства ты находишь наилучшим. Ведь будет полезно для понимания ... [Лакуна] (XXXI, 47) СЦИПИОН. - ...и каждое государство таково, каковы характер и воля того, кто им правит111. Поэтому только в таком государстве, где власть народа наибольшая, может обитать свобода; ведь приятнее, чем она, не может быть ничего, и она, если она не равна для всех, уже и не свобода. Но как может она быть равной для всех, уж не говорю - при царской власти, когда рабство даже не прикрыто и не вызывает сомнений, но и в таких государствах, где на словах свободны все? Граждане, правда, подают голоса, предоставляют империй и магистратуры, их по очереди обходят, добиваясь избрания112, на их рассмотрение вносят предложения, но ведь они дают то, что должны были бы давать даже против своего желания, и они сами лишены того, чего от них добиваются другие; ведь они лишены империя, права участия в совете по делам государства113, права участия в судах, где заседают отобранные судьи114, лишены всего того, что зависит от древности и богатства рода. А среди свободного народа, как, например, родосцы115 или афиняне116, нет гражданина, который ... [сам не мог бы занять положения, какое он предоставляет другим.] [Лакуна] (XXXII, 48) ...когда в народе находился один или несколько более богатых и более могущественных человек, тогда - говорят они117 - из-за их высокомерия и надменности118 и создавалось вышеуказанное положение, так как трусы и слабые люди уступали богатым и склонялись перед их своеволием. Но если народ сохраняет свои права, то - говорят они - это наилучшее положение, сама свобода, само благоденствие, так как он - господин над законами, над правосудием, над делами войны и мира, над союзными договорами, над правами каждого гражданина и над его имуществом119. По их мнению, только такое устройство и называется с полным основанием [c.23] государством, то есть достоянием народа. Поэтому, по их словам, "достояние народа" обычно освобождается от владычества царей и "отцов", но не бывает, чтобы свободные народы искали для себя царей или власти и могущества оптиматов. (49) И право, говорят они, ввиду пагубных последствий, связанных с необузданностью народа, не следует отвергать вообще всего этого вида свободы для народа; нет ничего более неизменного и более прочного, чем народ согласный и во всем сообразующийся со своей безопасностью и свободой; но легче всего согласие это достижимо в таком государстве, где всем полезно одно и то же; из различия интересов, когда одному подходит одно, а другому другое, возникают раздоры120; поэтому, когда властью завладевали "отцы", государственный строй никогда не бывал прочен; но еще менее бывает так при царской власти, когда, по утверждению Энния121, ...ни общности во власти нет священной, ни верности. Поэтому, если закон есть связующее звено гражданского общества122, а право, установленное законом, одинаково для всех, то на каком праве может держаться общество граждан, когда их положение не одинаково? И в самом деле, если люди не согласны уравнять имущество, если умы всех людей не могут быть одинаковы, то, во всяком случае, права граждан одного и того же государства должны быть одинаковы. Да и что такое государство, как не общий правопорядок? (XXXIII, 50) ... [Лакуна] ... А остальные государства, по их мнению, не следует называть теми именами, какими они сами желают называться. И в самом деле, почему мне называть царем - по имени Юпитера Всеблагого - человека, жаждущего владычества и исключительного империя и властвующего над народом, угнетаемым им, а не называть его тиранном123? Ведь и тиранн может быть милосерден в такой же мере, в какой царь нестерпим, так что для народов имеет значение лишь одно: у милостивого ли властителя они в рабстве или у сурового; но совсем не быть в рабстве они не могут. Каким же образом прославленному Лакедемону в те времена, когда его государственное устройство считалось образцовым, удавалось обладать хорошими и справедливыми царями, если приходилось иметь царем всякого, кто только происходил из царского рода124? Далее, кто стал бы терпеть оптиматов, которые присвоили себе это наименование не с согласия народа, а в своих собственных собраниях? В самом деле, на каком основании человека признают "наилучшим"125? Ввиду его образования, интереса к наукам, стремлений ... [Лакуна] (XXXIV, 51) Если [государство] будет руководиться случайностью, оно погибнет так же скоро, как погибнет корабль, если у кормила встанет рулевой, назначенный по жребию из числа едущих126. Поэтому, если свободный народ выберет людей, чтобы вверить им себя, - а выберет он, если только [c.24] заботится о своем благе, только наилучших людей, - то благо государства. несомненно, будет вручено мудрости наилучших людей127 - тем более, что сама природа устроила так, что не только люди, превосходящие других своей доблестью и мужеством, должны главенствовать над более слабыми, но и эти последние охотно повинуются первым. Но это наилучшее государственное устройство, по их словам, было ниспровергнуто вследствие появления превратных понятий у людей, которые, не зная доблести (ведь она - удел немногих, и лишь немногие видят и оценивают ее), полагают, что богатые и состоятельные люди, а также и люди знатного происхождения - наилучшие. Когда, вследствие этого заблуждения черни, государством начинают править богатства немногих128, а не доблести, то эти первенствующие люди держатся мертвой хваткой за это наименование - оптиматов, но в действительности не заслуживают его. Ибо богатство, знатность, влияние - при отсутствии мудрости и умения жить и повелевать другими людьми - приводят только к бесчестию и высокомерной гордости, и нет более уродливой формы правления, чем та, при которой богатейшие люди считаются наилучшими. (52) А что может быть прекраснее положения, когда государством правит доблесть; когда тот, кто повелевает другими, сам не находится в рабстве ни у одной из страстей129, когда он проникся всем тем, к чему приучает и зовет граждан, и не навязывает народу законов, каким не станет подчиняться сам, но свою собственную жизнь представляет своим согражданам как закон? И если бы такой человек один мог в достаточной степени достигнуть всего, то не было бы надобности в большом числе правителей; конечно, если бы все сообща были в состоянии видеть наилучшее и быть согласными насчет него, то никто не стремился бы иметь выборных правителей. Но именно трудность принятия решений и привела к переходу власти от царя к большому числу людей, а заблуждения и безрассудство народа - к ее переходу от толпы к немногим. Именно при таких условиях, между слабостью сил одного человека и безрассудством многих, оптиматы и заняли среднее положение, являющееся самой умеренной формой правления. Когда они управляют государством, то, естественно, народы благоденствуют, будучи свободны от всяких забот и раздумий и поручив попечение о своем покое другим, которые должны о нем заботиться и не давать народу повода думать, что первенствующие равнодушны к его интересам. (53) Ибо равноправие, к которому так привязаны свободные народы, не может соблюдаться (ведь народы, хотя они и свободны и на них нет пут, облекают многими полномочиями большей частью многих людей, и в их среде происходит значительный отбор, касающийся и самих людей, и их общественного положения), и это так называемое равенство в высшей степени несправедливо130. И действительно, когда людям, занимающим высшее, и людям, занимающим низшее положение, - а они неминуемо бывают среди каждого народа - оказывается одинаковый почет, [c.25] то само равенство в высшей степени несправедливо; в государствах, управляемых наилучшими людьми, этого произойти не может. Приблизительно вот это, Лелий, и кое-что в таком же роде обыкновенно и приводят в доказательство люди, особенно превозносящие этот вид государственного устройства. (XXXV, 54) ЛЕЛИЙ. - А ты, Сципион? Какой из упомянутых тобою трех видов государственного устройства ты одобряешь больше всего? СЦИПИОН. - Ты с полным основанием спрашиваешь, какой из трех видов государственного устройства наиболее одобряю я; ведь ни одного из них самого по себе, взятого в отдельности, я не одобряю и предпочитаю каждому из них то, что как бы сплавлено из них всех, взятых вместе. Но если бы понадобилось выбрать какой-нибудь один строй в чистом виде, то я одобрил бы царскую власть [и поставил бы ее на первое место.] [Если говорить о видах власти,] названных здесь, то имя царя напоминает мне как бы имя отца, заботящегося о согражданах, как о своих детях, и охраняющего их тщательнее, чем ... [Лакуна] ... вас поддерживает заботливость одного наилучшего и выдающегося мужа. (55) Но вот встают оптиматы, чтобы заявить, что они делают это же самое лучше, и сказать, что мудрости будет во многих больше, чем в одном, а справедливость и честность та же. А народ, оглушая вас, кричит, что он не согласен повиноваться ни одному, ни немногим, что даже для зверей нет ничего сладостнее свободы, и что ее лишены все те, кто находится в рабстве, независимо от того, чьи они рабы - царя или оптиматов. Так благоволением своим нас привлекают к себе цари, мудростью - оптиматы, свободой - народы, так что при сравнении трудно выбрать, чего можно желать больше всего. ЛЕЛИЙ. - Разумеется; но, если ты не доведешь своего рассмотрения до конца, нам едва ли удастся разобраться во всем остальном. (XXXVI, 56) СЦИПИОН. - Итак, уподобимся Арату, который, приступая к рассуждению о важных предметах, считал нужным начинать с Юпитера131. ЛЕЛИЙ. - Почему с Юпитера? Лучше сказать, какое сходство со стихами Арата имеет наша беседа? СЦИПИОН. - Лишь такое, что мы с полным основанием можем начать свою речь с того, кого одного и все ученые, и все неученые люди единогласно признают царем всех богов и людей. Почему? - спросил Лелий. СЦИПИОН. - По какой же иной причине, как не потому, что это очевидно? Если первенствующие в государствах люди ради житейской пользы заставили всех верить, что на небе есть единственный царь, наклонением головы сотрясающий весь Олимп, как говорит Гомер132, и считать его царем и отцом всех, то существуют авторитетные и многочисленные (если только под многочисленными можно разуметь всех) свидетели тому, что народы [c.26] согласились (очевидно, на основании решений первенствующих людей) в том, что лучше царя не бывает никого, так как, по их мнению, всеми богами правит воля одного. Если же это, как нас учили, основано на заблуждении неискушенных людей и похоже на сказания, то послушаем всеобщих, так сказать, учителей образованных людей; ведь они как бы воочию видели то, что мы с трудом познаем, когда об этом слышим. Кто же они? - спросил Лелий. СЦИПИОН. - Те, которые, изучая всю природу, поняли, что всем этим миром правит разум. ... [Лакуна] (57) [Платон] стоит за монархию, говоря, что существует единый бог, создавший и по своему изумительному замыслу упорядочивший мир. Аристотель, ученик Платона, признает существование единого разума, правящего миром. Антисфен говорит о существовании единого божества - природы, правящей всем миром. Много времени заняло бы рассмотрение всего того, что в прошлом высказали о высшем божестве Фалес, или Пифагор, или Анаксимен, а впоследствии стоики Клеанф, Хрисипп и Зенон, а из наших - Сенека, последователь стоиков, и сам Туллий; ведь все они пытались определить, что собой представляет бог, и утверждали, что он один правит миром и что он не подчиняется природе, так как вся природа создана им самим (Лактанций, Эпитома, 4, 1 - 3), (XXXVII, 58) СЦИПИОН. - ...Но если хочешь, Лелий, я назову тебе свидетелей, не особенно древних и отнюдь не варваров133. ЛЕЛИЙ. - Именно этого я и хочу. СЦИПИОН. - Итак, знаешь ли ты, что с тех пор, как наш город существует без царей, прошло уже около четырехсот лет? ЛЕЛИЙ. - Да, менее четырехсот лет134. СЦИПИОН. - И что же? Разве эти четыреста лет существования города и гражданской общины - очень долгий срок? ЛЕЛИЙ. - Нет, это едва возраст юности. СЦИПИОН. - Итак, четыреста лет назад в Риме был царь? ЛЕЛИЙ. - Да, и притом гордый135. СЦИПИОН - А до него? ЛЕЛИЙ. - Справедливейший136, а ранее длинный ряд царей вплоть до Ромула, который был царем за шестьсот лет до нашего времени. СЦИПИОН. - Следовательно, даже и он жил не очень давно? ЛЕЛИЙ. - Совсем нет; в это время Греция уже начала стариться. СЦИПИОН. - Скажи, разве Ромул был царем варваров? ЛЕЛИЙ. - Если, как утверждают греки, все люди - либо греки, либо варвары, то он, пожалуй, был царем варваров; если же такое имя следует давать на основании нравов, а не на основании языка, то я не думаю, чтобы греки были варварами в меньшей степени, чем римляне. СЦИПИОН. - Но мы, имея в виду предмет своей беседы, спрашиваем не о племени; о прирожденном уме спрашиваем мы. В самом деле, если [c.27] люди разумные и притом отнюдь не в древние времена пожелали иметь царей, то я располагаю свидетелями, не очень древними, не лишенными образования и не дикими. (XXXVIII, 59) ЛЕЛИЙ. - Я вижу, что у тебя, Сципион, довольно много свидетельских показаний, но на меня, как на хорошего судью, доказательства действуют больше, чем свидетели. СЦИПИОН. - В таком случае, Лелий, ты сам воспользуйся доказательствами, которые тебе дают твои чувства. ЛЕЛИЙ. - Какие чувства? СЦИПИОН. - Когда тебе, быть может, показалось, что ты на кого-нибудь разгневан. ЛЕЛИЙ. - Да, это бывало чаще, чем я хотел бы. СЦИПИОН. - Что же, тогда, когда ты в гневе, ты позволяешь этому гневу господствовать чад твоей душой? Нет, клянусь Геркулесом, - сказал Лелий, - но я подражаю знаменитому Архиту Тарентскому, который, приехав в свою усадьбу и найдя, что там все сделано не так, как он велел, сказал управителю: "О несчастный, да я засек бы тебя до смерти, не будь я в гневе"137. (60) Превосходно, - сказал Сципион, - итак, Архит, очевидно, по справедливости считал гнев, так сказать, мятежом души, так как он не согласуется с разумом, и хотел успокоить этот гнев мудростью. Прибавь сюда алчность, прибавь жажду власти и славы, прибавь страсти - и ты поймешь, что, если в душах людей будет царский империй, то это будет господство одного начала, то есть мудрости (ведь это лучшая часть души), но что, при господстве мудрости, нет места ни для страстей, ни для гнева. ни для необдуманных поступков. ЛЕЛИЙ. - Да, это так. СЦИПИОН. - Значит, ты согласен с тем, чтобы человеческий ум был в таком состоянии? ЛЕЛИЙ. - Вполне согласен. СЦИПИОН. - Значит, ты не был бы доволен, если бы, после того, как мудрость была бы изгнана, страсти (а им нет числа) или припадки гнева держали в своей власти все? ЛЕЛИЙ. - Да, по моему мнению, это было бы величайшим несчастьем и для такой души, и для человека с такой душой. СЦИПИОН. - Итак, согласен ты, чтобы все части нашей души находились под царской властью и управлялись мудростью? ЛЕЛИЙ. - Да, я согласен на это. СЦИПИОН. - В таком случае, почему ты не знаешь, какое мнение тебе следует высказать о государстве? Ведь если вершить делами в нем будет поручено нескольким лицам, то, как сразу можно понять, оно не будет управляться империем, который, если он не един, невозможен вообще. [c.28] (XXXIX, 61) ЛЕЛИЙ. - Какое, скажи пожалуйста, различие между одним властителем и несколькими, если справедливость в руках у нескольких лиц? СЦИПИОН. - Так как я понял, Лелий, что мои свидетели не производят на тебя большого впечатления, то я не перестану брать в свидетели тебя самого, дабы подтвердить справедливость своих слов. Меня, - спросил Лелий, - каким же образам? СЦИПИОН. - А я заметил недавно, когда мы были в твоей формийской усадьбе, как строго ты наказывал своей челяди138 слушаться только одного человека. ЛЕЛИЙ. - Разумеется, - управителя. СЦИПИОН. - Ну, а в городском доме? Разве несколько человек ведает твоими делами? ЛЕЛИЙ. - Нет, один. СЦИПИОН. - Далее, а разве всем твоим домом управляет еще кто-нибудь другой, помимо тебя? ЛЕЛИЙ. - Конечно, нет. СЦИПИОН. - Тогда почему ты не соглашаешься на это же в делах государственных - что владычество отдельных лиц, если только они люди справедливые, и есть наилучшее государственное устройство? ЛЕЛИЙ. - Ты заставляешь меня почти согласиться с тобой. (XL, 62) СЦИПИОН. - Ты, Лелий, согласишься со мною еще больше, если я, - отбросив сравнения, что поручить корабль одному кормчему, а больного одному врачу139 (если только оба они владеют своим искусством) правильнее, чем поручать их многим, - перейду к более важным вопросам. ЛЕЛИЙ. - К чему именно? СЦИПИОН. - Разве ты сам не видишь, что из-за нестерпимого высокомерия одного человека - Тарквиния - само имя царя стало ненавистным для нашего народа? Да, я это вижу, - сказал Лелий. СЦИПИОН. - В таком случае ты видишь также и то, о чем я в нашей дальнейшей беседе намерен говорить подробнее: после изгнания Тарквиния народ неистовствовал ввиду, так сказать, крайней непривычки к свободе; тогда были отправлены в изгнание невиновные140, тогда имущество многих людей было расхищено, тогда появились консулы с годичными полномочиями141, тогда перед народом стали опускать ликторские связки142, тогда была введена провокация по всем делам143, тогда из Рима уходил плебс144, словом, тогда в большинстве дел народ обладал всей полнотой власти. (63) ЛЕЛИЙ. - То, что ты говоришь, соответствует действительности. Да, - сказал Сципион, - так бывает во времена мира и спокойствия; [c.29] ведь пока бояться нечего, можно и своевольничать, например, на корабле, а часто и при легкой болезни. Но подобно тому, как мореплаватель, как только по морю неожиданно начнут ходить волны, а больной, когда его состояние ухудшается, лишь одного человека молит о помощи, так и наш народ в мирное время и у себя дома повелевает и даже магистратам грозит, отказывает им в повиновении, совершает аппелляцию145 и провокацию, но во времена войны повинуется им, как повинуются царю146; ибо чувство самосохранения сильнее своеволия. А во время более трудных войн наши граждане постановляли, чтобы весь империй был в руках у одного, даже без коллеги147, причем уже само название указывает на особенность его власти. Ибо диктатор так называется оттого, что его назначают, но в наших книгах148, как ты знаешь, Лелий, его называют главой народа. Знаю, - сказал Лелий. СЦИПИОН. - Значит, те древние мудро [поступали]... (XLI, 64) [Лакуна]... именно, когда народ теряет справедливого царя, то после кончины лучшего царя "сердцами надолго овладевает тоска по нем", как говорит Энний: ...между собою Так толкуют они: "О Ромул, божественный Ромул! Стражем каким для отчизны боги тебя породили! О родитель, отец, о кровь, рожденная небом!"149 Тех, кому люди повиновались согласно закону, они называли не повелителями, не властителями, наконец, даже не царями, а стражами отечества, отцами, богами. И не без оснований. В самом деле, что говорят они дальше? Ты народ наш увел в края, озаренные светом150. Они полагали, что справедливость царя даровала им жизнь, почет, украсила их. Такое же настроение осталось бы и у их потомков, если бы цари остались такими же и долее; но ты видишь, что из-за несправедливости одного из них151 рухнул весь тот вид государственного устройства. ЛЕЛИЙ. - Да, я вижу это и стараюсь понять эти пути изменений не только в нашем государстве, но и во всяком другом. (XLII, 65) СЦИПИОН. - Когда я выскажу свое мнение о том виде государственного устройства, который считаю наилучшим, мне вообще придется поговорить подробнее и о переменах в государстве, хотя в таком государстве они, по моему мнению, произойдут далеко не легко. Но при царском образе правления первая и самая неизбежная перемена следующая: когда царь начинает быть несправедлив, этот государственный строй тотчас же рушится, а этот же правитель становится тиранном152; это наихудший вид государственного устройства и в то же время близкий к наилучшему; [c.30] если его ниспровергают оптиматы, как обыкновенно и случается то государство получает второй из названных трех видов устройства; это - вид, уподобляющийся царской власти, то есть составленный из "отцов" совет первенствующих людей, заботящихся о благе народа153. Если же народ своей рукой убьет или изгонит тиранна, то он бывает несколько умерен только до той поры, пока владеет своими чувствами и умом, радуется своему деянию и хочет защитить им же установленный государственный строй. Но если народ применил насилие к справедливому царю или лишил его царской власти, или даже (это бывает еще чаще) отведал крови оптиматов и подчинил своему произволу все государство (не думай, Лелий, что найдется море или пламя, успокоить которое, при всей его мощности, труднее, чем усмирить толпу, не знающую удержу ввиду непривычного для нее положения), тогда и происходит то, что так ярко изобразил Платон154, - если только мне удастся передать это на латинском языке; сделать это трудно, но я все же попытаюсь. (XLI II, 66) "Когда, - говорит Платон, - ненасытная глотка народа пересохнет от жажды свободы, и народ, при дурных виночерпиях, вкусит не разумно размешанной, а совсем не разбавленной свободы, он начинает клеветать на магистратов и первенствующих людей, если они не особенно мягки и уступчивы и не дают ему полной свободы, начинает преследовать их, обвинять, называть своевластными, царями, тираннами"155. Думаю, что это тебе известно. ЛЕЛИЙ. - Да, мне это очень хорошо известно. (67) СЦИПИОН. - Платон продолжает так: "Тех, кто повинуется первенствующим людям, такой народ преследует и называет добровольными рабами, а тех, кто, занимая магистратуры, хочет походить на частных людей, а также и тех частных людей, которые стремятся к тому, чтобы между частным человеком и магистратом не было никакого различия, они превозносят похвалами и возвеличивают почестями, так что в подобном государстве свобода неминуемо господствует над всем: частный дом не повинуется власти, и это зло распространяется даже на животных; даже отец боится сына, сын пренебрегает отцом, причем всякий стыд отсутствует; все совершенно свободны и нет различия между гражданином и иноземцем; учитель боится своих учеников и заискивает перед ними, а ученики презирают учителей; юноши напускают на себя важность стариков, а старики унижаются до юношеских забав, чтобы не быть юношам в тягость и не казаться чересчур важными. Вследствие этого даже рабы держат себя чересчур вольно, а женщины имеют те же права, что и мужчины; мало того, даже собаки, лошади, наконец, ослы, при такой вольности, так наскакивают на людей, что приходится уступать им дорогу. Итак, - говорит Платон, - это безграничное своеволие приводит к тому, что граждане становятся столь пресыщены и слабы духом, что они, если власти применят к ним [c.31] малейшее принуждение, раздражаются, и не могут это стерпеть, а потому начинают даже пренебрегать законами, так что оказываются без какого бы то ни было властителя". (XLIV, 68) ЛЕЛИЙ. - Ты вполне точно передал нам содержание высказываний Платона. СЦИПИОН. - Далее, возвращаясь к изложению своей мысли, я прибавлю: из этого крайнего своеволия, которое эти люди считают единственной свободой, - говорит Платон, - вырастает, словно из корня, и как бы рождается тиранн. Ибо, подобно тому, как из чрезмерного могущества первенствующих людей возникает угроза самому их существованию, так сама свобода поражает этот чересчур свободный народ в конце концов рабством. Так и всякий избыток приятного - будет ли он в погоде, или на полях, или в теле человека - большей частью превращается в противоположное состояние; это происходит более всего в делах государственных, и чрезмерная свобода как у народов, так и у частных людей рушится, превращаясь в чрезмерное рабство. Таким образом, величайшая свобода порождает тираннию и несправедливейшее и тяжелейшее рабство. Ведь из этого необузданного или, лучше сказать, свирепого народа большей частью выходит предводитель, обращающийся против первенствующих граждан, уже сбитых с места156 и повергнутых ниц, человек отважный, бесчестный, жестоко преследующий людей, часто оказывавших государству большие услуги, отдающий народу и свое, и чужое достояние157, и так как ему, пока он оставался частным человеком, грозили многие опасности, то ему дают империй, который возобновляют на новый срок, даже дают ему стражу, как это было в Афинах с Писистратом158; наконец, такие люди становятся тираннами по отношению к тем, которые их выдвинули. Если этих тираннов, как это часто бывает, свергают лучшие люди, то государство возрождается; но если это совершают люди дерзкой отваги, то возникает хорошо нам известное правление клики, другой род тираннов, и такая же клика часто возникает из превосходного правления оптиматов, когда какие-нибудь пороки отвлекают самих первенствующих людей от их пути. Таким образом, государственную власть, словно мяч, выхватывают тиранны у царей, у самих тираннов - первенствующие люди или народ, а у народа - клика или тиранны, и государственное устройство в течение более или менее долгого времени никогда не сохраняется в одном и том же положении. (XLV, 69) Ввиду всего этого, из трех указанных вначале видов государственного устройства, по моему мнению, самым лучшим является царская власть, но самое царскую власть превзойдет такая, которая будет образована путем равномерного смешения трех наилучших видов государственного устройства159. Ибо желательно, чтобы в государстве было нечто выдающееся и царственное, чтобы одна часть власти была уделена и вручена авторитету первенствующих людей, а некоторые дела были предоставлены суждению [c.32] и воле народа. Такому устройству, прежде всего, свойственно, так сказать, [великое] равенство, без которого свободные люди едва ли могут долго обходиться, затем - прочность, так как виды государственного устройства, упомянутые выше, легко превращаются в свою порочную противоположность, - вследствие чего царь оказывается властелином, оптиматы кликой, народ изменчивой толпой, - и так как эти самые виды государственного устройства часто сменяются новыми, тогда как при этом объединенном и разумно смешанном государственном устройстве этого не случается почти никогда, разве только при большой порочности первенствующих людей. И действительно, нет причины для перемен там, где положение каждого прочно и ему некуда сорваться и свалиться160. (XLVI, 70) Но я боюсь, Лелий и вы, мои лучшие и просвещенные друзья, что моя беседа, если я и долее буду заниматься этими вопросами, покажется вам словами как бы наставника и учителя, а не человека, рассматривающего вопрос вместе с вами. Поэтому я приступлю к тому, что известно всем и уже давно нас занимает. Ведь я полагаю, думаю, утверждаю, что из всех государств ни одно - ни по своим основам, ни по распределению власти, ни по своему внутреннему укладу - не сравнимо с тем, которое нам оставили наши отцы, получив его уже от предков. И вот, так как вы пожелали услышать и от меня то, что и сами хорошо знали, я, с вашего позволения, опишу вам особенности этого государственного устройства, докажу, что оно - наилучшее, и, представив как образец наше государство, отнесу к нему, если сумею, всю свою речь о наилучшем государственном устройстве, которую мне предстоит произнести. И если мне удастся последовательно рассмотреть этот вопрос, то задачу, которую Лелий на меня возложил, я, думается мне, выполню с лихвой. (XLVII, 71) ЛЕЛИЙ. - Задача эта тебе, Сципион, по силам, и притом одному тебе. В самом деле, кто мог бы лучше тебя говорить об установлениях предков, когда ты сам происходишь от прославленных предков161? Или о наилучшем государственном устройстве? Ведь если у нас таковое существует (впрочем, именно в настоящее время его нет), то кто мог бы занять более выдающееся положение, чем ты? Или о решениях, которые надо будет принимать? Ведь именно ты, дважды отвратив от нашего города страшную опасность162, проявил свою способность предвидеть будущее. [c.33] Фрагменты из первой книги 1. Не [пишу я] для ученых. Чтоб Манилий, Персий прочитали, не хочу. Пусть Юний Конг читает163. 2. Итак, раз отчизна сулит нам больше благодеяний и является родительницей, более древней, чем тот, кто нас произвел на свет, то ей, конечно, [c.33] следует воздать благодарность большую, чем та, какую следует воздать родителю164 (Ноний, 426, 9). 3. Усвой себе, заклинаю тебя Геркулесом, это обыкновение, стремления и высказывания (Ноний, 276, 5). 4. Конечно, все рассуждения этих людей, хотя и содержат богатейшие источники доблести и знаний, все же, при сопоставлении с их деяниями. пожалуй, не столько принесли им пользу, сколько развлекали их на досуге (Лактанций, "Institut. div.". III, 16. 5). 5. Да и Карфаген не обладал бы, без продуманных решений и распорядка таким могуществом на протяжении почти шестисот лет165 (Ноний, 526, 5). [c.34] КНИГА ВТОРАЯ (I, 1) [Так как все горели желанием] послушать, Сципион начал свою речь так: Вот слова старика Катона, которого я, как вы знаете, особенно почитал и перед которым глубоко преклонялся; ведь ему я, и по решению обоих своих отцов1, и по своему собственному побуждению, с ранней юности посвящал все свое время2; беседой с ним никогда не мог я достаточно насладиться: так велик был его опыт в государственных делах, которые он очень успешно и весьма долго вел и в Риме, и в походах, и так велики были его сдержанность в речах и сочетавшееся с достоинством обаяние, а также и сильнейшее стремление учиться самому и обучать других, причем жизнь его вполне соответствовала тому, что он говорил. (2) Катон обыкновенно говорил, что наше государственное устройство лучше устройства других государств по той причине, что в последних, можно сказать, отдельные лица создавали государственный строй на основании своих законов и установлений, например, у критян - Минос3, у лакедемонян - Ликург4, у афинян, чье государственное устройство весьма часто испытывало перемены, вначале - Тесей, затем Драконт, затем Солон, Клисфен5 и многие другие, а под конец совершенно ослабевшему государству не дал погибнуть ученый муж Деметрий Фалерский6; напротив, наше государство создано умом не одного, а многих людей и не в течение одной человеческой жизни, а в течение нескольких веков и на протяжении жизни нескольких поколений. Ибо, говорил Катон, никогда не было такого одаренного человека, от которого ничто не могло бы ускользнуть, и все дарования, сосредоточенные в одном человеке, не могли бы в одно и то же время проявиться в такой предусмотрительности, чтобы он мог обнять все стороны дела, не обладая долговременным опытом. (3) Поэтому я, следуя его примеру, теперь поведу речь от "начал римского народа"7; ведь я охотно пользуюсь даже выражением Катона. А этой [c.34] цели мне легче будет достигнуть, если я представлю вам, как государство наше рождалось, росло, зрело и, наконец, стало крепким и сильным, - чем в том случае, если бы я придумал для себя какое-нибудь государство, подобно тому, как у Платона это делает Сократ8. (II, 4) Когда все одобрили это, Сципион сказал: Можно ли назвать какое-либо государство, основание которого было бы таким славным и столь широко известным, как закладка нашего города, совершенная Ромулом? Будучи сыном Марса, Ромул (согласимся со сказанием - тем более, что оно не только весьма древнее, но и мудро нам завещано предками для того, чтобы люди с большими заслугами перед государством считались не только наделенными божественным умом, но также и божественного происхождения), итак, Ромул, как только родился, говорят, был вместе с братом своим Ремом, по повелению альбанского царя Амулия, боявшегося ниспровержения своей царской власти, оставлен на берегу Тибра9; там его питал своим молоком хищный зверь10; после того, как Ромула взяли к себе пастухи и воспитали в суровых условиях жизни и среди лишений, он, по преданию, когда вырос, силой своего тела и неустрашимостью духа настолько превзошел всех остальных, что все, кто населял земли, где ныне стоит наш город, покорно и охотно начали ему повиноваться. Встав во главе их отрядов (перейдем теперь от сказаний уже к событиям), он, как говорят, захватил Альбу-Лонгу, в те времена сильный и могущественный город, и убил царя Амулия. (III, 5) Стяжав такую славу, Ромул, по преданию, прежде всего задумал, совершив авспиции11, заложить город и основать прочное государство, Что касается места для города, которое каждый, пытающийся создать долговечное государство, должен намечать весьма осмотрительно, то Ромул выбрал его необычайно удачно. Ведь Ромул не придвинул города к морю (а это было бы для него, при многочисленности его отряда, очень легко), дабы вторгнуться в область рутулов и аборигенов12 и основать город в устье Тибра, куда через много лет вывел колонию царь Анк13; нет, этот муж, обладавший выдающейся способностью предвидеть, хорошо понимал, что приморское положение отнюдь не выгодно для тех городов, которые закладываются в надежде на их долговечность и могущество, - прежде всего потому, что приморским городам угрожают опасности не только многочисленные, но и скрытые. (6) Ведь твердая земля заблаговременно возвещает о приближении врагов - не только тех, которых ожидают, но и тех, которые нападают врасплох, - многими признаками: как бы гулом и даже грохотом; ибо ни один враг не может налететь по суше так, чтобы мы не могли знать не только о его прибытии, но также и о том, кто он и откуда явился. Между тем враг, приходящий с моря на кораблях, может появиться раньше, чем кто бы то ни было будет в состоянии заподозрить возможность нападения; при этом он, уже появившись, не дает понять, ни [c.35] кто он, ни откуда идет, ни даже чего он хочет; словом, нельзя усмотреть ни единого признака, чтобы судить, мирные ли это люди или враги. (IV, 7) Далее, приморским городам свойственны, так сказать, порча и изменение нравов; ибо они приходят в соприкосновение с чужим языком и чужими порядками, и в них не только ввозятся чужеземные товары, но и вносятся чуждые нравы, так что в их отечественных установлениях ничто не может оставаться неизменным в течение долгого времени. Жители этих городов уже не чувствуют привязанности к насиженному месту; нет, крылатые надежды и помыслы увлекают их вдаль от дома, и даже тогда, когда они сами остаются на родине, в душе они все же удаляются прочь и странствуют. И право, ничто иное не повредило в большей степени уже давно поколебленным в своих устоях Карфагену и Коринфу14, чем эти странствия и рассеяние их граждан, так как они, из-за своей страсти к торговле и мореплаванию, перестали обрабатывать поля и разучились владеть оружием. (8) Кроме того, по морю в государства доставляется много предметов, порождающих пагубную роскошь; их либо захватывают силой, либо ввозят. Да и само приятное расположение города таит в себе много разорительных и склоняющих к праздности соблазнов, побуждающих людей удовлетворять свои страсти. И то, что я сказал о Коринфе, пожалуй, можно вполне сказать и обо всей Греции; ведь и сам Пелопоннес почти весь лежит у моря, и, за исключением жителей Флиунта15, нет такого племени, которое не соприкасалось бы с морем, а за пределами Пелопоннеса только эниане, доряне и долопы живут вдалеке от моря. К чему говорить мне о греческих островах, которые, будучи опоясаны волнами, чуть ли не сами носятся по ним вместе со своими гражданскими установлениями и укладом жизни? (9) Но это, как я уже говорил, относится к старой Греции. Что касается ее колоний, выведенных греками в Азию, во Фракию, Италию, Сицилию и Африку, то какой из них, кроме одной только Магнесии16, не омывают морские волны? Таким образом, побережье Греции кажется как бы пришитым к землям варваров; ведь из самих варваров ранее никто не жил у моря, кроме этрусков и пунийцев; одни из них жили у моря с целью торговли, а с целью разбоя - другие. Вот очевидная причина бедствий и переворотов, происшедших в Греции, - недостатки, связанные с приморским расположением городов, вкратце рассмотренные мною ранее. Впрочем с этими недостатками сочетаются большие преимущества: в город, где ты живешь, по морю могут доставляться произведения всего мира, и, наоборот, то, что произрастает на его полях, жители могут вывозить и посылать в любую страну. (V, 10) Каким образом Ромул смог бы с более божественной мудростью использовать преимущества приморского расположения города и в то же время избежать его опасностей, как не тем, что заложил город на берегу реки, которая течет непрерывно и равномерно и, впадая в море, образует [c.36] широкое устье? Благодаря этому город мог и получать по морю все то, в чем нуждался, и отдавать то, чем изобиловал, и мог по этой же реке не только ввозить из-за моря все самое необходимое для пропитания и жизни, но и получать привезенное по суше; таким образом, Ромул, мне кажется, уже тогда предвидел, что наш город рано или поздно станет средоточием величайшей державы. Ибо городу, расположенному в какой бы то ни было другой части Италии, едва ли удалось бы с большей легкостью сохранить такое могущество. (VI, 11) Далее, что касается природных средств защиты города, то найдется ли такой ненаблюдательный человек, который их не заметил бы и должным образом не оценил? Ведь как Ромул, так и последующие цари благодаря своей мудрости, использовав наличие крутых и обрывистых холмов, возвышавшихся со всех сторон, выбрали для городской стены17 такое направление, что единственное доступное место, находившееся между Эсквилинским и Квиринальским холмами, после того, как был насыпан огромный вал, опоясывалось широчайшим рвом, а обнесенная стеной крепость18 стояла так высоко на крутой и как бы обтесанной скале, что даже в памятные нам страшные времена галльского нашествия19 осталась невредимой и нетронутой. В этой области, страдавшей от болезней, Ромул выбрал место, и богатое родниками, и здоровое; ведь там много холмов, которые не только сами обвеваются ветрами, но и дают тень долинам. (VII, 12) И Ромул совершил все это очень быстро. Он основал город, который он велел назвать Римом в свою честь, а для укрепления новой гражданской общины принял решение, несколько необычное и довольно суровое, но достойное великого человека, уже тогда отличавшегося большой способностью предвидеть все то, что касалось упрочения царства и благополучия народа: он велел похитить знатных сабинских девушек, в день Консуалий20 явившихся в Рим, чтобы присутствовать на впервые тогда учрежденных Ромулом ежегодных играх в цирке21, и отдал этих девушек в замужество в лучшие семьи. (13) Когда сабиняне из-за этого пошли на римлян войной, успех в которой был переменным, а исход казался сомнительным, Ромул заключил договор с сабинским царем Титом Тацием, причем похищенные матроны сами умоляли об этом; по этому договору Ромул принял сабинян в число граждан, приобщив их к священнодействиям, и разделил свою царскую власть с их царем22. (VIII, 14) А после гибели Тация, когда к Ромулу вернулась вся полнота власти, Ромул, хотя он вместе с Тацием ранее выбрал в царский совет первенствовавших людей, которые ввиду своего влияния были названы "отцами", и от имени своего, Тация и Лукумона, союзника, павшего в сражении с сабинянами, разделил народ на три трибы23 и тридцать курий, дав этим куриям имена похищенных сабинских девушек, бывших предстательницами за заключение договора, - итак, хотя все это было именно так [c.37] установлено еще при жизни Тация, все же, после того, как он был убит, Ромул стал царствовать, еще более опираясь на авторитет и мудрость "отцов". (IX, 15) Совершив это, Ромул прежде всего понял и признал правильным то же самое, что несколько ранее в Спарте понял Ликург: посредством единоличного империя и царской власти можно лучше повелевать и править государствами в том случае, когда к этому виду власти присоединяется авторитет всех лучших граждан. И вот, найдя себе опору и защиту в этом совете и как бы "сенате"24, Ромул весьма удачно вел много войн с соседями25 и, сам не унося ничего из добычи к себе в дом, не переставал обогащать своих сограждан. (16) Далее, - мы сохраняем это и поныне для вящей безопасности государства, - Ромул неизменно считался с авспициями. Ведь он и сам (что было вместе с тем и началом нашего государства) заложил город, совершив авспиции, а затем выбрал из каждой трибы по авгуру26, чтобы тот, находясь при нем, совершал авспиции каждый раз, когда Ромул приступал к какому-нибудь государственному делу. Наконец, он также распределил плебс на клиентелы27 у первенствовавших людей (какую пользу это принесло, я рассмотрю впоследствии) и применял меры принуждения, налагая пеню в виде овец и быков (так как в те времена имущество состояло из скота и земельных владений, ввиду чего людей называли "богатыми скотом"28 и "занимающими земли"29), а не обращаясь к насилию и казням. (X, 17) И вот Ромул, процарствовав тридцать семь лет30, создав два прекрасных устоя государства - авспиции и сенат, достиг столь многого, что, когда он исчез во время внезапно происшедшего затмения солнца31, его причислили к сонму богов, а такой чести никогда не мог бы удостоиться ни один смертный, не снискавший выдающейся славы за свою доблесть. (18) И по отношению к Ромулу это было тем более изумительно, что все другие, по преданию, ставшие из людей богами, жили в менее просвещенные века, когда измышлять было легко, так как неискушенные люди были легковерны; Ромул же, как мы видим, жил менее шестисот лет назад, когда письменность и науки уже давно стали общим достоянием, а всяческие старинные заблуждения, связанные с диким образом жизни, исчезли. В самом деле, если Рим, как возможно установить на основании летописей греков, был основан во втором году седьмой олимпиады32, то Ромул жил в тот век, когда в Греции уже было много поэтов и певцов и люди относились к сказаниям - если только они не касались глубокой древности - с меньшим доверием. Ведь первая олимпиада была установлена через сто восемь лет после того, как Ликург начал составлять свои законы, и только ошибка в имени позволила некоторым думать, что она была установлена самим Ликургом. А те, кто относит Гомера ко времени, более близкому к нам, полагают, что он жил приблизительно за тридцать лет до Ликурга33. (19) Из этого следует, что [c.38] Гомер жил задолго до Ромула, так что, коль скоро люди уже были учеными, а сами времена - просвещенными, едва ли был какой-либо повод для вымыслов. Ведь только древность принимала сказания, иногда ... [даже и нескладно сочиненные, но век Ромула, уже образованный и особенно склонный смеяться над тем, чего не может быть, отверг бы их.] [Лакуна] [Далее. Гесиод34, хотя и жил через много веков после Гомера, все же, как известно, жил до Ромула. Через несколько лет после основания Рима родился Стесихор35,] (20) внук Гесиода по дочери, как говорили некоторые; в год смерти Стесихора, в пятьдесят шестую олимпиаду, родился Симонид36. Таким образом очевидно, что в бессмертие Ромула поверили тогда, когда жизнь людей уже вошла в колею, и они познали ее и приобрели опыт. И все же так велика была в Ромуле сила ума и мужества, что насчет него, со слов Прокула Юлия37, человека простого, приняли на веру то, чему еще многими веками ранее не поверили бы, будь это рассказано о ком бы то ни было другом из смертных; говорят, правда, что Прокул по наущению "отцов", желавших отвести от себя подозрения, связанные с исчезновением Ромула, сказал на народной сходке, что видел Ромула на том холме, который теперь называется Квиринальским, и что Ромул поручил ему просить народ о том, чтобы на этом месте ему было устроено святилище: он - бог и именуется Квирином. (XI, 21) Итак, не кажется ли нам, что благодаря мудрости одного человека новый народ не только появился на свет, но что Ромул оставил его не младенцем, плачущим в колыбели, но уже выросшим и, можно сказать, возмужавшим? ЛЕЛИЙ. - Да, мы видим это, как и то, что ты вступил в рассуждениях своих на необычный путь, о котором нигде не упоминается в книгах греков. Ведь тот выдающийся человек38, которого еще никто не превзошел в своих сочинениях, мысленно выбрал участок земли, чтобы создать на нем, по разумению своему, государство, быть может, и превосходное, но далекое от уклада жизни людей и их нравов. (22) Остальные39 рассуждали о видах государств и об их особенностях, не имея перед собой какого-либо определенного примера и формы государственного устройства. Но ты, мне кажется, намерен сделать и то, и другое. Ведь ты повел свое изложение так, словно предпочитаешь приписывать свои воззрения другим, а не прибегать к вымыслам (как у Платона поступает Сократ) и, говоря о местоположении города Рима, объяснять сознательным поступком то, что Ромул совершил случайно и по необходимости, и рассуждать, не отвлекаясь в сторону, а имея в виду лишь одно определенное государственное устройство. Поэтому продолжай так, как начал; ведь мне кажется, что я, пока ты будешь рассматривать правление остальных царей, уже буду видеть перед собой совершенное государство. (XII, 23) Итак, - сказал Сципион, - когда сенат Ромула, составленный из оптиматов, которым сам царь воздал такую большую честь, что пожелал, [c.39] чтобы они именовались "отцами", а их сыновья - "патрициями"40, после кончины Ромула сам, без царя, попытался управлять государством, то народ этого не стерпел и, в тоске по Ромулу, с тех пор не переставал требовать для себя царя. Тогда первенствующие люди, проявив благоразумие, придумали необычный и неслыханный среди других народив выход - учреждение междуцарствия41 - с тем, чтобы, пока не будет избран постоянный царь, государство и не оставалось без царя, и не имело царя на долгий срок, и чтобы ни у кого не было возможности, когда его власть уже приобретет давность, ни оказаться чересчур медлительным в своем отказе от империя, ни чересчур сильным, чтобы его за собой удержать. (24) И вот, в это время наш, правда, еще молодой народ все-таки понял то, что ускользнуло от внимания лакедемонянина Ликурга, который полагал, что следует не избирать царя (если только это могло быть во власти Ликурга), а иметь царем человека, каков бы он ни был, но лишь бы он вел свой род от Геркулеса; а наши предки, хотя они были тогда дики, поняли, что следует требовать царской доблести и мудрости, а не царского происхождения. (XIII, 25) Так как шла молва, что именно этими качествами более, чем кто-либо другой, обладает Нума Помпилий, то сам народ, минуя своих собственных граждан, с одобрения "отцов" принял в цари иноземца и призвал его на царство - сабинянина в Рим из Кур42. Как только он сюда прибыл, он, хотя народ, постановлением куриатских комиций, и повелел ему быть царем, все же сам внес куриатский закон о своем империи43, а увидев, что римляне, следуя порядкам, установленным Ромулом, горят желанием воевать, признал нужным несколько отучить их от этого. (XIV, 26) Прежде всего он разделил между гражданами, по наделу на каждого мужчину, те земли, которые завоевал Ромул, и доказал, что, обрабатывая землю, возможно, не прибегая ни к разорению других народов, ни к грабежам, пользоваться изобилием всех благ; он внушил гражданам любовь к спокойствию и миру, которыми лучше всего укрепляется правосудие и верность и под сенью которых особенно хорошо обеспечиваются обработка полей и сбор урожая. Тот же Помпилий, учредив "большие авспиции", к прежнему числу авгуров прибавил двоих, священнодействия поручил пятерым понтификам из числа первенствовавших людей и, предложив эти законы, сохранившиеся в наших памятниках, религиозными обрядами смягчил нравы людей, привыкших к войнам и жаждавших воевать; кроме того, он к числу жрецов прибавил фламинов44, салиев45 и дев-весталок46 и объявил все стороны нашего религиозного устава неприкосновенными. (27) Что касается самих священнодействий, то повелел, чтобы тщательное совершение их было трудным, а предметы, нужные для них, - очень простыми. Ведь он ввел много такого, что надо было знать наизусть и соблюдать; зато все это не требовало издержек47. Так, в соблюдении религиозных обрядов он трудностей прибавил, затраты упразднил. Этот же царь учредил и торжища, [c.40] и общественные игры и нашел всяческие поводы к многолюдным собраниям. Всеми этими установлениямн он людей жестоких, грубых и воинственных направил на путь человечности и мягкости. Процарствовав таким образом тридцать девять лет48 в обстановке полного мира и согласия (мы здесь предпочитаем следовать нашему Полибию, наиболее точному в указании времени событий), он ушел из жизни, укрепив две величайшие основы долговечности государства - религию и милосердие. (XV, 28) После того, как Сципион сказал это, Манилий спросил: Справедливо ли, Публий Африканский, предание, гласящее, что этот царь Нума был учеником самого Пифагора и, во всяком случае, пифагорейцем? Ведь мы часто слыхали это от старших и полагаем, что таково всеобщее мнение, но мы, однако, не видим, чтобы это было подтверждено государственными летописями49. СЦИПИОН. - Все это неверно, Манилий, и не просто вымышлено, а вымышлено невежественно и нелепо. Ведь россказни эти говорят не только о том, чего не было, но и о том, чего и вообще быть не могло, - этим они и нестерпимы. Ибо оказывается, что Пифагор приехал в Сибарис, Кротон50 и эти области Италии тогда, когда Луций Тарквиний Гордый царствовал уже четвертый год. Ведь начало царствования Тарквиния Гордого и приезд Пифагора приходятся на одну и ту же олимпиаду - шестьдесят вторую51 (29) Из этого, рассчитав годы царствований, можно понять, что Пифагор впервые приехал в Италию приблизительно через сто сорок лет после смерти Нумы, и у тех, кто изучал летописи событий тщательно, это никогда не вызывало никаких сомнений. Бессмертные боги! - сказал Манилий, - как велико это заблуждение и как оно укоренилось! И все же меня радует, что мы воспитаны не на заморских и занесенных к нам науках, а на прирожденных и своих собственных доблестях. (XVI, 30) Но тебе будет легче понять это, - сказал Публий Африканский, - если ты обратишь внимание на то, как наше государство преуспевает и как оно, идя, так сказать, естественным путем, достигает наилучшего состояния. Более того, ты именно потому и сочтешь нужным прославлять мудрость наших предков, что многое, даже заимствованное из других мест, у нас, как ты поймешь, было намного улучшено в сравнении с тем, каким оно было там, где возникло впервые, и откуда было перенесено сюда: ты поймешь, что римский народ достиг своей мощи не случайно, но благодаря мудрости и старому порядку и притом не наперекор судьбе. (XVII, 31) После смерти царя Помпилия народ, по предложению интеррекса, в куриатских комициях избрал царем Тулла Гостилия, а он, по примеру Помпилия, запросил народ по куриям насчет своего империя. Тулл Гостилий стяжал выдающуюся военную славу и совершил великие подвиги во время войн. На средства, полученные от продажи военной добычи, он [c.41] устроил и оградил комиции и курию52. Он установил правила для объявления войн; эти правила, весьма справедливо придуманные им, он подтвердил фециальным уставом53, согласно которому всякая война, которая не была возвещена и объявлена, признавалась несправедливой и нечестивой. А дабы вы поняли, сколь мудро уже наши цари предусмотрели, что кое-какие права должны быть даны народу (об этом нам придется сказать еще многое), я укажу, что Тулл Гостилий даже знаками своего царского достоинства решался пользоваться только по велению народа. Ибо на то, чтобы двенадцати ликторам было дозволено шествовать перед ним, [он просил согласия народа.] [Лакуна] (32) Насчет Тулла Гостиллия, который был после Ромула третьим по счету царем и был убит молнией, тот же Цицерон говорит в этих же книгах следующее: молве, что он, после такой смерти, был принят в сонм богов, не поверили потому, что установившегося мнения насчет Ромула, то есть твердой уверенности, римляне, быть может, не хотели опошлить, то есть принизить, если оно будет с легкостью отнесено также и к другому (Августин, "О государстве божьем". III, 15). Тулл Гостилий, третий римский царь, победив этрусков, первый ввел в Риме курульное кресло, сопровождение ликторов и вышитую тогу с пурпурной каймой - принадлежности этрусских магистратов (Макробий, "Сатурналии", I, 6, 7). (XVIII, 33) ЛЕЛИЙ (?). - ...ведь государство - в соответствии с тем, как ты начал свою беседу, - не ползет, а летит в своем стремлении к лучшему устройству. СЦИПИОН. - После Тулла Гостилия народ избрал царем Анка Марция, внука Нумы Помпилия от дочери, и он также провел куриатский закон о своем империи. Наголову разбив латинян, он принял их в число граждан; он присоединил к Городу холмы Авентинский и Целий, захваченные им земли разделил, а все леса, расположенные у моря и им захваченные, объявил государственной собственностью. В устье Тибра он основал город54 и укрепил его, поселив в нем колонов. Процарствовав таким образом двадцать три года, он умер55. ЛЕЛИЙ. - Также и этот царь заслуживает хвалы; но темна римская история, так как кто была мать этого царя, мы знаем, но нам не известен его отец. СЦИПИОН. - Да, это верно, но от тех времен до нас дошли, можно сказать, одни только имена царей. (XIX, 34) Но в эти времена граждане, по-видимому, стали более образованными сперва благодаря некоторым чужеземным учениям. Ведь в наш город притек из Греции не малый, я бы сказал, ручеек, а полноводная река наук и искусств. По преданию, был некто Демарат из Коринфа, несомненно, первенствовавший среди сограждан по своему почетному положению, авторитету и богатству. Не стерпев правления коринфского тиранна Кипсела, [c.42] он будто бы бежал, захватив все свое большое имущество, и направился в Тарквиний, процветавший город Этрурии. А когда до него дошли вести об укреплении владычества Кипсела, он как человек свободолюбивый и храбрый отказался от отечества; он был принят тарквинянами в число их граждан и поселился в этой городской общине. Когда его жена, бывшая родом из Тарквиниев, родила ему двух сыновей, он дал им хорошее образование в греческом духе56... [Лакуна] (XX, 35) ... легко получив права гражданства, он благодаря своей просвещенности и образованию стал другом царя Анка, так что его считал участником всех замыслов царя и чуть ли не его соправителем. Кроме того, он отличался величайшим дружелюбием, величайшей готовностью помогать всем гражданам, поддерживать и защищать их и даже щедро их одаривать. Поэтому, после смерти Марция, народ единогласно избрал его царем под именем Луция Тарквиния; именно так он изменил свое греческое имя, дабы казалось, что он во всех отношениях перенял обычаи нашего народа. Проведя закон о своем империи, он прежде всего удвоил прежнее число "отцов" и назвал уже ранее существовавших "отцами старших родов" (им он в первую очередь предлагал высказывать мнение57), а тех, кого он сам принял в сенат, он назвал "отцами младших родов". (36) Затем он создал конницу по образцу, сохранившемуся и поныне58, но не смог, хотя и очень желал этого, изменить наименования тициев, рамнов и луцеров59, так как высоко прославленный авгур Атт Навий60 на это не согласился. Также и коринфяне, знаю я, некогда, за счет подати с сирот и вдов, заботились о снабжении всадников конями и их прокорме за счет казны. Во всяком случае, он, прибавив к уже существовавшим отрядам конницы новые, довел ее численность до тысячи восьмисот всадников, то есть удвоил ее состав. Впоследствии он покорил большое и храброе племя эквов, угрожавшее благополучию римского народа, а сабинян, отбросив их от стен города Рима, рассеял своей конницей и разбил наголову. Он же, как мы знаем, первый устроил великие игры, названные Римскими61, а во время войны с сабинянами, во время самой битвы, дал обет построить в Капитолии храм Юпитеру Всеблагому Величайшему и умер, процарствовав тридцать восемь лет62. (XXI, 37) ЛЕЛИЙ. - Вот и подтверждаются слова Катона, говорившего, что государство создается не сразу и не одним человеком. Ибо мы видим, как много благодетельных и полезных установлении прибавил каждый из царей. Но после них правил царь, который, по моему мнению, был в государственных делах еще более прозорлив, чем все остальные. Это верно, - сказал Сципион, - ведь после него, по преданию, впервые без избрания народом, царствовал Сервий Туллий, который будто бы родился от рабыни из дома Тарквиния, зачавшей его от одного из клиентов царя. Когда он, воспитанный среди рабов, прислуживал за царским столом, царь не мог не заметить искры ума, уже тогда горевшей в мальчике; так [c.43] искусен был он и во всякой работе, и в беседе. По этой причине царь, дети которого были еще очень малы. полюбил Сервия так, что его в народе считали царским сыном, и с величайшим усердием обучал его всем тем наукам, которые когда-то постиг сам, и дал ему прекрасное образование по греческому образцу. (38) Но после того, как Тарквиний погиб по проискам сыновей Анка, и Сервий начал царствовать, как я уже говорил, не в силу своего избрания гражданами, но по их желанию и с их согласия63 (так как в то время, когда Тарквиний - как ложно утверждали - болел после ранения, но еще был жив, Сервий в царском уборе творил суд, на свои деньги освободил несостоятельных должников и, проявив большое дружелюбие, убедил народ в том, что творит суд по повелению Тарквиния), Сервий не стал доверяться "отцам", а после похорон Тарквиния сам спросил народ относительно себя и, получив повеление царствовать, провел куриатский закон о своем империи. Прежде всего он, пойдя войной на этрусков, покарал их за обиды. Когда он в этой войне ... [Лакуна] [захватил обширные земли, отняв их у церетанов, тарквинян и вейентов, он распределил их между новыми гражданами; затем он учредил ценз, установление, полезнейшее для такого государства, которому судьбой назначено стать великим; на основании ценза подати и в мирное, и в военное время взимались не без разбора, а в соответствии с имуществом. Он учредил восемьдесят центурий, состоявших из граждан, имевших по 100000 сестерциев и больше, то есть сорок старших и сорок младших центурий; к ним он присоединил центурии всадников в числе ...] (XXII, 39) ... восемнадцати, с наибольшим имущественным цензом. Затем Сервий, отобрав большое число всадников из всего народа, разбил весь остальной народ на пять разрядов и отделил старшие разряды от младших64; он распределил их так, чтобы исход голосования зависел не от толпы, а от людей состоятельных; он позаботился и о том, чтобы (этого всегда следует придерживаться в государственных делах) большинство не обладало наибольшей властью. Не будь это распределение вам известно, я разъяснил бы вам его. Но вы уже видите, что расчет был таким, чтобы центурии всадников вместе с шестью голосами и первый разряд, с прибавлением к ним центурии, для вящей пользы города Рима предоставленной мастерам-плотникам, вместе составляли восемьдесят девять центурий; если из ста четырех центурий (ведь в остатке было именно столько) к этим восьмидесяти девяти центуриям прибавлялось хотя бы восемь65, то в народе создавался перевес, и остальное огромное большинство людей в составе девяноста шести центурий не отстранялось от голосования, что было бы проявлением высокомерия, но и не было чересчур сильным, что было бы опасно. (40) При этом Сервий внимательно отнесся также и к словам и даже к названиям: богатых он назвал "ассодателями" - от слов "асс" и "давать", а тех, кто при цензе либо предъявил не более тысячи пятисот ассов, либо не предъявил [c.44] ничего, кроме самих себя, он назвал пролетариями, чтобы было ясно, что от них ожидается потомство, то есть как бы продолжение существования государства66. Но тогда в каждой центурии из тех девяноста шести состояло, на основании ценза, больше людей, чем почти во всем первом разряде. Таким образом, с одной стороны, никто не лишался права голоса; с другой стороны, при голосовании наиболее влиятельными были те, кто был наиболее заинтересован в том, чтобы государство было в наилучшем состоянии. Более того, акценсам67, вспомогательным войскам, трубачам, горнистам, пролетариям ... [он предоставил права.] [Лакуна] (XXIII, 41) [Я считаю] ... наилучшим государственным устройством такое, которое, с соблюдейием надлежащей меры будучи составлено из трех видов власти - царской, власти оптиматов и народной, и не возбуждает, наказывая, жестоких и злобных чувств ... (Ноний, 342, 28). (42) [Это видел Карфаген,] бывший шестьюдесятью пятью годами древнее, так как был основан за тридцать девять лет до первой олимпиады68. И знаменитый Ликург, живший в древнейшие времена, имел в виду почти то же. Итак, это равновесие и это из трех видов власти составленное государственное устройство, как мне представляется, были у нас общими с этими народами. Но то, что свойственно нашему государству и прекраснее чего ничто не может быть, я, если смогу, рассмотрю более подробно; ведь ничего, подобного этому, не найти ни в одном государстве. Ибо все начала, описанные мною ранее, правда, сочетались и в нашем государстве, и у лакедемонян, и у карфагенян, но далеко не равномерно. (43) Дело в том, что в государстве, где какой-либо один человек бессменно облечен властью, тем более - царской (хотя там существует и сенат, как это было в Риме во времена царей, как это было в Спарте по законам Ликурга), даже если народ обладает какими-то правами (как это было при наших царях), царская власть все же имеет наибольшее значение, и такое государство не может не быть и не называться царством. Но этот вид государства в высшей степени изменчив по той причине, что государство, подорванное порочностью одного человека, очень легко гибнет. Ведь царский образ правления сам по себе не только не заслуживает порицания, но, пожалуй, должен быть поставлен несравненно выше остальных простых видов государственного устройства (если бы я вообще одобрял какой бы то ни было простой вид государственного устройства), однако лишь до тех пор, пока он сохраняет свой строй. Но это такой строй, когда благополучие, равноправие и спокойствие граждан вверены постоянной власти, справедливости и мудрости одного человека, проявляющейся во всем. Вообще народу, находящемуся под царской властью, недостает многого и прежде всего свободы, которая состоит не в том, чтобы иметь справедливого владыку, а в том, чтобы не иметь никакого...69 [Лакуна] (XXIV, 44) ...терпели [произвол Тарквиния.] Ведь этому несправедливому и суровому владыке70 в течение некоторого времени сопутствовало [c.45] счастье: он завоевал весь Лаций, взял богатый, всем изобилующий город Суессу Помецию и, захватив большую добычу, состоявшую из золота и серебра, исполнил обет отца, построив Капитолий; он вывел колонии и, следуя обычаю предков, послал великолепные дары, как бы жертву, в Дельфы Аполлону71. (XXV, 45) Здесь опять повернется тот круг, естественное движение и оборот72 которого вам следует научиться узнавать с самого начала. Вот основа государственной мудрости, составляющей все содержание нашей беседы: видеть пути и повороты в делах государства, дабы, зная, куда приведет то или иное из них, быть в состоянии задержать его ход и даже воспрепятствовать ему. Ибо царь, о котором я говорю, запятнанный убийством лучшего царя73, прежде всего не был в здравом уме74 и, сам страшась высшей кары за совершенное им злодеяние, хотел, чтобы его страшились. Кроме того, он, полагаясь на свои победы и богатства, не знал удержу в своей заносчивости и не мог совладать ни со своими наклонностями, ни с развращенностью своих родичей. (46) И вот, когда его старший сын учинил насилие над Лукрецией, дочерью Триципитина и женой Конлатина, а целомудренная и знатная женщина, после такого оскорбления, сама покарала себя смертью, то Луций Брут, муж выдающегося ума и храбрости, сбросил с граждан это несправедливое ярмо жестокого рабства. Хотя Брут был частным человеком, он взял на себя все государственные дела и, первый в нашем государстве, доказал, что при защите свободы граждан нет частных лиц75. По его предложению и под его началом граждане, вспомянув и свежие в их памяти жалобы отца и близких Лукреции, и гордость Тарквиния, и многие обиды, перенесенные и от него самого, и от его сыновей, повелели и самому царю, и его детям, и Тарквиниеву роду удалиться в изгнание76. (XXVI, 47) Итак, разве вам не ясно, что царь превратился во владыку, и что вследствие порочности одного человека самый род государственного устройства из хорошего стал весьма дурным? Ведь именно такого владыку над народом греки и называют тиранном77; ибо царем они склонны считать такого, который заботится о народе, как отец, и печется о возможно лучших условиях жизни для тех, над кем он поставлен; это действительно хороший вид государственного устройства, как я уже говорил, но все же склонный к переходу в пагубнейший строй и как бы катящийся вниз. (48) Ведь как только царь вступит на путь сколько-нибудь несправедливого владычества, он тут же станет тиранном, то есть самым отвратительным, самым омерзительным и самым ненавистным для богов и людей существом, какое только возможно вообразить себе. Хотя по внешности он - человек, но дикостью своих нравов превосходит самых лютых зверей78. И в самом деле, кто по справедливости назовет человеком того, кто не хочет, чтобы у него были с его согражданами и вообще со всем человеческим родом какая-либо [c.46] общность в праве, какое-либо объединение в человеческих отношениях? Но у нас еще будет другой, более подходящий повод поговорить об этом, когда сам предмет побудит меня высказаться против тех, кто, даже освободив граждан, стал добиваться владычества79. (XXVII, 49) Вот так впервые появляется тиранн; ибо такое наименование греки дали несправедливому царю, а мы, римляне, называли царями всех тех, кто обладал единоличной постоянной властью над народом. Поэтому и о Спурии Кассии80, и о Марке Манлии81, и о Спурии Мелии82 говорили, что они захотели захватить царскую власть, а недавно [Тиберий Гракх]... [Лакуна] (XXVIII, 50) ...Ликург в Лакедемоне назвал геронтами; их было, правда, очень мало - двадцать восемь83. Он предоставил им высшее право совещательного голоса, тогда как высший империй принадлежал царю. Наша предки последовали примеру Ликурга и перевели на наш язык введенное им название: тех, кого он назвал старейшинами, они назвали сенатом; так (мы уже говорили об этом) поступил и Ромул, избрав "отцов". Но в таком государстве все же решительно преобладает могущество, власть и имя царя. Удели некоторую власть также и народу, как поступили Ликург и Ромул: свободой ты его не насытишь, но жаждой свободы зажжешь, если только дашь ему возможность вкусить власти. Однако над ним всегда будет тяготеть страх, что царь (как это большей частью и бывает) окажется несправедливым. Итак, не прочна судьба народа, когда она, как я уже говорил, зависит от воли, вернее, от нрава одного человека. (XXIX, 51) Итак, пусть это будет первая форма, первый вид и первоисточник тираннии, обнаруженный нами в том государстве, которое Ромул основал, совершив авспиции, а не в том, которое, как пишет Платон, для себя описал Сократ в своей известной изысканной беседе84; вот каким образом Тарквиний полностью ниспроверг этот род государства с царем во главе - и не тем, что он захватил какую-то новую власть, но тем, что несправедливо использовал ту, какой располагал. Противопоставим Тарквинию другого мужа - хорошего, мудрого и искушенного во всем том, что касается пользы и достоинства граждан, и как бы опекуна и управителя государства. Ведь именно так следует называть всякого, кто будет "правителем и кормчим" государства. Умейте распознать такого мужа; ведь именно он, умом своим и деятельностью, способен охранять государство. Но так как название это пока еще малоупотребительно в нашем языке и нам еще не раз придется говорить о таком человеке в своей дальнейшей беседе, то... (XXX, 52) [Платон] признал нужным и создал государство скорее такое, какого следовало желать, а не такое, на какое можно было бы рассчитывать, - самое малое, какое он только мог создать, не такое, какое могло бы существовать, а такое, в каком было бы возможно усмотреть разумные основы гражданственности. Но я, если только мне удастся, постараюсь, [c.47] руководствуясь теми основаниями, какие усмотрел Платон, не по общим очертаниям и не по изображению гражданской общины, а на примере огромного государства как бы жезлом коснуться причин всякого общественного блага и всякого общественного зла. Ибо по прошествии двухсот сорока лет правления царей85 (а вместе с междуцарствиями86 несколько больше) и после изгнания Тарквиния римский народ почувствовал к имени царя столь же сильную ненависть, сколь сильна была овладевшая им тоска после кончины, вернее, после исчезновения Ромула. И вот, как римский народ тогда не мог обходиться без царя, так он, после изгнания Тарквиния, не мог слышать имени царя. Но когда он получил возможность... [Лакуна] (XXXI, 53) Итак, эти превосходные установления Ромула, прочно просуществовав около двухсот двадцати лет, ...(Ноний, 526, 7). Поэтому они, не перенося владычества царя, учредили империи сроком на один год и должности двух императоров, которых назвали консулами - от слова consulere, заботиться; их не назвали ни царями - от слова "царствовать", ни владыками - от слова "владычествовать" (Августин, "О государстве божьем", V, 12). ...тот закон был отменен в целом. При таком состоянии умов наши предки затем изгнали ни в чем не виноватого Конлатина, ввиду подозрения, павшего на него в связи с его родством87, а также и остальных Тарквиниев из-за их ненавистного имени. При таком же состоянии умов Публий Валерий велел первый опустить ликторские связки, когда начал говорить на народной сходке, и перенес свой дом к подошве холма Велии после того, как он, приступив к постройке дома на более высокой части Велии, где некогда жил царь Тулл, понял, что в народе возникают подозрения. Он же (этим он особенно оправдал свое прозвание "Публикола"88) внес на рассмотрение народа закон, который был первым принят центуриатскими комициями, - о том, чтобы ни один магистрат не имел права, вопреки провокации, ни казнить римского гражданина, ни наказать его розгами. (54) Но, как свидетельствуют понтификальные, а также и наши авгуральные книги, провокация применялась уже во времена царей89. О дозволении совершать провокацию по любому судебному приговору и по наложению пени указывают и многие законы Двенадцати таблиц. А предание о том, что децемвиры90, составившие эти законы, были избраны без возможности провокации по их решениям, показывает достаточно ясно, что на прочих магистратов право провокации распространялось. И консульский закон Луция Валерия Потита и Марка Горация Барбата91, разумно решивших, ради сохранения согласия, стоять за народ, установил, что ни один магистрат не может быть избран без того, чтобы по его решению не была возможна провокация, да и Порциевы законы, три закона, предложенные троими Порциями92, как вы знаете, не прибавили ничего нового, кроме санкции93. [c.48] (55) И вот Публикола, проведя этот закон о провокации, тотчас же велел убрать секиры из ликторских связок94, а на другой день добился доизбрания Спурия Лукреция как своего коллеги и велел своим ликторам перейти к Лукрецию, так как тот был старше годами. Публикола установил первый, чтобы ликторы, которые шествовали перед консулами, каждый месяц переходили от одного из них к другому, дабы, при свободе для народа, знаков империя было не больше, чем их было при царской власти. Это был, по моему мнению, муж незаурядный, раз он, предоставив народу умеренную свободу, довольно легко сохранил за первенствующими людьми их значение. И я теперь не без причины твержу вам о столь древних и столь известных событиях, а на примере знаменитых личностей и славных времен описываю вам людей и дела, чтобы в соответствии с ними направить свою дальнейшую беседу. (XXXII, 56) Итак, в те времена сенат управлял государством так, что, хотя народ и был свободен, волей народа вершилось мало дел, а большая часть - решениями сената и по установившимся обычаям, и консулы при этом обладали властью, по времени лишь годичной, но по ее характеру и правам царской95. А то, что имело наибольшее значение для упрочения могущества знати, соблюдалось строго: постановления народных комиций входили в силу только после одобрения их решением "отцов"96. Кроме того, именно в эти времена, приблизительно через десять лет после избрания первых консулов97, был назначен также и диктатор - Тит Ларций, что показалось беспримерным родом империя, весьма близким к царской власти и похожим на нее. Но как бы то ни было, всеми государственными делами - с согласия народа - с наивысшим авторитетом ведали первенствующие люди, и в те времена храбрейшие мужи, облеченные высшим империем, - диктаторы и консулы совершали великие подвиги на войне. (XXXIII, 57) Но то, свершения чего требовала сама природа вещей, - чтобы народ, избавленный от царей, заявил притязания на несколько большие права, - произошло через короткий промежуток времени, приблизительно на шестнадцатом году после их изгнания, в консульство Постума Коминия и Спурия Кассия98. Разумного основания для этого, пожалуй, не было, но в государственных делах сама их природа часто берет верх над разумом. Вы должны твердо помнить то, что я сказал вам вначале99: если в государстве нет равномерного распределения прав, обязанностей и полномочий - с тем, чтобы достаточно власти было у магистратов, достаточно влияния у совета первенствующих людей и достаточно свободы у народа, то этот государственный строй не может сохраниться неизменным. (58) Ибо в те времена, когда среди граждан начались волнения из-за долгов, плебс занял сначала Священную гору, а затем Авентинский холм100. Ведь даже порядок, установленный Ликургом, не удержал греков в узде; ибо и в [c.49] Спарте, в царствование Феопомпа101, было назначено пятеро человек, которых греки называют эфорами, на Крите - десять космов, как их называют; как задачей плебейских трибунов было сдерживать консульский империй, так задачей тех должностных лиц было сдерживать царский произвол. (XXXIV, 59) У наших предков, при большом бремени долгов, быть может, и был тот или иной способ помочь должникам; такой способ незадолго до того не ускользнул от внимания афинянина Солона, а некоторое время спустя - и от нашего сената, когда из-за волнений, вызванных произволом одного человека, все кабальные обязательства граждан102 были отменены, а впоследствии эта форма обязательств была упразднена. И всегда, когда плебс, вследствие бедствий, постигавших государство, бывал разорен поборами, искали какого-то облегчения и помощи ради всеобщего блага. Но так как тогда такой меры не применили, то это дало народу основание умалить власть и значение сената, путем мятежа избрав двух плебейских трибунов. Значение сената оставалось, однако, все еще большим и важным, так как умнейшие и храбрейшие мужи охраняли государство оружием и своими мудрыми решениями, и их авторитет был в полном расцвете, потому что они, намного превосходя других людей своим почетным положением, уступали им в своем стремлении к наслаждениям и были выше их по своему имущественному положению. При этом доблесть каждого из них в делах государственных была людям тем более по сердцу, что в частной жизни они заботливо поддерживали сограждан делом, советом, деньгами. (XXXV, 60) При таком положении в государстве Спурий Кассий, необычайно влиятельный в народе человек, задумал захватить царскую власть; его обвинил в этом квестор и, как вы знаете, после того, как отец Спурия Кассия заявил, что он установил виновность сына, квестор, с согласия народа, обрек Спурия на смерть103. Далее, консулы Спурий Тарпей и Авл Атерний приблизительно на пятьдесят четвертом году после первого консульства провели в центуриатских комициях угодный народу закон о денежной пене и иске с внесением залога104. Двадцать лет спустя, ввиду того, что цензоры Луций Папирий и Публий Пинарий, назначением пени, отняли у частных лиц много крупного скота и передали его в собственность государства, законом консулов Гая Юлия и Публия Папирия была установлена дешевая оценка скота при наложении пени105. (XXXVI, 61) Но несколькими годами ранее, когда сенат обладал высшим авторитетом, а народ соглашался и повиновался ему, было принято решение о том, чтобы консулы и плебейские трибуны отказались от своих магистратур, и чтобы были избраны децемвиры, облеченные величайшей властью и избавленные от возможности провокации, и чтобы они обладали высшим империем и составили законы. После того, как они составили десять таблиц законов106, проявив при этом необычайную справедливость и проницательность, они провели выборы других децемвиров на следующий [c.50] год, но ни честность, ни справедливость последних не удостоились такой же высокой хвалы. Однако и в этой коллегии выдающуюся хвалу заслужил Гай Юлий; он потребовал представления поручителей от знатного Луция Сестия, в опальной которого в присутствии Гая Юлия, по его словам, был вырыт труп человека (хотя сам Луций Сестий обладал высшей властью, так как он, будучи одним из децемвиров, был избавлен от возможности провокации); Гай Юлий, по его словам, не собирался пренебречь превосходным законом, разрешавшим только в центуриатских комициях выносить постановление о жизни и смерти римского гражданина107. (XXXVII, 62) Наступил третий год децемвирата; оставались те же децемвиры, противившиеся избранию других на их место. При таком положении в государстве, которое, как я уже не раз говорил, не может быть продолжительным, так как всем сословиям граждан не предоставляется одинаковых прав, вся власть была в руках первенствовавших людей, так как во главе государства были поставлены знатнейшие децемвиры; им не были противопоставлены плебейские трибуны; при децемвирах не было никаких других магистратов, и не было сохранено права провокации к народу, если гражданину грозила казнь или наказание розгами. (63) И вот, вследствие несправедливости децемвиров, внезапно начались сильные потрясения, и произошел полный государственный переворот. Ибо децемвиры, прибавив две таблицы несправедливых законов, бесчеловечным законом воспретили браки между плебеями и "отцами", хотя обыкновенно разрешаются даже браки с иноземцами (закон этот был впоследствии отменен Капулеевым плебисцитом108), и, в силу своего империя творя всяческий произвол, правили народом жестоко и своекорыстно. Всем, конечно, хорошо известно (об этом говорят и очень многие литературные произведения), как из-за необузданности одного из этих децемвиров некий Децим Вергиний своей рукой убил на форуме дочь-девушку и, охваченный горем, бежал к войску, тогда стоявшему на горе Альгиде109; воины отказались продолжать военные действия, которые они вели, и с оружием в руках сперва заняли Священную гору (подобно тому, как некогда произошло в таком же случае). а затем и Авентинский холм... [Лакуна] ...после того, как Луция Квинкция назначили диктатором...110 (Сервий, к "Георгикам" Вергилия, III, 125). ...предки наши, я полагаю, и весьма одобрили, и с величайшей мудростью сохранили... (XXXVIII, 64) Когда Сципион закончил, и все в молчании ждали продолжения его речи, Туберон сказал: Так как присутствующие, которые старше меня, ни о чем не спросили тебя, Публий Африканский, позволь мне сказать тебе, чего я не нахожу в твоем изложении. Да, конечно, - ответил Сципион, - я выслушаю весьма охотно. [c.51] ТУБЕРОН. - Ты похвалил, кажется мне, наше государство, хотя Лелий спрашивал тебя не о нашем, а о государстве вообще111. Но я все же не узнал из твоих слов, какими порядками, какими обычаями или, лучше, какими законами можем мы сохранить то самое государство, которое ты... (XXXIX, 65) ПУБЛИЙ АФРИКАНСКИЙ. - Я думаю, Туберон, мы вскоре найдем более подходящий случай для подробного рассмотрения вопроса о том, как создают и сохраняют государства; что касается наилучшего государственного устройства, то я, как я полагаю, ответил на вопрос Лелия достаточно ясно. Ведь я прежде всего определил виды государств, заслуживающие одобрения, числом три, и столько же пагубных, противоположных трем, упомянутым выше, и указал, что ни один из этих видов не является наилучшим, но только тот, который представляет собой разумное сочетание трех первых, превосходит каждый из видов государства, взятый в отдельности. (66) А то обстоятельство, что я взял за образец именно наше государство, имело значение не для определения наилучшего государственного устройства (ибо это было бы возможно и без пользования образцом), а для того, чтобы на примере величайшего государства была ясно видна сущность строя, который я описал в своем рассуждении и беседе. Но если ты, не обращаясь к примеру в виде того или иного народа, опрашиваешь о самом роде наилучшего государственного устройства, то нам следует воспользоваться изображением, данным нам природой, так как это изображение города и народа тебя... [не удовлетворяет.] [Лакуна] (XL, 67) ...которого я ищу уже давно и с которым желаю встретиться. ЛЕЛИЙ. - Ты, пожалуй, ищешь разумного человека? СЦИПИОН. - Именно такого. ЛЕЛИЙ. - Среди присутствующих немало таких людей. Начни хотя бы с себя самого. СЦИПИОН. - О, если бы во всем сенате было достаточно таких людей! Ведь разумен тот, кто, - как мы часто видели в Африке, - сидя на диком и огромном звере112, укрощает и направляет его, куда только захочет, и ласковым словом и прикосновением заставляет это дикое животное повернуть. ЛЕЛИЙ. - Знаю и часто видел это в бытность свою твоим легатом. СЦИПИОН. - Итак, тот индиец или пуниец укрощает только одного зверя и притом поддающегося обучению и привыкшего к характеру человека; но ведь то начало, которое скрыто в душе человека и, будучи частью его души, называется рассудком, обуздывает и покоряет не просто одного зверя, с которым возможно совладать, - если только ему это удается, что бывает весьма редко. Ибо и того дикого зверя надо держать в узде... [Лакуна] (XLI, 68). ...[зверь,] который питается кровью, которого каждая [c.52] жестокость веселит так, что он с трудом может насытиться видом мучительной смерти людей, ...(Ноний, 300, 24). ...но жадному, стремительному, похотливому и погрязшему в наслаждениях... (Ноний, 491, 16). ...как четвертое по счету огорчение, переходящее в плач и печаль, всегда само себя возбуждающее... (Ноний, 72, 30). ...испытывать горе, быть постигнутым несчастьем, вернее, быть объятым страхом и страдать от трусости... (Ноний, 228, 19). ...подобно тому, как неопытный возница оказывается совлеченным с колесницы, раздавленным, израненным, уничтоженным... (Ноний, 292, 32). (XLII, 69) ...можно было бы сказать. ЛЕЛИЙ - Я уже вижу, какие обязанности и задачи ты готов поручить мужу, появления которого я ожидал. Разумеется, - сказал Публий Африканский, - перед ним, пожалуй, надо поставить только одну задачу (ибо в ней одной, пожалуй, заключены и остальные): никогда не переставать учиться и обращать свой взор на себя самого, призывать других людей подражать ему, блистательностью своей души и жизни быть как бы зеркалом для сограждан. Ведь подобно тому, как при струнной и духовой музыке и даже при пении следует соблюдать, так сказать, лад различных звуков, изменения и нарушения которого нестерпимы для утонченного слуха, причем этот лад все же оказывается согласным и стройным благодаря соблюдению меры в самых несходных звуках, так и государство, с чувством меры составленное путем сочетания высших, низших и средних сословий (словно составленное из звуков), стройно звучит благодаря согласованию [самых несходных начал; тем, что музыканты называют гармонией в пении, в государстве является согласие113, эта теснейшая и наилучшая связь, обеспечивающая безопасность в каждом государстве и никоим образом не возможная без справедливости.] (Августин, "О государстве божьем", II, 21). ...по струнам надо ударять легко и спокойно, а не сильно и не вдруг (Помпей Трог). (XLIII) И когда Сципион значительно подробнее и обстоятельнее разобрал вопрос о том, насколько справедливость полезна государству и как велик вред, какой ему нанесли бы ее отсутствие, слово взял Фил, один из участников беседы, и предложил, чтобы именно этот вопрос был рассмотрен еще тщательнее и чтобы о справедливости было сказано больше, так как всюду говорят о том, что править государством, не совершая несправедливости, невозможно (Августин, "О государстве божьем", II, 21). (XLIV, 70) ...быть сама справедливость. СЦИПИОН. - Я вполне согласен с вами и утверждаю вот что: мы должны признать, что все, доныне сказанное нами о государстве, ничего не стоит, и что нам некуда будет идти в своих рассуждениях, если не будет [c.53] доказана не только ложность мнения, будто государством не возможно править, не совершая несправедливости, но и глубокая правота мнения, что им никоим образом не возможно править без величайшей справедливости. Но, с вашего согласия, на сегодня достаточно. Дальнейшее (ведь остается еще довольно много) отложим на завтра. Так как все согласились с ним, то в этот день беседа была прекращена. [c.54] ВТОРОЙ ДЕНЬ КНИГА ТРЕТЬЯ Так как обсуждение этого вопроса было отложено на следующий день, то рассмотрение его в третьей книге вызвало оживленные споры. Сам Фил, предупредив с самого начала, что это мнение не следует приписывать именно ему, изложил взгляды тех, кто считает, что править государством, не совершая несправедливости, невозможно, и кто настойчиво высказывался в защиту несправедливости и против справедливости, на основании соображений, похожих на истину, и примеров пытаясь доказать, что первая государству полезна, а вторая не полезна. Затем, по просьбе всех присутствовавших, Лелий стал защищать справедливость и всячески доказывать, что нет ничего столь враждебного государству, как несправедливость, и что вообще государство может управляться, вернее, сохраняться, только благодаря великой справедливости1. После того, как вопрос этот был рассмотрен, по общему признанию, достаточно, Сципион возвратился к тому, на чем он остановился, и повторил и предложил свое краткое определение государства, которое он назвал "достоянием народа"; но народ, по его мнению, не любое множество людей, а множество людей, объединенных согласием относительно права и общностью интересов. Затем он показал, как велика при обсуждении вопроса польза "определения", и на основании этих своих определений сделал вывод, что государство, то есть "достояние народа", существует тогда, когда им хорошо и справедливо правит либо один царь, либо немногочисленные оптиматы, либо весь народ. Но когда несправедлив царь, которого Сципион, по греческому обычаю, назвал тиранном, или несправедливы оптиматы, сговор которых он назвал кликой, или же несправедлив сам народ, который он, не найдя для него подходящего наименования, также назвал тиранном, то государство уже не только порочно, о чем говорилось накануне, но - как показывает вывод из приведенных определений - его вообще не существует, так как оно уже не достояние народа, раз его захватил тиранн или клика, да и сам народ в этом случае уже не народ, раз он не справедлив, так как это не множество людей, объединенных согласием относительно права и общностью интересов, каковое определение было дано народу (Августин, "О государстве божьем", II, 21). (I, 1) В своей третьей книге о государстве этот же Туллий говорит, что человек рожден природой для жизни - словно она ему не мать, а мачеха - с телом нагим, хилым и слабым, с душой, робкой при трудностях, поддающейся страхам, нестойкой при [c.54] лишениях и склонной к чувствительности, с душой, которой, однако, присущ как бы внесенный в нее божественный огонь дарований и ума (Августин, "Против Юлиана Пелаг.", IV, 12, 60). И в самом деле, какое существо находится в более жалком положении, чем мы, ввергаемые в эту жизнь как бы нищими и нагими, с тщедушным телом, с робким сердцем, со слабым духом, пугливыми при тревогах, ленивыми в трудах, склонными к наслаждениям? (Амвросий, "О кончине Сатира", 2, 27). (2) Хотя человек рождается хилым и слабым, ему все же не опасно ни одно бессловесное существо, а всем им, рождающимся сильными, все же, хотя они стойко переносят непогоду, опасен челочек. Таким образом, разум приносит человеку пользу большую, чем та, какую бессловесным существам приносит природа, так как последних ни значительность их сил, ни стойкость их тела не могут избавить от истребления нами и подвластности нам. (19) Платон, мне думается, желая опровергнуть этих неблагодарных, высказал природе благодарность за то, что родился человеком (Лактанций, "De opificio Dei", III, 16, 17, 19). (II, 3) [Лакуна] [Разум предоставил в распоряжение человека,] ввиду медленности его передвижения, повозки, а когда разум этот обнаружил, что люди беспорядочно издают нечленораздельные и невнятные звуки2, то он разделил эти звуки, разбил их на части и, так сказать, как знаки оттиснул слова на предметах и людей, ранее между собой разобщенных, связал приятнейшими узами речи. Тот же разум обозначил и выразил все звуки человеческого голоса, казавшиеся бесчисленными, небольшим количеством знаков, которые он изобрел, - чтобы посредством их можно было сохранять и беседу с людьми отсутствующими, и изъявления воли, и записи прошлого. К этому прибавилось число, вещь и необходимая для жизни, и единственная, которая не изменяется и существует вечно. Число впервые подвигло нас и на то, чтобы мы, глядя на небо, не следили понапрасну за движением звезд, но, считая дни и ночи, ...[приводили в порядок календарь.] [Лакуна] (III, 4) [Философы,] ...чей ум возвысился еще больше и смог совершить и придумать нечто достойное дара богов, как я уже говорил. Поэтому да будут для нас те, кто рассуждает о правилах жизни, великими людьми (какими они и являются), да будут они учеными, да будут они наставниками в истине и доблести, только бы истина и доблесть - независимо от того, придуманы ли они мужами, хорошо знакомыми с разными видами государственного устройства, или же изучались ими на досуге и по сочинениям (как это и было), - отнюдь не встречали пренебрежения к себе. Я имею в виду гражданственность и устроение жизни народов, которое вызывает (и весьма часто уже и вызывало) в честных сердцах появление, так сказать, необычайной и богами внушенной доблести. (5) Но если кто-нибудь к тем способностям своего ума, которые получены им от природы и благодаря [c.55] гражданским установлениям, признал нужным прибавить образование и более обширные познания, - как поступили те, кто занимается обсуждением этих вот книг, - то не найдется человека, который не предпочел бы таких людей всем остальным. И право, что может быть более славным, чем сочетание великих дел и опыта с изучением этих наук и познанием их? Другими словами, можно ли вообразить себе более благородного человека, чем Публий Сципион, чем Гай Лелий, чем Луций Фил, которые, дабы не пройти мимо всего того, чем достигается вся слава, выпадающая на долю знаменитых мужей, прибавили к обычаям отечественным и дедовским также и это чужеземное учение, исходящее от Сократа? (6) Следовательно, кто пожелал и смог добиться и того, и другого, то есть познать и установления предков, и философские учения, тот, по моему мнению, достиг всего того, что приносит славу. Но если следует избрать один из этих двух путей к мудрости, то - даже если спокойный образ жизни, протекающей в благороднейших занятиях и науках, кому-либо и покажется более счастливым, - все же жизнь гражданина более достойна хвалы и, несомненно, более славна, коль скоро за нее выдающихся мужей превозносят так, как, например, превозносили Мания Курия3 - Тот, кого никто ни мечом не осилил, ни златом. Его никто - ни гражданин, ни гость - За подвиги не сможет наградить4. (IV, 7) [Лакуна.] ...[что оба пути] были мудростью, но различие между тем и другим заключалось в том, что одни люди воспитывали природные начала наставлениями и науками, а другие - установлениями и законами. Но одно наше государство дало большее число если и менее мудрых мужей (так как эти философы истолковывают это название столь ограничительно), то, несомненно, людей, достойных высшей хвалы, так как они почитали поучения и открытия мудрецов. И если мы - независимо от того, сколько существует и существовало государств, достойных хвалы (так как нужна величайшая и непревзойденная в природе мудрость, чтобы создать государство, которое может быть долговечным), - если мы в каждом из таких государств найдем хотя бы одного такого мужа, то какое тогда окажется великое множество выдающихся мужей! Но если мы пожелаем мысленно обозреть в Италии Лаций, или там же племена сабинян и вольсков, Самний, Этрурию, знаменитую Великую Грецию5, если мы затем обратим свой взор на ассирийцев, на персов, на пунийцев, на эти... [Лакуна] (V, 8) ФИЛ. - Вы мне поручаете поистине превосходную задачу, желая, чтобы я взял на себя защиту бесчестности. ЛЕЛИЙ. - Конечно, если ты выскажешь то, что обычно высказывают против справедливости, ты, пожалуй, можешь произвести впечатление, что [c.56] и ты такого же мнения, хотя сам ты - как бы исключительный образец древней порядочности и честности, и хотя хорошо известно твое обыкновение рассуждать с противоположных точек зрения6, так как, по твоему мнению, таким образом легче всего дойти до истины. ФИЛ. - Ну, хорошо, я исполню ваше желание и сознательно испачкаюсь. Так как от этого не отказываются люди, ищущие золото, то мы, ищущие справедливости, которая гораздо дороже всякого золота, конечно, не должны страшиться трудностей. О, если бы мне, коль скоро я должен буду использовать чужие доводы, было дозволено поручить эту речь другому! Теперь Луций Фурий Фил должен сказать то, что Карнеад7, грек, привыкший выгодную ему мысль... [выражать] словами, ...[высказал против справедливости.] [Лакуна] (9) ...чтобы вы ответили Карнеаду, который, по изворотливости своего ума, часто высмеивает наилучшие положения. (VI) Кто не знает, как велика была убедительность доводов Карнеада, философа академической школы, и каким красноречием и остротой ума он отличался, тот именно это поймет из оценки, данной ему Цицероном, или же из оценки, данной ему Луцилием, у которого Нептун, рассуждая о труднейшем вопросе, указывает, что он не сможет его разъяснить, "если Орк8 не отпустит к нему самого Карнеада". Когда Карнеад был прислан афинянами в Рим в качестве посла, он произнес обстоятельную речь о справедливости в присутствии Гальбы и Катона Ценсория, величайших ораторов того времени. Но этот же Карнеад на другой день опроверг свои положения противоположными положениями и справедливость, которую превозносил накануне, уничтожил и притом не убедительной речью философа, чье мнение должно быть твердым и незыблемым, но как бы ораторским упражнением, при котором рассуждение ведется с обеих точек зрения. Так он поступал обычно, чтобы быть в состоянии опровергнуть мнения других людей, отстаивавших любое положение. Рассуждение, которым отвергается справедливость, у Цицерона вспоминает Луций Фурий, мне думается, потому, что он рассуждал о государстве, чтобы выступить с защитой и прославлением справедливости, без которой, по его мнению, править государством невозможно. Но Карнеад для того, чтобы опровергнуть положения Аристотеля и Платона, поборников справедливости, в своей первой речи собрал все то, что высказывалось в защиту справедливости, чтобы быть в состоянии все это опровергать, как он и поступил (Лактанций, "Instit. div.", V, 14, 3 - 5). (VII, 10) Большинство философов, а особенно Платон и Аристотель, высказало о справедливости многое, превознося ее как истину и доблесть, достойную высшей хвалы, так как она воздает каждому свое и сохраняет равенство между всеми. И между тем как другие доблести как бы безмолвны и замкнуты в себе, справедливость - единственная доблесть, не замкнутая в себе и не скрытая, но обнаруживающаяся вся целиком и склонная к хорошим поступкам ради того, чтобы приносить возможно большую пользу. Как будто справедливость должна быть присуща одним только судьям и людям, облеченным какой-либо властью, а не всем! (11) Между тем нет человека даже среди самых [c.57] незначительных и нищих людей, который не мог бы приобщиться к справедливости. Но так как они не знали, что она собой представляет, откуда проистекает, каково ее назначение, то они эту высшую доблесть, то есть общее благо, объявили уделом немногих и заявили, что она не ищет своей пользы, а только благоприятствует чужим выгодам. И Карнеад, человек необычайного дарования и остроты ума, с полным основанием выступил, дабы доказать несостоятельность утверждений этих людей и отвергнуть значение справедливости, не имевшей прочного основания, - не потому, что он полагал, что справедливость заслуживает порицания, но с целью доказать, что поборники справедливости не выставили в ее защиту никаких определенных, никаких незыблемых доводов (Лактанций, Эпитома, 50 [55], 5 - 8). Справедливость глядит наружу, вся выступает вперед и выдается... (Ноний, 373, 30). ...доблесть, которая вся более, чем все другие, стремится к служению другим и в этом и проявляется (Ноний, 299, 30). (VIII, 12) ФИЛ. - ...находил бы и защищал... но другой9 рассуждениями своими о самой справедливости заполнил четыре весьма обширных книги. Ведь от Хрисиппа10 я не ожидал ничего великого и блестящего: он говорит, так сказать, в своем духе, рассматривая все по значению слов, а не по сущности вещей. Уделом тех героев11 было оживлять эту доблесть, когда она лежит поверженная, и возводить ее на божественный престол рядом с мудростью; ведь одна она (если она существует), рожденная для других, а не для себя, весьма благотворна и щедра и всех любит больше, чем себя самое. (13) И ведь у них вовсе не было недостатка ни в желании (какое же у них было иное основание ткать и вообще какое другое намерение?), ни в даровании, которым они превосходили всех; но действительность оказалась сильнее их желания и их способностей. Ведь право, которое мы исследуем, есть нечто, относящееся к гражданственности, но отнюдь не к природе12. Ибо, если бы оно относилось к природе, то - подобно горячему и холодному, подобно горькому и сладкому - справедливое и несправедливое были бы одинаковыми для всех людей. (IX, 14) Но теперь, если бы кто-нибудь "с колесницы, влекомой крылатыми змеями", как писал Пакувий13, мог обозреть с высоты и воочию увидеть многие и разные народы и города, то он прежде всего заметил бы, что египтяне, самый старозаветный из всех народов и располагающий летописями событий за очень много веков, считают божеством какого-то быка, которого они зовут Аписом. Такой человек увидел бы у тех же египтян и многие другие чудовища и разных зверей, причисленных ими к богам. Затем он увидел бы в Греции, как и у нас, великолепные храмы, посвященные богам в человеческом образе. Персы сочли это кощунством, и Ксеркс, как говорят, повелел предать огню храмы афинян по одной той причине, что считал кощунством держать взаперти богов, чей дом - весь этот мир14. [c.58] (15) Но впоследствии и Филипп, намеревавшийся воевать с персами, и Александр15, пошедший на них войной, оправдывали эту войну своим желанием отомстить за храмы Греции. Греки не считали нужным даже восстанавливать их, дабы у их потомков было перед глазами вечное доказательство злодеяний персов16. Как много было народов, - как, например, тавры на берегах Аксинского Понта17, как египетский царь Бусирид18, как галлы19, как пунийцы20, - считавших человеческие жертвоприношения делом благочестия, весьма угодным богам! И действительно, правила жизни настолько не сходны, что критяне и этоляне считают морской разбой почетным делом21, а лакедемоняне объявляют своими все те земли, куда могло долететь их копье. Афиняне имели обыкновение клятвенно объявлять от имени государства, что им принадлежат все те земли, на которых растут оливы и хлебные злаки22. Галлы считают для себя постыдным сеять хлеб своими руками23; поэтому они, вооруженные, снимают урожаи с чужих полей. (16) А мы, якобы самые справедливые люди, не позволяем заальпийским народам сажать оливы и виноград, дабы наши сады олив и виноградники стоили дороже24. Когда мы так поступаем, то говорят, что мы поступаем разумно, но не говорят, что справедливо, - дабы вы поняли, что между благоразумием и справедливостью существует различие. Между тем Ликург, придумавший наилучшие законы и справедливейшее право, велел земли богачей обрабатывать плебеям, словно они были рабами25. (X, 17) Но если бы я пожелал описать виды права, установлений, нравов и обычаев, различные не только у стольких народов, но и в одном городе и даже в нашем, то я доказал бы вам, что они изменялись тысячу раз: наш истолкователь права Манилий26 говорит, что насчет легатов27 и наследств в пользу женщин ныне существуют одни права, а он сам, в свои молодые годы, говорил о других, когда Вокониев закон28 еще не был издан. Именно этот закон, предложенный в интересах мужчин, - сама несправедливость по отношению к женщинам. И в самом деле, почему бы женщине не иметь своего имущества? Почему у девы-весталки наследник может быть, но его не может быть у ее матери? И почему - если для женщины следует установить предельную меру имущества - дочь Публия Красса29, если она единственная у отца, могла бы, без нарушения закона, иметь сто миллионов сестерциев, а моя дочь не могла бы иметь и трех миллионов?... [Лакуна] (XI, 18) [Если бы сама природа] для нас установила права, все люди пользовались бы одними и теми же [законами], а одни и те же люди не пользовались бы в разные времена разными законами. Но я спрашиваю: если долг справедливости человека и честного мужа - повиноваться законам, то каким именно? Всяким ли, какие только ни будут изданы30? Но ведь доблесть не приемлет непостоянства, а природа не терпит изменчивости; законы же поддерживаются карой, а не нашим чувством справедливости. Таким [c.59] образом, право не заключает в себе ничего естественного; из этого следует, что нет даже людей, справедливых от природы. Или законы, как нам говорят, изменчивы, но честные мужи, в силу своих природных качеств, следуют той справедливости, которая существует в действительности, а не той, которая таковой считается? Ведь долг честного и справедливого мужа - воздавать каждому то, чего каждый достоин31. (19) Как же, следовательно, отнесемся мы прежде всего к бессловесным животным? Ведь не люди посредственного ума, а выдающиеся и ученые мужи, Пифагор и Эмпедокл32, заявляют, что все живые существа находятся в одинаковом правовом положении; они утверждают, что тем, кто нанесет повреждение животному, грозит бесконечная кара. Итак, нанести вред дикому животному - преступление и это преступление... [для того,] кто [не] захочет [его избегнуть, оказывается пагубным.] [Лакуна] (XII, 20) А если человек пожелает следовать справедливости, не будучи при этом сведущ в божественном праве, то он примет законы своего племени, словно они являются истинным правом, законы, которые при всех обстоятельствах придумала не справедливость, а выгода. И в самом деле, почему у всех народов приняты различные и отличающиеся одни от других законы, но каждое племя установило для себя то, что оно признало полезным для себя? Но в какой мере польза расходится со справедливостью, дает понять сам римский народ, который, объявляя войны при посредстве фециалов, нанося обиды законным путем и всегда желая чужого и захватывая его, завладел всем миром (Лактанций, "Instit. div.", VI, 9, 2 - 4). Ведь всякая царская власть или империй, если я не ошибаюсь, добываются посредством войны и распространяются путем побед. Но война и победы основаны более всего на захвате и разрушении городов. Эти действия неизбежно связаны с оскорблением богов, таковы же и разрушения городских стен и храмов; им подобно и истребление граждан и жрецов, и с ними вполне сходно разграбление сокровищ священных и мирских. Следовательно, римляне совершили святотатств столько же, сколько у них было трофеев; триумфов по случаю побед над богами они справили столько же, сколько и по случаю побед над народами; добыча их столь велика, сколько до сего времени у них остается изображений плененных ими богов (Тертуллиан, "Апология", XXV, 14 - 15). (21) Итак, Карнеад ввиду того, что положения философов были шатки, осмелился опровергать их, поняв, что опровергнуть их возможно. Его доказательства сводились к следующему: люди установили для себя права, руководствуясь выгодой, то есть права, различные в зависимости от обычаев, причем у одних и тех же людей права часто изменялись в зависимости от обстоятельств; но права естественного не существует; все люди и другие живые существа под руководством природы стремятся к пользе для себя; поэтому справедливости либо не существует вообще, либо - если какая-нибудь и существует - это величайшая нелепость, так как она сама себе вредит, заботясь о чужих выгодах. И он приводил следующие доводы: всем народам, процветающим благодаря своему могуществу, в том числе и самим римлянам, чья власть простирается над всем миром, - [c.60] если только они пожелают быть справедливыми, то есть возвратить чужое, - придется вернуться в свои хижины и влачить жизнь в бедности и нищете (Лактанций, "Instit. div.", V, 16, 2 - 4). (22) Благу отчизны всегда и во всем отдавать предпочтенье33, не обращая внимания на человеческие распри; правило это теряет всякий смысл. И действительно, что другое представляет собой выгода для отчизны, если не невыгоду для другого государства или для другого народа? Это значит расширять пределы отчизны, насильственно захватывая чужие земли; укреплять свою власть, взимать большую дань. (23). Кто таким образом приобретет для отечества эти "блага", как они их называют, то есть, уничтожив государства и истребив народы, набьет казну деньгами, захватит земли, обогатит сограждан, того превозносят похвалами до небес и видят в нем высшую и совершенную доблесть; таково заблуждение не только народа и неискушенных людей, но и философов, которые даже преподают наставления в несправедливости, дабы неразумие и злоба не были лишены обоснования и авторитета (Лактанций, "Instit. div.", VI, 6, 19, 23). (XIII, 23) ФИЛ. - ...ведь все, обладающие властью над жизнью и смертью людей, - тиранны, но предпочитают, чтобы их называли царями, по имени Юпитера Всеблагого34. Когда же определенные люди, благодаря своему богатству, или происхождению, или каким-либо преимуществам, держат государство в своих руках, то это клика, но называют их оптиматами. А если наибольшей властью обладает народ и все вершится по его усмотрению, то это называется свободой, но в действительности это есть безвластие. Но когда один боится другого (и человек - человека, и сословие - сословия), то, так как никто не уверен в своих силах, заключается как бы соглашение между народом и могущественными людьми. Так возникает то, что Сципион восхвалял, - объединенный род государственного устройства; и в самом деле, мать справедливости не природа и не добрая воля, а слабость. Ибо, когда предстоит выбрать одно из трех - либо совершать беззакония, а самому их не терпеть, либо их и совершать и терпеть, либо не делать ни того, ни другого, то наилучший выход - их совершать, если можешь делать это безнаказанно; второе - их не совершать и не терпеть, а самый жалкий удел - всегда биться мечом, и совершая беззакония, и страдая от них. Итак, те, которые достичь первого [не могли, объединились на втором, и так возникло смешанное государственное устройство.] [Лакуна] (XIV, 24) ...ибо, когда его спросили, какие преступные наклонности побудили его сделать море опасным для плавания, когда он располагал одним миопароном, он ответил: "Те же, какие побудили тебя сделать опасным весь мир"35 (Ноний, 125, 12). (XV) ...Благоразумие велит нам всячески умножать свое достояние, увеличивать свои богатства, расширять границы (в самом деле, какие основания были бы для хвалебных надписей, высекаемых на памятниках выдающимся [c.61] императорам36: "Границы державы он расширил"37, - если бы он не прибавил некоторой части чужой земли?), повелевать возможно большим числом людей, наслаждаться, быть могущественным, управлять, владычествовать. Напротив, справедливость учит щадить всех, заботиться о людях, каждому воздавать должное, ни к какой вещи, посвященной богам, ни к какой государственной или чужой собственности не прикасаться. Что же, следовательно, достигается, если станешь повиноваться голосу благоразумия? Богатство, власть, имущество, почести, империй, царская власть и для частных людей, и для народов. Но так как мы говорим о государстве, то для нас более очевидно то, что совершается от его имени, и так как сущность права в обоих случаях одна и та же, то, по моему мнению, следует поговорить о благоразумии народа. О других народах я говорить не стану. А наш народ, чье прошлое Публий Африканский во вчерашней беседе представил нам с самого начала и чья держава уже распространилась на весь мир? Благодаря чему он из незначительного стал величайшим - благодаря справедливости или благоразумию?... [Лакуна] (25) ФИЛ. - ...за исключением аркадян и афинян, которые, пожалуй, опасаясь, что когда-нибудь появится этот запрет, то есть чувство справедливости, придумали, что они возникли из земли, - ну, совсем так, как полевые мышки - из пашни38. (XVI, 26) На это прежде всего обыкновенно так возражают те, кто достаточно искусен в рассуждениях и пользуется в этом вопросе тем большим авторитетом, что они - когда речь идет о честном муже, которого мы хотели бы видеть искренним и простым, - в беседе об этом не лукавы, не склонны к хитроумию, не коварны39; они утверждают, что мудрый не потому честен, что его восхищают честность и справедливость сами по себе, но потому, что жизнь честных мужей свободна от страха, забот, тревог и опасностей; напротив, бесчестных мужей всегда гнетет забота, у них перед глазами всегда суд и казнь; но, по их словам, нет преимущества, нет выгоды, рожденной несправедливостью и столь значительной, чтобы стоило всегда бояться, всегда опасаться какой-то нависшей, грозящей кары, утраты... [Лакуна] (XVII, 27) ФИЛ. - Если перед вами два человека: один - доблестнейший муж, добросовестнейший, необычайно справедливый, на редкость верный своему слову, а другой - в высшей степени преступный и дерзкий, и если граждане заблуждаются, считая честного мужа преступным, злонамеренным, нечестивым, а в том, кто бесчестнее всех, видят высшую порядочность и верность слову, и если, вследствие такого мнения всех сограждан, честный муж терпит преследования, нападки, если его берут под стражу, выкалывают ему глаза, осуждают его, на него налагают оковы, его клеймят, изгоняют и обрекают на нищету, и если он, наконец, также и с полным основанием кажется всем людям самым жалким человеком, а бесчестного, напротив, все восхваляют, чтят и любят и со всех сторон воздают ему все почести, [c.62] облекают его империем, вручают ему все средства, все богатства, словом, его, по всеобщему мнению, признают мужем наилучшим и вполне достойным самой счастливой судьбы, то - спрашиваю я - кто будет столь безрассуден, чтобы не знать, которым из двоих он предпочтет быть?40 (XVIII, 28) Что справедливо относительно отдельных лиц, то справедливо и относительно народов: не найдется государства, столь неразумного, чтобы оно не предпочло несправедливо повелевать, а не быть в рабстве по справедливости. Дальше я не пойду. Будучи консулом, я, когда вы были моими советчиками, спросил вас о нумантинском договоре. Кто не знал, что Квинт Помпей заключил подобный же договор и что Манцин был в таком же положении, как он?41 Манцин как честнейший муж даже поддержал предложение, когда я внес его в силу постановления сената; Помпей ожесточенно защищался. Если мы ищем добросовестности, порядочности, верности своему слову, то все эти качества проявил Манцин; если же мы ищем обоснованности, обдуманности, проницательности, то Помпей его превосходит. Которого из них двоих... [Лакуна] (XIX, 29). Затем Карнеад, оставим общие вопросы, перешел к частным. Если у порядочного человека, сказал он, есть раб, склонный к побегам, или дом в нездоровой местности, порождающей болезни, причем недостатки эти известны ему одному, и он потому и объявляет о продаже дома или раба, то как поступит он: заявит ли он о продаже раба, склонного к побегам, или дома, порождающего болезни, или же скроет эти недостатки от покупателя? Если он заявит о них, то его, конечно, сочтут порядочным человеком, так как он не обматывает, но все же глупым, так как он либо продаст свое имущество дешево, либо не продаст его совсем; если же он эти недостатки скроет, то он будет, правда, благоразумным, так как позаботится о своей выгоде, но окажется дурным человеком, так как обманет покупателя. Опять-таки, если он найдет человека, полагающего, что продает медь, в то время как это - золото, или же человека, полагающего, что продает свинец, в то время как это - серебро, то промолчит ли он, чтобы купить это по дешевой цене, или же скажет об этом, чтобы купить по дорогой? Предпочесть покупку по дорогой цене, несомненно, будет глупо. Из этого, по мысли Карнеада, следовало понять, что справедливый и порядочный глуп, а благоразумный - человек дурной, но все же возможно, что существуют люди, которые довольны своей бедной долей и при этом не чувствуют себя обиженными. (XX, 30) Затем он перешел к более важным вопросам и указал, что никто не может быть справедлив, не подвергая своей жизни опасностям; он говорил: конечно, это справедливость - человека не убивать, к чужому имуществу вообще не прикасаться. Но как поступит справедливый человек, если потерпит кораблекрушение, а кто-нибудь, более слабый, чем он, ухватится за доску? Неужели он не завладеет этой доской, чтобы взобраться на нее самому и, держась за нее, спастись, - тем более, что в открытом море свидетелей нет? Если он благоразумен, то он так и сделает; ведь ему самому придется погибнуть, если он не поступит так; если же он предпочтет смерть, лишь бы не [c.63] совершать насилия над другим, то он, конечно, справедлив, но неразумен, раз он своей жизни не оберегает, оберегая чужую. Опять-таки, если враги, прорвав строй, начнут наседать, и наш справедливый человек встретится с каким-нибудь раненым, сидящим на коне, то пощадит ли он его, чтобы самому быть убитым, или же сбросит его с коня, чтобы спастись от врага? Если он это сделает, то он благоразумный, но при этом дурной человек; если не сделает, то он справедлив, но в то же время, конечно, неразумен. (31) Итак, разделив справедливость на две части и назвав одну из них гражданской, а другую естественной, Карнеад уничтожил обе, так как гражданская, правда, представляет собой благоразумие, но справедливостью не является; естественная же справедливостью, правда, является, но не является благоразумием. Все это, конечно, хитроумно и пропитано ядом, так что Марк Туллий не смог опровергнуть это; ибо, хотя он и заставляет Лелия отвечать Фурию и говорить в защиту справедливости, он, не опровергнув этого, обошел это, словно ров, так что Лелий, как кажется, защищал не естественную справедливость. которая стала отдавать неразумием, а гражданскую, которую Фурий согласился признать благоразумием, но несправедливым (Лактанций, "Instit. div.", V, 16, 5 - 13). (XXI, 32) ФИЛ. - ...Я не колебался бы высказаться, Лелий, если бы не думал, что присутствующие этого хотят, и если бы я сам не желал, чтобы и ты принял некоторое участие в этой нашей беседе, - тем более, что вчера ты сам сказал, что даже превзойдешь наши ожидания. Но это никак не возможно; все мы просим тебя не отказываться от своего намерения (Геллий, 1, 22, 8). ...но наше юношество вовсе не должно его слушать42; ибо, если он думает то, что говорит, то он человек подлый; если - иное (что я предпочитаю), то его рассуждения все же чудовищны (Ноний, 323, 18). (XXII, 33) ЛЕЛИЙ. - Истинный закон - это разумное положение, соответствующее природе, распространяющееся на всех людей, постоянное, вечное, которое призывает к исполнению долга, приказывая; запрещая, от преступления отпугивает; оно, однако, ничего, когда это не нужно, не приказывает честным людям и не запрещает им и не воздействует на бесчестных, приказывая им что-либо или запрещая. Предлагать полную или частичную отмену такого закона - кощунство; сколько-нибудь ограничивать его действие не дозволено; отменить его полностью не возможно, и мы ни постановлением сената, ни постановлением народа освободиться от этого закона не можем, и ничего нам искать Секста Элия43, чтобы он разъяснил и истолковал нам этот закон, и не будет одного закона в Риме, другого в Афинах, одного ныне, другого в будущем; нет, на все народы в любое время будет распространяться один извечный и неизменный закон, причем будет один общий как бы наставник и повелитель всех людей - бог, создатель, судья, автор закона. Кто не покорится ему, тот будет беглецом от самого себя и, презрев человеческую природу, тем самым понесет величайшую кару, хотя и избегнет других мучений, которые таковыми считаются (Лактанций, "Instit. div.", VI, 8, 6 - 9). [c.64] (XXIII, 34) ...что наилучшее государство никогда само не начинает войны, кроме тех случаев, когда это делается в силу данного им слова или в защиту своего благополучия (Августин, "О государстве божьем", XXII, 6). ...Но от этих наказаний, которые чувствуют даже величайшие глупцы, - от нищеты, изгнания, тюремного заключения, наказания розгами - частные лица нередко избавляются, если им представляется возможность быстро умереть; для государств же карой является сама смерть, которая, как нам кажется, отдельных лиц избавляет от наказания; ибо государство должно быть устроено так, чтобы быть вечным. Поэтому никакая гибель не естественна для государства, как это бывает в отношении людей, для которых смерть не только неизбежна, но даже весьма часто желанна. Но когда уничтожается, разрушается, перестает существовать государство, то это - сравним малое с великим - как бы напоминает нам гибель и уничтожение всего этого мира (Августин, "О государстве божьем", XXII, 6). (35) ...Несправедливы те войны, которые были начаты без оснований. Ибо, если нет основания в виде отмщения или в силу необходимости отразить нападение врагов, то вести войну справедливую не возможно (Исидор, Origines, XVIII, 1). Ни одна война не считается справедливой, если она не возвещена, не объявлена, не начата из-за неисполненного требования возместить нанесенный ущерб (Исидор, Origines, XVIII, 1; Etymol., XVIII, 12). ...Но наш народ, защищая своих союзников, уже покорил вес мир (Ноний, 498, 13). (XXIV, 36) В тех же книгах о государстве ведется, несомненно, самый ожесточенный и самый смелый спор против несправедливости и в защиту справедливости. И так как, когда ранее говорилось в защиту несправедливости и против справедливости и высказывалось мнение, что государство может держаться и увеличиваться только несправедливостью, то было принято как прочнейшая основа, что несправедливо, чтобы одни люди были в рабстве у других людей, владычествующих над ними; однако, если несправедливости этой не станет придерживаться повелевающее государство, чья страна обширна, то оно не сможет управлять провинциями. От лица справедливости был дан ответ: это справедливо потому, что таким людям рабское состояние полезно и что это делается им на пользу, когда делается разумно; то есть, когда у бесчестных людей отнимут возможность совершать беззакония, то угнетенные окажутся в лучшем положении, между тем как они, не будучи угнетены, были в худшем. Чтобы подкрепить это положение, привели известный пример, взятый у природы, и было сказано: Разве мы не видим, что всем лучшим людям владычество даровано самой природой к вящей пользе слабых? Почему же бог повелевает человеком, душа - телом, разум - похотью, гневом и другими порочными частями той же души? (Августин, "Против Юлиана Пелаг.", IV, 12. 61). (XXV, 37) Но следует видеть различия и в том, как повелевают, и в [c.65] том, как подчиняются. Ибо, как душа, говорят, повелевает телом, как она, говорят, повелевает похотью (но телом она повелевает так, как царь своими гражданами или как отец своими детьми, похотью же - так, как рабами - их владыка, потому что душа сдерживает и смиряет ее), так власть царей. власть императоров, власть магистратов, власть отцов, власть народов правит гражданами и союзниками, как телом правит душа; но владыки подавляют рабов так, как наилучшая часть души, то есть мудрость, подавляет порочные и слабые части той же души, каковы страсти, вспышки гнева, другие треволнения.... ...частям тела, ввиду их готовности повиноваться, приказывают, как сыновьям, а порочные части души, как рабов, принуждают более суровой властью (Августин, "О государстве божьем", XIV, 23). ...Существует вид несправедливого рабства, когда те, кто может принадлежать себе, принадлежат другому; но когда такие люди пребывают в рабстве, ...(Ноний, 109, 2). (XXVI, 38) Если, - говорит Карнеад, - ты будешь знать, что где-нибудь скрывается змея, а кто-то, по неосмотрительности, хочет сесть на это место, причем его смерть будет тебе выгодная, то поступишь подло, не предупредив этого человека, чтобы он туда не садился, хотя и останешься безнаказанным. И в самом деле, кто смог бы изобличить тебя в том, что ты об этом знал? Но мы говорим об этом чересчур много. Ведь очевидно, что, если справедливость, верность своему слову и правосудие не будут проистекать из природы и если все эти качества будут иметь в виду одну только выгоду, то честного человека нам не найти. Обо всем этом Лелий достаточно подробно высказался в моих книгах о государстве (Цицерон. "О пределах добра и зла", II, 59). И если я, как ты мне напоминаешь, справедливо сказал в тех книгах, что благо - только то, что честно, и что зло - только то, что позорно, ...(Цицерон, "Письма к Аттику", X. 4,4). (XXVII, 39) Мне приятно, что твоя дочка доставляет тебе радость, и что ты согласен с тем, что желание иметь детей естественно. Право, если этого нет, то у человека не может быть естественной связи с человеком, а с уничтожением ее уничтожается и общность жизни. "Ну, и на здоровье!" - говорит Карнеад. Это скверно, но все же благопристойнее, чем то, что говорят Луций и Патрон44, которые, относя все к себе, считают, что ничего никогда не делается для другого человека, и, утверждая, что честным мужем следует быть только для того, чтобы самому не терпеть бед, а не потому, что это хорошо от природы, не понимают, что говорят о хитром человеке, а не о честном муже. Но об этом, если не ошибаюсь, говорится в тех книгах, похвалив которые, ты прибавил мне силы духа (Цицерон, "Письма к Аттику", VII, 2, 4). ...В этих книгах я соглашаюсь с тем, что справедливость, порождающая тревогу и чреватая опасностями, не свойственна мудрецу (Присциан, VIII, 6, 32). (XXVIII, 40) ЛЕЛИЙ. - ...Доблесть явно желает почестей, а иной [c.66] награды за доблесть нет никакой. ...Награду она принимает охотно, но ее настоятельно не требует. Какими богатствами прельстишь ты этого мужа? Каким империем? Какими царствами? Его, который считает их человеческими, а свое имущество признает божественным! ...Но если все неблагодарные люди, или многие завистники, или могущественные недруги отнимут у доблести ее награды, то ее все же будет многое радовать и утешать, и она более всего будет искать опоры в своей собственной красоте (Лактанций, "Instit. div.", V, 18, 4 - 8). ...Не тела их были взяты на небо45; ведь природа не допустила бы, чтобы происшедшее из земли оставалось где-либо в другом месте, а не на земле (Августин, "О государстве божьем", XXII, 4). ...храбрости, настойчивости, упорства храбрейшего мужа никогда не... (Ноний, 125, 18). ...Щедрости Пирра, очевидно, недоставало Фабрицию; богатства самнитян - Курию46 (Ноний, 132, 17). ...Когда наш знаменитый Катон приезжал к себе в Сабинскую область, он, как мы слышали от него самого, обыкновенно посещал его родной кров. Сидя подле его очага, Катон отверг дары самнитян, некогда своих врагов, а тогда уже клиентов (Ноний, 522, 26). (XXIX, 41) ЛЕЛИЙ. - ...[Каков] Тиберий Гракх был в Азии, таков же остался он по отношению к согражданам; он презрел права союзников и латинян47 и договоры с ними. Если эта привычка к своеволию начнет распространяться все шире и заставит нашу державу перейти от законности к насилию, так что тех, кто пока еще повинуется нам добровольно, мы будем удерживать страхом, то, хотя люди нашего поколения, можно сказать, уцелели благодаря своей бдительности, я все же тревожусь за наших потомков и за бессмертие государства, которое могло бы быть вечным, если бы люди жили по заветам и обычаям "отцов". (XXX, 42) После этих слов Лелия все присутствующие стали говорить, что он доставил им большое удовольствие, а Сципион, можно сказать, был в восторге. Ты, Лелий, - сказал он, - часто выступал как защитник во многих судебных делах, так что я не сравню с тобой не только нашего коллегу Сервия Гальбу48, которого ты, пока он был жив, ставил выше всех других, но даже ни одного из аттических ораторов - ни по приятности речи, ...[ни по ее силе.] ...двух качеств недоставало ему: уверенности в себе и голоса, что мешало ему говорить перед толпой и на форуме49 (Ноний, 262, 22). ...от стонов заключенных в него людей бык, казалось, мычал50 (Схолии к сатирам Ювенала, VI, 480). (XXXI, 43) СЦИПИОН. - ...[которого я намеревался] привезти назад [в Агригент.] Итак, кто назвал бы это "достоянием народа", то есть государством51, когда все были угнетены жестокостью одного и не было ни [c.67] общей связи в виде права, ни согласия, ни союза людей, собравшихся вместе, что и есть народ? Это же было и в Сиракузах. Этот знаменитый город, по свидетельству Тимея52, величайший из греческих городов и самый красивый из городов мира, его крепость, достойная изумления, гавани, воды которых омывают самое сердце города и его плотины, его широкие улицы, портики, храмы, стены53 - все это, в правление Дионисия54, никак не заслуживало того, чтобы называться государством; ведь народу не принадлежало ничего, а сам народ принадлежал одному человеку. Итак, где существует тиранн, там не просто дурное государство, как я говорил вчера, а, как мы теперь должны сказать на основании своих рассуждений, вообще не существует никакого государства. (XXXII, 44) ЛЕЛИЙ. - Ты говоришь превосходно; я ведь уже понимаю, к чему клонится твоя речь. СЦИПИОН. - Следовательно, ты понимаешь, что даже такое государство, которое полностью находится во власти клики, не может, по справедливости, называться государством. ЛЕЛИЙ. - Таково, действительно, мое мнение. СЦИПИОН. - И ты совершенно прав. В самом деле, где же было "достояние" афинян тогда, когда после великой Пелопоннесской войны этим городом совершенно беззаконно правили тридцать мужей55? Разве древняя слава городской общины, или прекрасный внешний вид города, или театр, гимнасии, портики, или прославленные Пропилеи, или крепость, или изумительные творения Фидия, или величественный Пирей56 делали Афины государством? ЛЕЛИЙ. - Никоим образом, так как все это не было "достоянием народа". СЦИПИОН. - Ну, а когда в Риме децемвиры в течение третьего года правили без того, чтобы по их решениям была возможна провокация, когда сама свобода утратила свою законную защиту57? ЛЕЛИЙ. - "Достояния народа" не было; более того, народ постарался вернуть себе свое "достояние". (XXXIII, 45) СЦИПИОН. - Перехожу теперь к третьему виду государства58, при рассмотрении которого, пожалуй, возникнут затруднения. Когда народ, как говорят, вершит всем и в его власти находится все, когда толпа обрекает на казнь всякого, кого захочет, когда людей подвергают гонениям, когда грабят, захватывают, расточают все, что только захотят, то можешь ли ты, Лелий, и тогда отрицать, что это есть государство, раз все принадлежит народу, так как мы условились считать, что государство есть "достояние народа"? ЛЕЛИЙ. - Ни одному государству не откажу я в этом названии с такой легкостью, как именно этому, в котором все целиком находится в полной власти толпы. Ибо, если мы признали, что государства не существовало ни [c.68] в Сиракузах, ни в Агригенте, ни в Афинах, когда там правили тиранны, ни здесь, когда у нас были децемвиры, то я не понимаю, почему понятие государства более применимо к владычеству толпы; ибо, во-первых, для меня народом является только такой, которого удерживает вместе согласие относительно прав59, как ты, Сципион, превосходно определил, но такое сборище людей, о котором ты упомянул ранее, есть тиранн в такой же мере, как если бы им был один человек, и это даже еще более отвратительный тиранн, так как нет более свирепого зверя, чем тот, который подражает внешнему виду народа и принимает его имя60. И совсем не правильно, чтобы - в то время как имущество помешанных людей, по законам, находится во власти их родичей, так как... [они не могут распоряжаться им, - неразумной толпе была дана возможность распоряжаться "достоянием народа".] [Лакуна] (XXXIV, 46) СЦИПИОН. - ...[так что об оптиматах] можно сказать то же, что было сказано о царской власти, - почему их правление есть государство и "достояние народа". МУММИЙ. - И даже с гораздо большим основанием; ведь царь более походит на владыку еще и потому, что он один; но ни одно государство не может быть счастливее такого, где власть возьмут в свои руки несколько честных мужей. Но я даже царскую власть предпочту правлению "свободного" народа; ибо именно этот третий вид и есть самое дурное государство. (XXXV, 47) СЦИПИОН. - Знаю я, Спурий, что ты настроен против народного правления61. И хотя терпеть его легче, чем это обычно делаешь ты, я все же согласен с тем, что из трех видов государственного устройства этот вид наименее всего заслуживает одобрения. Но я не согласен с тобой в одном - что оптиматы лучше царя. Ведь если государством правит мудрость, то какая же разница, будет ли это мудрость одного или же нескольких человек? Но мы, рассуждая так, становимся жертвой некоторого заблуждения. Ведь когда их называют "оптиматами", то их власть кажется "наилучшей"62. Ну, можно ли представить себе что-либо лучшее, чем наилучшее? Но стоит нам только упомянуть о царе, как в нашем воображении тут же появляется царь несправедливый. Но теперь, когда мы рассматриваем вопрос о государстве с царем во главе, мы о несправедливом царе не говорим. Итак, подумай о Ромуле, или о Помпилии, или о царе Тулле; ты, пожалуй, не станешь порицать этот государственный строй. (48) МУММИЙ. - Какую же хвалу согласен ты воздать народному правлению в государстве? СЦИПИОН. - А как же, Спурий, родосцы, у которых мы недавно были вместе с тобой63? Разве у них, по-твоему, нет государства? МУММИЙ. - По моему мнению, есть и никак не заслуживающее порицания. СЦИПИОН. - Ты прав. Но, если помнишь, все люди, правившие там [c.69] совместно, были то из плебса, то из сенаторов, причем они чередовались: в одни месяцы они выполняли обязанности народа, в другие исправляли должность сенаторов. Но в обоих случаях они получали жалование, причем в театре и в курии64 одни и те же люди разбирали и уголовные, и все остальные дела. [Сенат] обладал такой же властью и таким же влиянием, какими обладала толпа, ...[Лакуна] [c.70] Фрагменты из третьей книги 1. В некоторых людях имеется, так сказать, мятежное начало, которое либо возбуждается при наслаждениях, либо при трудностях подавляется (Ноний, 301, 5). 2. Но для того, чтобы они сами испытывали свою душу, видя, что им, по их мнению, предстоит сделать, ...(Ноний, 364, 7). 3. Пунийцы первые, торгашеством и с товарами, ввезли в Грецию алчность, роскошь и ненасытные страсти (Ноний, 431, 11). 4. Пресловутый Сарданапалл, пороками своими гораздо более отвратительный, чем даже своим именем65 (Схолии к сатирам Ювенала, X, 362). 5. Разве только кто-нибудь захочет, в виде памятника, заново изваять Афон66. Ведь какой Афон или Олимп столь велики, чтобы... (Присциан, VI, 13, 70). [c.70] КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ (I, 1) Так как о теле и о душе уже было упомянуто, то я все же попытаюсь, насколько я, в скудоумии своем, это вижу, разъяснить сущность и того, и другого. Я нахожу нужным взять на себя эту задачу более всего по той причине, что Марк Туллий, муж выдающегося ума, попытавшись сделать это в своей четвертой книге о государстве, ограничил обширный материал узкими пределами, слегка коснувшись его краев, а дабы его никак не извиняли в том, что он не проследил этого вопроса до конца, он сам заявил, что у него не было недостатка ни в доброй воле, ни в старании. Ибо он сам в своей первой книге о законах, мимоходом коснувшись этого вопроса и подведя итог, говорит следующее: Сципион, мне кажется, достаточно ясно изложил этот вопрос в тех книгах, которые вы прочитали (Лактанций. "De opificio Dei", I, 11 - 13). ...и сам ум - тот, что грядущее предвидит, прошедшее помнит, ... (Ноний, 500, 9). ...И в самом деле, если нет человека, который не предпочел бы смерть превращению в какое-либо животное, - даже если бы он при этом сохранил человеческий ум, - то насколько более жалок удел, сохраняя человеческий образ, быть в душе зверем! Мне лично это кажется уделом более жалким [с.70] настолько, насколько душа выше тела (Лактанций, "Instit. div.", V, 11, 2). ...он не думает, что имущество агнца и имущество Публия Африканского представляет собой одинаковую ценность (Августин, "Против Юлиана Пелаг.", IV, 12, 59). ...и это же тело, становясь на пути как препятствие, создает ночной мрак для счета дней и для отдыха от трудов (Ноний, 234, 14). ...И когда осенью земля раскроется, чтобы принять семена, зимой разрыхлится, чтобы их сохранить, а в летней зрелости одно размягчит, а другое высушит, ... (Ноний, 343, 20). ...когда они поручают скот пастухам... (Ноний, 156, 16). (II, 2) СЦИПИОН. - ...влияние. Как разумно распределены сословия, возрасты, разряды, всадники, вместе с которыми подают голоса и сенаторы1! Впрочем, есть уже немало людей, неразумно желающих упразднения этого полезного порядка. Они добиваются новой раздачи денег на основании какого-то плебисцита насчет возврата коней2. (III, 3) Теперь оцените, сколь мудро предусмотрено все остальное; ведь имелось в виду общество граждан, которые должны были жить счастливо и в почете. Ибо в этом и заключается первое основание для объединения людей3, и оно должно создаваться в соответствии с государственным устройством, отчасти в силу обычаев, отчасти на основании законов. Прежде всего было решено, чтобы для свободно-рожденных воспитание детей не было ни строго определенным законами, ни установленным от имени государства, ни единым для всех, между тем как греки напрасно затратили на это много стараний: а наш гость Полибий4 именно за это упрекает наши установления в невнимании; ибо... ...существовал обычай назначать поступавшим в войска телохранителей, дабы они руководили молодыми людьми в течение первого года их службы (Сервий, к "Энеиде", V, 546). ...не только в Спарте, где мальчиков учат похищать и воровать5... (Ноний, 20, 12). ...для юношей было позором, если у них не было любовников... (Сервий. к "Энеиде", X, 325). (IV, 4) Сципион. - ...[запрещалось, чтобы] юноша обнажался6. Столь издалека проистекают, так сказать, основания стыдливости. Что касается упражнений юношества, то как неразумны они в гимнасиях! Как легка пресловутая военная служба эфебов7! Как вольны и свободны прикосновения и проявления любви! Не стану говорить об элейцах и фиванцах, у которых страсть даже пользуется дозволенной и ничем не стесняемой вольностью, если она обращена к свободно-рожденным8. Сами лакедемоняне в любви к юношам позволяют все, кроме бесчестия, и отгораживают то, что запрещают, лишь очень тонкой стенкой; ибо они допускают объятия и совместное спанье, если между людьми положены плащи. [с.71] ЛЕЛИЙ. - Я прекрасно понимаю, Сципион, что ты, когда речь идет об этих учениях греков, которые ты осуждаешь, предпочитаешь оспаривать постановления самых знаменитых государств, но только не спорить со своим дорогим Платоном, которого ты даже не упоминаешь, - тем более, что... (V, 5) Слушатель Сократа, Платон, которого Туллий называет богом философов и который, один из всех, в своей философии более других приблизился к истине, все же, не зная бога, во многом допустил большие ошибки и заблуждался сильнее, чем кто-либо другой, и прежде всего в том, что потребовал в своих книгах о государстве, чтобы у всех все было общим. Что касается имущества, то это еще терпимо, хотя и не справедливо; ибо никому не должно ни повредить, если у него благодаря его усердию есть больше, ни послужить на пользу, если у него по его же вине меньше. Впрочем это, как я уже сказал, еще возможно как-то перенести. Но будут ли общими также и жены, также и дети? Тогда не будет никакого различия по крови, не будет ни определенного рода, ни семьи, ни родства, ни свойства; нет, все будет перемешано и неразличимо, как в стадах скота. Мужчины будут лишены воздержности, женщины - целомудрия. Какая возможна и в тех, и в других супружеская любовь, когда в них нет определенного и особого расположения друг к другу? Кто станет чтить отца, не зная своего происхождения? Кто будет любить сына, которого считает чужим? Более того, Платон даже сохранил за женщинами доступ в курию, разрешил им военную службу, магистратуры и империй. Сколь несчастлив будет город, в котором женщины присвоят себе обязанности мужчин! (Лактанций, Эпитома, 33 [38], 1 - 5). ...а наш Платон пошел еще дальше, чем Ликург; ведь он требует, чтобы все было общим достоянием, дабы ни один гражданин не мог назвать ни одной вещи своей собственностью или принадлежащей лично ему9 (Ноний, 362,11). ...Да, и туда же, куда Платон высылает Гомера, украшенного венками и умащенного благовониями, из того города, который он создает себе в своем воображении10, я... (Ноний, 308, 38). (VI, 6) ...Замечание цензора почти не наносит осужденному ущерба, кроме того, что заставляет его покраснеть. Поэтому, коль скоро все это решение касается только доброго имени, то наказание и называется "утратой доброго имени" (Ноний, 24, 5). ...государство, как говорят, впервые ужаснулось от их суровости (Ноний, 423, 4). ...и к женщинам не следует приставлять блюстителя, каковые обыкновенно назначаются у греков, но должен быть цензор, который мог бы обучать мужей обращению с женами (Ноний, 499, 13). ...Столь большую силу имеет воспитание скромности: все женщины обходятся без вина (Ноний, 5, 10). ...Также если у женщины была дурная слава, то родичи не целовали ее (Ноний, 306. 3). [с.72] ...Таким образом наглость [petulantia] получила свое название от слова "просить" [petere], навязчивость [procacitas] - от слова "попрошайничать" [рrосаrе], то есть "требовать" [poscere] (Ноний, 23, 17 и 21). (VII, 7) Я не согласен с тем, чтобы один и тот же народ и повелевал всем миром, и собирал в нем пошлины. Но наилучшим источником дохода как в частных хозяйствах, так и в государстве я считаю бережливость (Ноний, 24, 15). Сооружение театров, портиков и новых храмов я осуждаю с некоторой сдержанностью из уважения к Помпею11, но этого не одобряют ученейшие мужи, как сам Панэтий, которому я в этих книгах во многом следую, хотя и не перевожу его, а также и Деметрий Фалерский, порицающий Перикла, первого человека Греции, за то, что он истратил много денег на великолепные Пропилеи. Впрочем, я тщательно рассмотрел весь этот вопрос в книгах о государстве, которые я написал (Цицерон, "Об обязанностях", II, 60). ...Верность [fides], мне кажется, получила свое название потому, что сказанное делается [fit] (Ноний, 24, 11). ...В гражданине высокого положения и в знаменитом человеке льстивость, угодливость и честолюбие, по моему мнению, - признак ничтожности (Ноний, 194, 26). Все те, которые стараются приобрести уважение людей, устраивая для них угощения и пирушки и тратя деньги, открыто дают понять, что лишены истинного блеска, придаваемого доблестью и достоинством (Помпей Трог). Останови на короткое время свое внимание именно на книгах о государстве, из которых ты почерпнул свое чувство преданнейшего гражданина, так как для честных людей не существует меры или предела в их заботах об отечестве, останови свое внимание, заклинаю тебя, и посмотри, сколь великая хвала воздается в них бережливости, воздержности, а также и верности узам брака и чистым, добропорядочным и честным нравам (Августин, Послания, 91, 3). (VIII, 8) Я восхищаюсь изысканностью, не только содержания, но и слов. "Если они ссорятся", - говорится там12. Столкновения между благожелательно настроенными людьми (не тяжба между недругами) называются ссорой... Итак, закон считает, что соседи ссорятся между собой, а не ведут тяжбу (Ноний, 430, 29). ...такие же пределы существуют для человеческих забот и жизни; так, согласно понтификальному праву, неприкосновенность места погребения... (Ноний, 174, 7). ...и так как они оставили непогребенными тех, чьих тел они не смогли найти в море из-за сильной бури, то они, хотя и были невиновны, были казнены13 (Ноний, 293, 41). ...и в этом споре я встал на сторону не народа, а лучших людей... (Ноний, 519, 14). [с.73] ...Ведь не легко противодействовать сильному народу, если держишь его в полном или в почти полном бесправии (Присциан, XV, 4, 20). ...О, если бы я предсказал ему будущее правильно, надежно и обстоятельно! (Ноний, 469, 16). (IX, 9) Всякий раз, как до них дойдут крики и одобрение народа, словно он, так сказать, великий и мудрый наставник, то какую напускают они темноту, какие опасения внушают они, какие страсти разжигают14! (Августин, "О государстве божьем", II, 14). Цицерон говорит, что, проживи он даже две жизни, у него все же не нашлось бы времени прочитать лирических поэтов (Сенека, Письма, 49, 5). (X, 10) СЦИПИОН. - ...Так как они считали сценическое искусство и театр вообще позорящими человека, то они постановили, чтобы такие люди не только были лишены почета, подобающего другим гражданам, но даже подлежали исключению из трибы на основании порицания цензора15 (Августин, "О государстве божьем", II, 13). (11) СЦИПИОН. - Комедии, если бы обычаи повседневной жизни не терпели их, не могли бы заслужить одобрения зрителей своими позорными представлениями. [Лакуна] ...кого комедия не затронула, вернее, не терзала? Допустим, что она задела народных вожаков, негодяев, питавших мятежные намерения по отношению к государству, - Клеона, Клеофонта, Гипербола16. Стерпим это, хотя было бы лучше, если бы порицание таким гражданам высказал цензор, а не поэт. Но оскорблять Перикла после того, как он уже в течение многих лет, пользуясь величайшим авторитетом, во времена мира и войны стоял во главе своего государства, и произносить эти стихи на сцене было не более пристойно, чем если бы наш Плавт или Невий захотели поносить Публия и Гнея Сципионов17, а Цецилий18 - Марка Катона. ... (12) Напротив, наши Двенадцать таблиц19, назначив смертную казнь лишь за очень немногие преступления, признали нужным назначить ее также и в том случае, если кто-нибудь станет распевать или сложит песню, поносящую и позорящую другого человека. Превосходно; ибо наша жизнь должна подлежать суду магистратов и рассмотрению по закону, а не суду поэтов, и мы должны выслушивать хулу только при условии, что нам позволят отвечать и защищаться в суде. ...Древние римляне не соглашались на то, чтобы кого бы то ни было, при его жизни, на сцене восхваляли или порицали (Августин, "О государстве божьем", II, 9). (XI, 13) По словам Цицерона, комедия - подражание жизни, зеркало привычек, отображение истины (Донат, 22, 19). ...Афинянин Эсхин20, красноречивейший муж, после того, как в молодости играл в трагедиях, стал заниматься государственной деятельностью, а Аристодема, опять-таки трагического актера, афиняне не раз отправляли [с.74] послом к Филиппу для переговоров о важнейших делах мира и войны (Августин, "О государстве божьем", II, 11). (XII, 14) Радость, какова бы она ни была, не заслуживает порицания и сама по себе не составляет цели музыки, но это движение души возникает как сопутствующее явление; конечная же цель - помочь доблести. Этого не заметили многие и прежде всего тот, кто в сочинении римлянина Цицерона "О государстве" осуждает музыку. Ибо я не склонен утверждать, что подобные взгляды высказал сам Цицерон. И в самом деле, кто решился бы утверждать, что Цицерон принижает музыку и, как нечто дурное, порицает искусство, различающее достоинства и недостатки гармонии и ритмов, Цицерон, которого игра актера Росция, славившегося одними только ритмами и к тому же неблагородными и дурными, тогда изумляла до того, что он был склонен приписывать появление Росция среди людей промыслу богов21. И если кто-нибудь скажет, что мысли, высказанные Цицероном в его сочинении "О государстве", соответствуют его собственным взглядам, а его высказывания о Росции - тогдашним обстоятельствам, то и нам ничто не помешает придать этим же словам обратный смысл. Но, несмотря на это, скорее можно было бы втайне отвергнуть мнение оратора, насколько оно относится к рассматриваемому нами вопросу, а не поддерживать его. Ибо, когда дело идет о поисках истины или справедливого решения вопроса, то не достоин доверия тот, кто в своем ответе сообразуется с окружением или со своим предвзятым мнением, а не с действительным положением вещей. Но я полагаю, что никто не стал бы - из-за наличия подкупленных людей среди ораторов - порицать само ораторское искусство. Точно так же, если некоторые художники, желая угодить толпе, исполняют неблагородные произведения, то это не укор искусству. Но ведь отечество самого Цицерона еще во времена Нумы и несколько позднее, когда люди были дикими, как говорит сам Цицерон, воспитывало их при посредстве музыки, которая в частной жизни сопровождала их пиры, в общественной - все священнодействия (Аристид Квинтилиан, "О музыке", II, стр. 69 слл. Мейб.). [с.75] ТРЕТИЙ ДЕНЬ КНИГА ПЯТАЯ (I, 1) Итак, в ту пору римское государство уже не было даже таким, каким его описывает Саллюстий, - наихудшим и низко павшим, как он говорит; нет, государства вообще не существовало - если рассматривать его с точки зрения, которая была высказана в беседе о государстве, состоявшейся тогда между выдающимися людьми. Так заявляет и сам Туллий, не приводя ни слов Сципиона, ни чьих бы то ни было еще, но говоря своими собственными, в начале пятой книги, сперва напомнив стих поэта Энния, гласящий (Августин, "О государстве божьем", II, 21): Древний уклад и мужи - вот римской державы опора1. Стих этот, ввиду его краткости и правдивости, поэт, мне кажется, изрек как бы уподобясь оракулу: ибо ни эти мужи, если бы гражданам не был [с.75] присущ такой уклад, ни уклад, если бы мужи эти не стояли во главе гражданской общины, не смогли бы ни основать, ни так долго сохранять столь великое государство, могущество которого столь далеко и столь широко распространялось. Поэтому еще до наших времен сам дедовский уклад привлекал лучших мужей к деятельности, а выдающиеся мужи хранили древний уклад и заветы предков. (2) Наше же поколение, получив государство как превосходную картину, но уже потускневшую от времени, по небрежности своей не только не обновило ее теми же красками, какими она была написана, но даже не позаботилось о сохранении хотя бы ее общего вида и как бы очертаний. И в самом деле, что остается от древнего уклада, этой, по выражению поэта, опоры римской державы? Ведь он, как мы видим, предан такому полному забвению, что его теперь не только не чтут, но уже и не знают. А о мужах что могу я сказать? Ведь сам уклад утрачен нами вследствие отсутствия мужей, и в этом огромном зле мы должны не только отдать отчет, но как бы и ответить перед судом, словно мы обвиняемся в государственном преступлении. Ибо мы, вследствие своих собственных пороков, а не какой-нибудь случайности, государство сохраняем на словах, но в действительности уже давно его утратили (Августин, "О государстве божьем", II, 21). В своем сочинении о государстве Туллий говорит, что правитель государства должен быть выдающимся и ученейшим мужем; при этом он должен быть и мудрым, и справедливым, и воздержным, и красноречивым, дабы ему было легко своей непринужденной речью проявлять скрытые качества своего духа и править плебсом. Он также должен быть сведущим в праве, знать сочинения греков, что подтверждается примером Катона, который, в глубокой старости обратившись к изучению сочинений греков, доказал, сколь велика их польза (М. Tulli Ciceronis de re publica librorum fragmenta. Rec. Fr. Osannus. Gottingae, 1847. P. 349, из рукописного комментария к Цицерону). (II, 3) МАНИЛИЙ (?). - [Лакуна.] ...[Ничто не было в такой мере] признаком царской власти, как проявление справедливости2; оно включало в себя истолкование права, так как частные люди обыкновенно искали правосудия у царей, и по этой причине устанавливались границы пахотной земли, лесов и обширных и тучных пастбищ, которые должны были быть царскими и обрабатываться без усилий и труда царей; таким образом, никакая забота о личных делах не должна была отвлекать их от дел народа. И ни один частный человек не был ни судьей, ни арбитром по тяжбе; все вершилось царским судом. И, по моему мнению, наш царь Нума строго придерживался этого древнего обычая царей Греции. Ведь наши другие цари, хотя исполняли также и эти обязанности, все же значительную часть своего времени тратили на ведение войн и занимались законами войны; между тем продолжительный мир при Нуме был для нашего города матерью права и религии. Ведь Нума также составлял законы3, которые, [с.76] как вы знаете, сохранились, а это свойственно именно такому гражданину, о каком мы говорим. ...[Лакуна]. (III, 4) ...но все же ему, как и заботливому хозяину, нужен опыт в обработке земли, в возведении построек, в расчетах (Ноний, 497, 23). (5) СЦИПИОН. - Разве тебе не будет приятно знать толк в деревьях и семенах? МАНИЛИЙ. - Отнюдь нет, если только будет надобность в этом. СЦИПИОН. - Неужели ты полагаешь, что все это - дело одного только управителя усадьбой? МАНИЛИЙ. - Вовсе нет, так как его забот было бы весьма часто недостаточно для обработки земли. СЦИПИОН. - Следовательно, как управитель усадьбой знает свойства земли, а счетовод сведущ в ведении записей, но оба они отказываются от удовольствия, получаемого от наук, и обращаются к полезной деятельности, так этот наш правитель, конечно, постарается изучить право и законы, во всяком случае, узнать их источники; он не должен постоянно задерживаться на разрешении вопросов, чтении и записях и этим лишать себя возможности ведать делами государства и быть в нем, так сказать, управителем усадьбой, как человек, владеющий основами права, без знания которых никто не может быть справедлив; он также должен хорошо знать гражданское право, но обладать таким же опытом, каким в движении звезд обладает кормчий, а в естестве - врач; ведь и тот, и другой используют эти знания для своего искусства, но не в ущерб исполнению своих обязанностей. Но муж этот поймет, что... [Лакуна] (IV, 6) СЦИПИОН (?). - ...государства, в которых лучшие люди добиваются хвалы и почестей, а от позора и бесчестия бегут. И их действительно отпугивает от преступления не столько страх перед карой, определенной законами4, сколько чувство стыда, данное человеку природой и как бы заставляющее его бояться вполне справедливого порицания. Это чувство стыда правитель государства усиливает общепринятыми мнениями и доводит до полной силы установлениями и философскими учениями, - дабы совестливость не в меньшей мере, чем страх, мешала гражданам совершать преступления. И все это приносит славу; это можно было изложить более обстоятельно и более подробно5. (V, 7) Но для повседневной жизни законными браками, рождением законных детей, святостью мест пребывания богов-пенатов и домашних ларов6 создан определенный порядок7 - с тем, чтобы все могли пользоваться и всеобщими, и своими личными выгодами, чтобы нельзя было жить без государства, хорошо устроенного, и чтобы самым счастливым было хорошо устроенное государство. Поэтому мне обыкновенно кажется весьма странным, что может существовать такое великое философское учение, ...[Лакуна] [с.77] (VI, 8) ...Как благоприятное плавание для кормчего, здоровье для врача, победа для императора8, так для этого правителя государства служит целью счастливая жизнь граждан - с тем, чтобы она была обеспеченной средствами, богатой благодаря изобилию, великой благодаря славе и почетной благодаря доблести, Я хочу, чтобы он был исполнителем этого величайшего и прекрасного человеческого труда (Цицерон, "Письма к Аттику", VIII, 11, 1). ...И где он, так как и ваши писания прославляют этого правителя отечества, который заботится о пользе народа больше, чем о его желаниях? (Августин, Послания, 104, 7). (VII, 9) ...наши предки, движимые жаждой славы, совершили много изумительных и великих подвигов (Августин, "О государстве божьем", V, 13). ...первенствующий в государстве человек должен вскармливаться славой, и государство стоит прочно до тех пор, пока все оказывают почет первенствующему человеку (Petrus Pictaviensis, Epist. ad calumniat. Bibl.). ...тогда он доблестью, трудом, настойчивостью своей оберегал бы прирожденные качества выдающегося мужа, если бы его неукротимый характер каким-то образом чересчур настойчиво его не... (Ноний, 233, 39). ...Эта доблесть называется храбростью; она заключает в себе величие духа, а к смерти и страданию глубокое презрение (Ноний, 201, 29). (VIII, 10) Марцелл, как человек сильный духом и воинственный; Максим, как человек осмотрительный и медлительный, ...(Ноний, 337, 34). ...включенных во весь мир... (Харизий, I, 139, 17). ...так как он мог бы уделить вашим семьям кое-что из тягот своей старости (Ноний, 37, 26). (IX, 11) ...как лакедемонянину Менелаю была присуща, так сказать, сладостная приятность речи9; ...пусть он, произнося речь, стремится к краткости (Геллий, XII, 2, 6 сл.). СЦИПИОН. - И так как в государстве самым неподкупным должно быть голосование, высказывание мнения10, то я не понимаю, почему тот, кто все это купит за деньги, заслуживает кары, а тот, кто купит это своим красноречием, даже удостоивается похвалы. Я лично полагаю, что в подкупе судьи речью больше зла, чем в его подкупе платой, так как подкупить честного человека деньгами не может никто, а подкупить речью может (Аммиан Марцеллин, XXX, 4, 10). ...Когда Сципион сказал это, Муммий вполне согласился с ним, так как чувствовал ненависть к риторам (Ноний, 521, 2). ...тогда превосходные семена были бы брошены в землю в надежде на прекрасный урожай (Аноним, комментарии к "Георгикам" Вергилия). [с.78] КНИГА ШЕСТАЯ (I, 1) ...Если бы мне не было внушено этих помыслов о триумфе, которые также и ты одобряешь, то ты, право, не долго искал бы того мужа, который изображен в шестой книге. И в самом деле, к чему мне хитрить с тобой, проглотившим эти книги? Более того, именно теперь не поколеблюсь я отказаться от столь великого дела, если это будет более правильно. Но и то, и другое одновременно невозможно: честолюбиво добиваться триумфа и сохранять свободу в государственных делах (Цицерон. "Письма к Аттику", VII, 3, 2). ...Итак, ты ожидаешь от этого правителя полного предвидения, которое даже это свое наименование получило от слова "предвидеть" (Ноний, 42,3). ...Вот почему этот гражданин должен подготовиться, дабы всегда быть во всеоружии против всего того, что колеблет государственный строй (Ноний, 256, 27). ...И этот разлад между гражданами, когда они бредут врозь, одни к одним, другие к другим, - называется распрей (Ноний, 25, 3). ...И право, при раздорах между гражданами, когда честные люди представляют собой большую ценность, чем толпа, граждан, полагаю я, следует оценивать по их весу, а не по их числу (Ноний, 519, 17). ...Ибо жестокие властительницы помышлений наших - страсти - повелевают нами и толкают нас на все, что угодно; и так как страсти эти не возможно ни удовлетворить, ни насытить, то тех, кого они воспламенили своими приманками, они побуждают к любому преступлению (Ноний, 424, 31). ...который сломил его силу и эту необузданную дикость (Ноний, 492, 1). (II, 2) И это проявлялось тем сильнее еще и потому, что, хотя они как коллеги были в одинаковом положении, они не вызывали одинаковой ненависти к себе; более того, любовь к Гракху смягчала ненависть к Клавдию1 (Геллий, VII, 16, 11; Ноний, 290, 15). ...кто в этих выражениях обещал свою помощь множеству оптиматов и первенствующих людей, тот утратил строгое и полное достоинства звучание своих речей и свое высокое положение (Ноний, 409, 31). ...чтобы, как он пишет, изо дня в день тысяча человек в одеждах, окрашенных пурпуром, спускалась на форум2 (Ноний, 501, 27). ...у них, как вы помните, при стечении жалкой толпы, собравшейся за деньги, неожиданно были устроены похороны3 (Ноний, 517, 35). ...Ведь предки наши повелели, чтобы браки были прочны и нерушимы (Ноний, 512, 27). ...Речь Лелия, которая имеется у всех нас, о том, сколь по сердцу бессмертным богам ковши понтификов и, как он пишет, самосские чаши с ручками4... (Ноний, 398, 28). [c.79] (III, 3) В подражание Платону, Цицерон в своем сочинении о государстве также описывает нечто подобное воскресению памфилийца Эра, который, когда его положили на костер, будто бы ожил и поведал людям много тайн о подземном царстве5. Цицерон изложил это, не прибегая к встречающемуся в сказках правдоподобию, но создал свой рассказ путем, так сказать, искусного изображения сложного сновидения, то есть как ученый пояснил, что то, что говорят о бессмертии души и о небе, не вымысел философов-мечтателей, и не россказни, не заслуживающие веры и высмеиваемые эпикурейцами, а догадки мудрецов (Favonius Eulogius, Comment. ad Somnium Scip., p, 1, 5 Hold.). (IV, 4) Некоторые из нас, любящие Платона за его редкостное красноречие и правдивые высказывания, говорят, что он, подобно нам, сказал кое-что и о воскресении мертвых. Этого касается Туллий в своих книгах о государстве, утверждая, что Платон скорее шутил, чем хотел сказать, что его утверждения истинны (Августин, "О государстве божьем", XXII, 28). (V, 5) Ведь самого Сципиона следующий случай побудил рассказать о своем сновидении, о котором он, по его собственному свидетельству, до того времени молчал: когда Лелий стал жаловаться на то, что Насике не было в общественных местах воздвигнуто статуй в награду за убийство тиранна. Сципион, между прочим сказал: Хотя для мудрецов само сознание того, что они совершили выдающиеся деяния, есть высшая награда за доблесть, однако эта богами внушенная доблесть требует не статуй, скрепленных свинцом, не триумфов с сохнущими лаврами, но наград, более долговечных и невянущих. ЛЕЛИЙ. - Какие же это награды? СЦИПИОН. - Позвольте мне, так как уже наступил третий день празднеств, ... И далее он переходит к рассказу о своем сновидении и разъясняет, что более долговечные и невянущие награды - те, которые он видел сам, награды, сохраненные для доблестных правителей государств (Макробий, Комментарии к сновидению Сципиона, I, 4, 2). (VI, 6) Сохраняя этот порядок, Туллий оказался не менее умен, чем одарен. После того, как он во все времена - и на досуге от дел, и во время своей государственной деятельности - в рассуждениях своих отдал пальму первенства справедливости, он поместил священные обители бессмертных душ и тайны небесных областей на вершине законченного им творения, указав, куда следует прийти, вернее, возвратиться тем, кто правил государством, проявляя мудрость, справедливость, храбрость и воздержность. А выведенный Платоном разгласитель тайн, по имени Эр, по происхождению памфилиец, солдат по роду занятий, вследствие ранений, полученных им в сражении, казалось, испустил дух; через двенадцать дней, когда ему, вместе с другими солдатами, павшими вместе [c.80] с ним, собирались оказать почести, разведя последний костер, он внезапно (получил ли он жизнь снова или не терял ее) поведал людям обо всем том, что делал и видел в течение дней, прошедших между его обеими жизнями, словно сообщал об этом властям. Хотя Цицерон, конечно, зная сам, где правда, сожалеет, что невежественные люди высмеяли этот рассказ, он все же, избегая этого примера, который, ввиду своей нелепости, мог бы вызвать порицание, предпочел разбудить рассказчика, а не возвращать его к жизни. (VII, 7) Но прежде чем истолковать содержание сна, нам следует разобраться в том, о каких людях, будто бы высмеявших рассказ Платона, упоминает Туллий, вернее, со стороны каких людей он не боятся такого же отношения к себе самому. Ведь он не хочет, чтобы под этими словами понимали неискушенную чернь, но имеет в виду людей, не ведающих истины, хотя и хвастающих своей ученостью; ведь о них было известно, что они, хотя и прочитали такие произведения, но склонны их осуждать. Итак, скажем, кто, по его словам, проявил, так сказать, легкомыслие, высказав устное порицание столь великому философу, и кто из них даже оставил обвинение в письменном виде... Вся клика эпикурейцев, в своем общем для них заблуждении всегда далекая от истины и всегда считающая заслуживающим осмеяния то, чего она не знает, высмеяла священный свиток и глубоко почитаемые тайны природы. Колот же, среди слушателей Эпикура пользовавшийся довольно дурной славой и более известный своей болтливостью, даже изложил в виде книги все то, что он со злобной колкостью обо всем этом высказал. Но прочее, что он несправедливо заклеймил и что не относится к сновидению, о котором здесь идет речь, мы можем в этом месте пропустить. Мы обратимся к той клевете, которая, если не будет опровергнута, останется в силе по отношению и к Цицерону, и к Платону. По его словам, философу не подобало придумывать басню, так как людям, возвещающим истину, не пристал никакой вид вымысла. Почему же, - говорит он, - если ты захотел сообщить нам сведения о небесных явлениях и о состоянии душ, ты не избрал пути простого и совершенного изображения, но выведенное тобой действующее лицо, придуманная тобой необычность события и составленная тобой вымышленная картина осквернили ложью уже самые двери, ведущие к искомой истине? Так как этот рассказ, когда он касается Эра, о котором пишет Платон, не дает покоя также и нашему Публию Африканскому, видящему сон, ...то окажем сопротивление нападающему; он должен быть отвергнут как злостный обвинитель - с тем, чтобы, когда будет развеяна клевета на одного, деяние обоих этих людей, как это и должно быть, сохранило свое достоинство в неприкосновенности (Макробий, Комментарии к сновидению Сципиона, I, 1, 8 - 2, 5). СНОВИДЕНИЕ СЦИПИОНА (IX, 9) СЦИПИОН. - Когда я прибыл в Африку под начало консула Мания Манилия6, в четвертый легион, как вы знаете, в качестве военного трибуна7, ничего я так не хотел, как встретиться с царем Масиниссой8, который с полным на то основанием был лучшим другом нашей ветви рода. [c.81] Как только я к нему явился, старец, обняв меня, прослезился; затем он обратил свой взор к небу и сказал: "Благодарю тебя, Высокое Солнце9, и вас, другие небожители, за то, что мне, прежде чем я уйду из этой жизни, дано увидеть в своем царстве и под этим кровом Публия Корнелия Сципиона, чье одно уже имя возвращает мне силы. Ведь в моей душе всегда живы воспоминания о том наилучшем и совершенно непобедимом муже"10. Затем я расспросил его о его царстве, а он меня - о наших государственных делах, и весь этот день прошел у нас в оживленной беседе. (X, 10) После этого, когда я был принят с царской пышностью, мы продолжили беседу до глубокой ночи, причем старец говорил только о Публии Африканском и, как казалось, помнил все его не только деяния, но и высказывания. Потом, едва мы расстались и легли спать, я, и утомленный дорогой, и бодрствовавший до глубокой ночи, заснул более глубоким сном, чем обычно. В нем мне - думаю, в связи с тем, о чем мы беседовали11 (ведь вообще бывает, что наши помышления и разговоры порождают во сне нечто такое, о чем Энний пишет относительно Гомера12, о котором он, по-видимому, часто размышлял и говорил наяву) - явился Публий Африканский в том виде, в каком он, по своему восковому изображению, мне знаком больше, чем по его живому облику13. Как только я узнал его, я содрогнулся, но он молвил: "Будь тверд, Сципион14, и отбрось страх, а то, что я тебе скажу, передай потомкам. (XI, 11) Видишь ли ты вон тот город, который, хотя я и заставил его покориться римскому народу, снова вступает на путь войн и не может оставаться мирным?"15 При этом он с какого-то высоко находящегося и полного звезд, светлого и издалека видного места16 указал мне на Карфаген. "Осаждать этот город ты теперь явился сюда чуть ли не как простой солдат17. Ты как консул разрушишь его через два года, и у тебя будет тобой самим заслуженное прозвание, которое ты пока еще носишь как унаследованное от меня18. А после того, как ты разрушишь Карфаген, справишь триумф19, будешь цензором, как посол отправишься в Египет, в Сирию, в Азию, в Грецию, ты будешь вторично избран в консулы заочно20, завершишь величайшую войну и разрушишь Нуманцию21. Но когда ты на колеснице въедешь на Капитолий, ты застанешь государство потрясенным замыслами моего внука22. (XII, 12) Здесь именно ты, Публий Африканский, должен будешь явить отечеству свет своего мужества, ума и мудрости. Но я вижу как бы двоякий путь, определенный роком на это время23. Ибо, когда твой возраст совершит восемью семь оборотов и возвращений солнца24, а эти два числа, из которых одно по одной, другое по другой причине считается полным25, в своем естественном обороте завершат число лет, назначенное тебе роком, то к тебе одному и к твоему имени обратятся все граждане, на тебя будет смотреть сенат, на тебя - все честные люди, на тебя - союзники, на [c.82] тебя - латиняне26; ты будешь единственным человеком, от которого будет зависеть благополучие государства, и - буду краток - ты должен будешь как диктатор установить в государстве порядок, если только тебе удастся спастись от нечестивых рук своих близких27". Тут у Лелия вырвался возглас, а остальные глубоко вздохнули, на что Сципион заметил с ласковой улыбкой: "Пожалуйста, соблюдайте тишину, а то вы меня разбудите. Немного внимания, дослушайте до конца". (XIII, 13) "Но знай, Публий Африканский, дабы тем решительнее защищать дело государства: всем тем, кто сохранил отечество, помог ему, расширил его пределы28, назначено определенное место на небе, чтобы они жили там вечно, испытывая блаженство. Ибо ничто так не угодно высшему божеству, правящему всем миром, - во всяком случае, всем происходящим на земле, - как собрания и объединения людей, связанные правом и называемые государствами29; их правители и охранители, отсюда отправившись30, сюда же и возвращаются". (XIV, 14) Здесь я, хотя и был охвачен ужасом - не столько перед смертью, сколько перед кознями родных, все же спросил, живы ли он сам, отец мой Павел и другие, которых мы считаем умершими. "Разумеется, - сказал он, - они живы; ведь они освободились от оков своего тела, словно это была тюрьма, а ваша жизнь, как ее называют, есть смерть31. Почему ты не взглянешь на отца своего Павла, который приближается к тебе?" Как только я увидел его, я залился слезами, но он, обняв и целуя меня, не давал мне плакать. (XV, 15) Когда я, сдержав лившиеся слезы, снова смог говорить, я спросил его: "Скажи мне, отец, хранимый богами и лучший из всех: так как именно это есть жизнь, как я узнал от Публия Африканского, то почему же я и долее нахожусь на земле? Почему мне не поспешить сюда к вам?" - "О, нет, - ответил он, - только в том случае, если божество, которому принадлежит весь этот вот храм32, что ты видишь, освободит тебя из этой тюрьмы, твоего тела, для тебя может быть открыт доступ сюда33. Ведь люди рождены для того, чтобы не покидать вон того называемого Землей шара, который ты видишь посреди этого храма34, и им дана душа из тех вечных огней, которые вы называете светилами и звездами; огни эти, шаровидные и круглые, наделенные душами и божественным умом35, совершают с изумительной скоростью свои обороты и описывают круги. Поэтому и ты, Публий, и все люди, верные своему долгу, должны держать душу в тюрьме своего тела, и вам - без дозволения того, кто вам эту душу дал, - уйти из человеческой жизни нельзя, дабы не уклониться от обязанности человека, возложенной на вас божеством36. (XVI, 16) Но, подобно присутствующему здесь деду твоему, Сципион, подобно мне, породившему тебя, блюди и ты справедливость и исполни свой долг, а этот долг, великий по отношению к родителям и близким, по отношению к отечеству [c.83] величайший37. Такая жизнь - путь на небо и к сонму людей, которые уже закончили свою жизнь и, освободившись от своего тела, обитают в том месте, которое ты видишь (это был круг с ярчайшим блеском, светивший среди звезд) и которое вы, следуя примеру греков, называете Млечным кругом". Когда я с того места, где я находился, созерцал все это, то и другое показалось мне прекрасным и изумительным. Звезды были такие, каких мы отсюда38 никогда не видели, и все они были такой величины, какой мы у них никогда и не предполагали; наименьшей из них была та, которая, будучи наиболее удалена от неба и находясь ближе всех к земле, светила чужим светом39. Звездные шары величиной своей намного превосходили Землю. Сама же Земля показалась мне столь малой, что мне стало обидно за нашу державу, которая занимает как бы точку на ее поверхности. (XVII, 17) В то время как я продолжал пристально смотреть на Землю, Публий Африканский сказал: "Доколе же помыслы твои будут обращены вниз, к Земле? Неужели ты не видишь, в какие храмы ты пришел? Все связано девятью кругами, вернее, шарами, один из которых - небесный внешний; он объемлет все остальные40; это - само высшее божество, удерживающее и заключающее в себе остальные шары. В нем укреплены вращающиеся круги, вечные пути звезд; под ним расположены семь кругов, вращающиеся вспять, в направлении, противоположном вращению неба41; одним из этих кругов владеет звезда, которую на Земле называют Сатурновой. Далее следует светило, приносящее человеку счастье и благополучие; его называют Юпитером. Затем - красное светило, наводящее на Землю ужас42; его вы зовете Марсом. Далее внизу, можно сказать, среднюю область занимает Солнце, вождь, глава и правитель остальных светил, разум и мерило вселенной; оно столь велико, что светом своим освещает и заполняет все. За Солнцем следуют как спутники по одному пути Венера, по другому Меркурий, а по низшему кругу обращается Луна, зажженная лучами Солнца. Но ниже уже нет ничего, кроме смертного и тленного, за исключением душ, милостью богов данных человеческому роду; выше Луны все вечно. Ибо девятое светило, находящееся в середине, - Земля - недвижимо и находится ниже всех прочих, и все весомое несется к ней в силу своей тяжести"43. (XVIII, 18) С изумлением глядя на все это, я, едва придя в себя, спросил: "А что это за звук, такой громкий и такой приятный, который наполняет мои уши?"44 - "Звук этот, - сказал он, - разделенный промежутками неравными, но все же разумно расположенными в определенных соотношениях, возникает от стремительного движения самих кругов и, смешивая высокое с низким, создает различные уравновешенные созвучия. Ведь в безмолвии такие движения возбуждаться не могут, и природа делает так, что все, находящееся в крайних точках45, дает на одной стороне низкие, на другой высокие звуки. По этой причине вон тот наивысший небесный круг, [c.84] несущий на себе звезды и вращающийся более быстро, движется, издавая высокий и резкий звук; с самым низким звуком движется этот вот лунный и низший круг; ведь Земля, девятая по счету, всегда находится в одном и том же месте, держась посреди мира. Но восемь путей, два из которых обладают одинаковой силой46, издают семь звуков, разделенных промежутками, каковое число, можно сказать, есть узел всех вещей. Воспроизведя это на струнах и посредством пения, ученые люди открыли себе путь для возвращения в это место - подобно другим людям, которые, благодаря своему выдающемуся дарованию, в земной жизни посвятили себя наукам, внушенным богами47. (19) Люди, чьи уши наполнены этими звуками, оглохли. Ведь у нас нет чувства, более слабого, чем слух. И вот там, где Нил низвергается с высочайших гор к так называемым Катадупам48, народ, живущий вблизи этого места, ввиду громкости возникающего там звука лишен слуха. Но звук, о котором говорилось выше, производимый необычайно быстрым круговращением всего мира, столь силен, что человеческое ухо не может его воспринять, - подобно тому, как вы не можете смотреть прямо на Солнце, когда острота вашего зрения побеждается его лучами". (XIX, 20) Изумляясь всему этому, я все же то и дело переводил взор на Землю. Тогда Публий Африканский сказал: "Я вижу, ты даже и теперь созерцаешь обитель и жилище людей. Если жилище это кажется тебе малым, каково оно и в действительности, то на эти небесные края всегда смотри, а те земные презирай. В самом деле, какой известности можешь ты достигнуть благодаря людской молве, вернее, какой славы, достойной того, чтобы ее стоило добиваться? Ты видишь - на Земле люди живут на редко расположенных и тесных участках, и в эти, так сказать, пятна, где они живут, вкраплены обширные пустыни, причем люди, населяющие Землю, не только разделены настолько, что совершенно не могут общаться друг с другом, но и находятся одни в косом, другие в поперечном положении по отношению к вам, а третьи даже с противоположной стороны49. Ожидать от них славы, вы конечно, не можете. (XX, 21) Но ты видишь, что эта же Земля охвачена и окружена как бы поясами50, два из которых, наиболее удаленные один от другого и с обеих сторон упирающиеся в вершины неба, скованы льдами; средний же и наибольший пояс высушивается жаром Солнца. Два пояса обитаемы; из них южный, жители которого, ступая, обращены к вам подошвами ног, не имеет отношения к вашему народу; что касается другого пояса, обращенного к северу, то смотри, какой узкой полосой он соприкасается с вами. Ведь вся та земля, которую вы населяете, суженная с севера на юг и более широкая в стороны, есть, так сказать, небольшой остров, омываемый морем, которое вы на Земле называете Атлантическим, Большим морем, Океаном; но как он, при своем столь значительном имени, все же мал, ты видишь. (22) Разве слава твоя или слава, принадлежащая кому-либо из нас, могла из этих [c.85] населенных и известных людям земель либо перелететь через этот вот Кавказ, который ты видишь, либо переплыть через вон тот Ганг51? Кто в остальных странах восходящего или заходящего солнца или в странах севера и юга услышит твое имя? Если отсечь их, то сколь тесны, как ты, конечно, видишь, будут пределы, в которых ваша слава сможет распространяться! А что касается даже тех, кто о нас говорит теперь, то сколько времени они еще будут говорить? (XXI, 23) Но что я говорю! Если отдаленные поколения пожелают передать своим потомкам славу, полученную каждым из нас от отцов, то все-таки, вследствие потопов и сгорания земли52 (а это неминуемо происходит в определенное время53), мы не можем достигнуть, не говорю уже - вечной, нет - даже продолжительной славы. Какое имеет значение, если те, кто родится впоследствии, будут о тебе говорить, когда о тебе ничего не сказали те, кто родился в твое время? (XXII, 24) А ведь они были и не менее многочисленными и, конечно, лучшими мужами - тем более, что ни один из тех самых мужей, которые могли услышать наше имя, не смог добиться памяти о себе хотя бы в течение года. Ведь люди обыкновенно измеряют год по возвращению одного только Солнца, то есть одного светила; но в действительности только тогда, когда все светила возвратятся в то место, откуда они некогда вышли в путь, и по истечении большого промежутка времени принесут с собой тот же распорядок на всем небе, только тогда это можно будет по справедливости назвать сменой года54. Сколько поколений людей приходится на такой год, я не решаюсь и говорить. Ведь Солнце некогда, как показалось людям, померкло и погасло, когда душа Ромула переселилась именно в эти храмы55; когда оно вторично померкнет с той же стороны и в то же самое время, вот тогда и следует считать, что, по возвращении всех созвездий и светил в их исходное положение, истек год. Но - знай это - еще не прошло даже и двадцатой части этого года. (XXIII, 25) Поэтому, если ты утратишь надежду возвратиться в это место, где все предназначено для великих и выдающихся мужей, то какую же ценность представляет собой ваша человеческая слава, которая едва может сохраниться на протяжении ничтожной части одного года? Итак, если ты захочешь смотреть ввысь и обозревать эти обители и вечное жилище, то не прислушивайся к толкам черни и не связывай осуществления своих надежд с наградами, получаемыми от людей; сама доблесть, достоинствами своими, должна тебя увлекать на путь истинной славы; что говорят о тебе другие, о том пусть думают они сами; говорить они во всяком случае будут. Однако все их толки ограничены тесными пределами тех стран, которые ты видишь, и никогда не бывают долговечными, к кому бы они ни относились; они оказываются похороненными со смертью людей, а от забвения потомками гаснут". [c.86] (XXIV, 26) После того, как он произнес эти слова, я сказал: "Да, Публий Африканский, раз для людей с заслугами перед отечеством как бы открыта тропа для доступа на небо, то - хотя я, с детства пойдя по стопам отца и твоим, не изменял вашей славе - теперь, когда меня ждет столь великая награда, я буду еще более неусыпен в своих стремлениях". Он ответил: "Да, дерзай и запомни: не ты смертен, а твое тело56. Ибо ты не то, что передает твой образ; нет, разум каждого - это и есть человек, а не тот внешний вид его, на который возможно указать пальцем. Знай же, ты - бог57, коль скоро бог - тот, кто живет, кто чувствует, кто помнит, кто предвидит, кто повелевает, управляет и движет телом, которое ему дано, так же, как этим вот миром движет высшее божество. И подобно тому, как миром, в некотором смысле смертным, движет само высшее божество, так бренным телом движет извечный дух. (XXV, 27) Ибо то, что всегда движется, вечно58; но то, что сообщает движение другому, а само получает толчок откуда-нибудь, неминуемо перестает жить, когда перестает двигаться. Только одно то, что само движет себя, никогда не перестает двигаться, так как никогда не изменяет себе; более того, даже для прочих тел, которые движутся, оно - источник, оно - первоначало движения. Но само первоначало ни из чего не возникает; ведь из первоначала возникает все, но само оно не может возникнуть ни из чего другого; ибо не было бы началом то, что было бы порождено чем-либо другим. И если оно никогда не возникает, то оно и никогда не исчезает. Ведь с уничтожением начала оно и само не возродится из другого, и из себя не создаст никакого другого начала, если только необходимо, чтобы все возникало из начала. Таким образом, движение начинается из того, что движется само собой, а это не может ни рождаться, ни умирать. В противном случае неминуемо погибнет все небо, и остановится вся природа, и они уже больше не обретут силы, которая с самого начала дала бы им толчок к движению. (XXVI, 28) Итак, коль скоро явствует, что вечно лишь то, что движется само собой, то кто станет отрицать, что такие свойства дарованы духу? Ведь духа лишено все то, что приводится в движение толчком извне: но то, что обладает духом, возбуждается движением внутренним и своим собственным; ибо такова собственная природа и сила духа. Если она - единственная из всех, которая сама себя движет, то она, конечно, не порождена, а вечна. (29) Упражняй ее в наилучших делах! Самые благородные помышления - о благе отечества; ими побуждаемый и ими испытанный дух быстрее перенесется в эту обитель и в свое жилище. И он совершит это быстрее, если он еще тогда, когда будет заключен в теле, вырвется наружу и, созерцая все находящееся вне его, возможно больше отделится от тела59. Ибо дух тех, кто предавался чувственным наслаждениям, предоставил себя в их распоряжение как бы в качестве слуги и, по побуждению страстей, [c.87] повинующихся наслаждению, оскорбил права богов и людей, носится, выйдя из их тел, вокруг самой Земли60 и возвращается в это место только после блужданий в течение многих веков"61. Он удалился, а я пробудился от сна. [c.88] ФРАГМЕНТЫ ИЗ НЕИЗВЕСТНЫХ КНИГ 1. Если кому дано в небожителей веси подняться, На небо мне одному вход широчайший огкрыт62. ..это верно, Публий Африканский! Ведь также и для Геркулеса этот же вход оказался открытым (Лактанций, "Instit. div.", I, 18, 11). 2. Для Фанния трудная задача - хвалить мальчика; ведь хвалить приходится не уже совершенное, а еще ожидаемое (Сервий, Комментарии к "Энеиде", VI, 875). 3. ...так как его реплика отвлекла нас от самой цели, ...(Сенека, Письма. 108,32). [c.88] О ЗАКОНАХ* КНИГА ПЕРВАЯ (I, 1) AТТИК. - Вон ту рощу и этот вот арпинский дуб я узнаю; о роще я не раз читал в "Марии"1; если знаменитый дуб сохранился, то это он и есть; ведь он очень стар. КВИНТ. - Да, дорогой Аттик, он сохранился и навсегда сохранится; ведь он был посажен воображением поэта. Ибо ни одному земледельцу, стараниями своими, не посадить дерева на такое долгое время, на какое это возможно сделать стихом. АТТИК. - Каким же образом, Квинт? Вернее, что именно сеют поэты? Мне кажется, ты, хваля брата, за себя подаешь голос2. (2) КВИНТ. - Пожалуй, это верно; но все же, пока латинские письмена будут говорить, на этом месте всегда будет расти дуб, называемый "Мариевым", и, как говорит Сцевола в "Марии", написанном моим братом. Много, много веков дуб сохранится седой3, - конечно, если твои любимые Афины в своей крепости могли навеки сохранить оливу4, если на Делосе нам еще и теперь показывают ту же высокую и стройную пальму, которую гомеровский Улисс видел там своими глазами, как он говорит5, и если многое другое, что мы видим во многих местах, благодаря преданию существует дольше, чем это возможно по законам природы. Итак, пусть теперь это и будет тот знаменитый, приносящий желуди дуб, с которого некогда слетел Бурый, дивный на вид, Юпитером посланный вестник6. Но когда непогода и время уничтожат его, в этой местности все же останется дуб, который будут называть "Мариевым". (3) АТТИК. - В этом я и не сомневаюсь, но спрашиваю уже не тебя, Квинт, а самого поэта: твои ли стихи посадили этот дуб или же ты, следуя преданию, только описал то, что произошло с Марием? МАРК. Конечно, я отвечу тебе, Аттик, но не раньше, чем ты сам ответишь мне. Правда ли, что Ромул, после своей кончины, бродя невдалеке от места, где теперь стоит твой дом, сказал Прокулу Юлию7, что он бог, [c.89] и повелел называть его Квирином и воздвигнуть ему храм на этом месте? И верно ли, что в Афинах, опять-таки невдалеке от твоего прежнего дома, Аквилон похитил Орифию8? Так ведь гласит предание. (4) АТТИК. - К чему ты клонишь, вернее, зачем об этом спрашиваешь? МАРК. - С единственной целью - чтобы ты не расспрашивал чересчур настойчиво о том, что до нас дошло благодаря преданиям. АТТИК. - Но ведь в "Марии" многое вызывает вопрос, вымышлено ли оно или действительно произошло, а некоторые люди - так как это относится к недавнему прошлому и к уроженцу Арпина - хотят узнать правду именно от тебя. МАРК. - Да и я, клянусь Геркулесом, не хочу прослыть лжецом. Однако кое-кто, мой дорогой Тит, поступает неразумно; это те, кто в том вопросе требует истины от меня не как от поэта, а как от свидетеля, и я не сомневаюсь, что эти же люди верят в то, что Нума беседовал с Эгерией9, а орел надел на Тарквиния головной убор фламина10. (5) КВИНТ. - Как я вижу, брат мой, по твоему мнению, в историческом повествовании следует соблюдать одни законы, в поэзии - другие. МАРК. - Разумеется, Квинт! Ведь в первом все направлено на то, чтобы сообщить правду, во второй большая часть - на то, чтобы доставить людям удовольствие. Впрочем, и Геродот, отец истории, и Феопомп11 приводят бесчисленное множество сказаний. (II) АТТИК. - Вот случай, какого я желал; не упущу его. МАРК. - Какой случай, Тит? АТТИК. - Тебя уже давно просят, вернее, от тебя требуют исторического повествования; ведь люди думают, что, если таким повествованием займешься ты, то мы также и в этом отношении нисколько не уступим Греции. А дабы ты знал мое личное мнение, я скажу, что это твой долг не только перед теми, кто занимается литературой и получает удовольствие от этого, но также и перед отечеством, чтобы оно, спасенное тобой12, тобой же было и возвеличено. Ведь в нашей литературе нет исторических повествований, как я и сам знаю, и от тебя весьма часто слыхал. Ты же, конечно, можешь преуспеть в этом, так как (и ты сам склонен так думать) это труд, более всех других подходящий для оратораl3. (6) Поэтому приступи, пожалуйста, к делу и выбери время для такого сочинения о событиях, доныне либо неизвестных нашим соотечественникам, либо оставленных ими без внимания. Ибо, если - после летописей верховных понтификов14, самых приятных книг, какие только могут быть, - обратиться к Фабию15, или к тому человеку, о котором ты всегда упоминаешь, - к Катону16, или к Писону17, или к Фаннию18, или к Веннонию19 (хотя среди них один отличается большей, другой - меньшей силой изложения), то кто может быть скучнее всех этих людей? Правда, Целий Антипатр20, современник Фанния, писал немного живее; именно он, хотя и [c.90] отличался грубой силой и необработанным языком и был лишен блеска и искусства, все же мог подвигнуть остальных на то, чтобы они писали тщательнее. Но вот ему на смену пришли Геллий21, Клодий и Аселлион22; у них нет ничего общего с Целием, скорее есть нечто общее с бесцветностью изложения и неловкостью писателей старшего поколения. (7) Ибо зачем мне упоминать о Макре23? Он, при своей многоречивости, правда, отличается некоторым остроумием, но все же заимствует его не из ученого изобилия греков, а у жалких латинских переписчиков. Но его друг Сисенна24, вводя в речах многое, вполне подходящее для латинского языка, несомненно, превзошел всех писателей, живших до нашего времени, - за исключением, пожалуй, тех, которые еще ничего не выпустили в свет; судить о них мы не можем25. Однако в вашем кругу Сисенну никогда не считали оратором, и историю свою он излагал как-то по-ребячески, так что он, из всех греческих писателей читавший, по-видимому, одного лишь Клитарха26, а кроме него не читавший никого, одному ему и хочет подражать; однако, если бы он и смог с ним сравняться, ему все же было бы далеко до совершенства. Итак, вот твоя задача; она возложена на тебя, - конечно если Квинт не другого мнения. (III, 8) КВИНТ. - Отнюдь нет, и мы уже не раз об этом говорили, но между нами существует небольшое разногласие. АТТИК. - Какое же? КВИНТ.-- Насчет времени, с какого следует начать изложение. По моему мнению - с самых отдаленных времен, потому что они описаны так, что этого даже и прочесть нельзя; но Марк предпочитает рассказ о современных ему событиях, дабы иметь возможность охватить те из них, в каких он участвовал сам. АТТИК. - Я лично готов согласиться скорее с ним. Ведь важнейшие события произошли на нашей памяти и в наш век, более того, он таким образом прославит заслуги дражайшего Гнея Помпея27 и коснется также и славного и достопамятного своего года28. Предпочитаю, чтобы он говорил именно о нем, а не, как говорится, о Реме и Ромуле. МАРК. - Я хорошо понимаю, Аттик, что от меня уже давно требуют такого труда. Я не стал бы отказываться от него, если бы мне предоставили для него хотя бы немного вполне свободного времени. Ведь за столь большой труд нельзя браться, когда ты поглощен делами и твое внимание отвлечено. Для такой работы необходимы два условия: быть свободным и от забот, и от государственных дел. (9) АТТИК. - Скажи, а какой досуг был предоставлен тебе для работы над другими сочинениями, которых ты написал больше, чем любой из нас29? МАРК. - У меня кое-когда бывает свободное время, терять которое без пользы я себе не позволяю. Таким образом, если выдадутся свободные дни, [c.91] когда я могу пожить в деревне, то я, в зависимости от их числа, и занимаюсь своими сочинениями. Что же касается истории, то к ней можно приступить, только обеспечив себе досуг, и ее нельзя закончить в короткое время, да и я обыкновенно всякий раз, когда к чему-либо приступаю, не нахожу себе покоя, если бываю вынужден заняться другим делом, и разорванную ткань сплести вновь мне бывает труднее, чем закончить начатую. (10) АТТИК. - Твои слова, бесспорно, свидетельствуют о том, что тебе нужно легатство30 или какой-нибудь подобный ему перерыв в занятиях, обеспечивающий свободу и досуг. МАРК. - Что касается меня, то я скорее рассчитывал на то освобождение от занятий, на какое имеешь право по возрасту, - тем более, что я, следуя заветам отцов, не склонен отказываться от того, чтобы, сидя в своем кресле, давать советы по вопросам права и нести лестные и почетные обязанности весьма деятельной старости31. Ведь таким образом я мог бы и к тому делу, которого ты ждешь от меня, и ко многим другим делам, еще более благодарным и важным, прилагать столько труда, сколько захочу. (IV, 11) АТТИК. - Но твоих соображений, пожалуй, никто не знает, и тебе следует всегда говорить о них - тем более, что ты переменился сам и усвоил себе другой вид красноречия, так что - подобно тому, как твой близкий друг Росций в старости стал петь стихи более тихо и даже замедлял сопровождение флейт32, - так и ты изо дня в день несколько умеряешь пыл своих выступлений, в прошлом обычно весьма резких, и речь твоя уже мало чем отличается от спокойных рассуждений философов. Так как даже глубокая старость, по-видимому, может сохранить такой вид красноречия, то я не думаю, чтобы тебя можно было освободить от ведения дел в суде. (12) КВИНТ. - А я, клянусь Геркулесом, полагал, что наши сограждане одобрили бы тебя, если бы ты занялся истолкованием права. Поэтому тебе, я думаю, когда ты найдешь нужным, следует испытать себя в нем. МАРК. - Да, Квинт, в такой попытке, конечно, не было бы никакой опасности. Но я боюсь, как бы я, желая уменьшить свой труд, не увеличил его, и как бы к этому ведению дел в суде, к которому я никогда не приступаю без подготовки и размышлений33, не прибавилось толкование права34, обременительное для меня не столько из-за труда, какого оно требует, сколько потому, что оно лишит меня возможности обдумывать свои речи, а без этого я ни разу не решался приступить ни к одному сколько-нибудь важному судебному делу. (13) АТТИК. - Почему же ты не разъяснишь нам именно этого вопроса в это, как ты говоришь, выпавшее тебе свободное время и не напишешь о гражданском праве более подробно, чем писали другие? Ведь ты, помнится мне, с ранней молодости усердно изучал право, когда также и я посещал Сцеволу35, и ты, казалось мне, никогда не отдавался ораторскому искусству настолько, чтобы на гражданское право смотреть свысока. [c.92] МАРК. - Ты вызываешь, меня на длинное рассуждение, Аттик! Все же - если Квинт не предпочитает, чтобы мы занялись чем-либо другим, - я приступлю к нему, и так как мы свободны от занятий, выскажусь. КВИНТ. - Да, я охотно послушаю. И действительно, какое занятие мог бы я предпочесть этому, вернее, разве я мог бы провести этот день лучше? (14) МАРК. - Почему бы нам, в таком случае, не направиться в места наших прогулок и нашего обычного пребывания? Побродив достаточно, мы там отдохнем и для нас, конечно, будет большим удовольствием задавать вопросы друг другу. АТТИК. - Да, и если хотите, - сюда, к реке Лирис, по ее тенистому берегу. Но начни пожалуйста, уже сейчас излагать нам свои взгляды на гражданское право. МАРК. - Мои взгляды? В нашем государстве, мне думается, были выдающиеся мужи, имевшие обыкновение разъяснять это право народу и давать ему советы; но они, объявив о важных делах, занимались мелочами. И в самом деле, что столь важно, как законы государства? И в то же время что столь незначительно, как задача людей, к которым обращаются за советом? Впрочем, их деятельность [народу] необходима, и я, право, не думаю, чтобы люди, взявшие на себя эту обязанность, не были сведущими и в общих вопросах права; но этим, так называемым гражданским правом они занимались только в такой мере, в какой хотели быть полезными народу36. Ведь право, когда с ним знакомишься, кажется незначительным, а в жизни оно, напротив, необходимо. Итак, к чему ты призываешь меня, вернее, что мне советуешь? Книжечки составлять насчет падения капель дождя и общих стен37? Или же сочинять формулы стипуляций и судебных решений38? Все это уже тщательно написано многими людьми39 и притом посвящено более мелким вопросам, чем те, решения которых, по моему мнению, ожидают от меня. (V, 15) АТТИК. - Но если ты хочешь знать, чего от тебя жду я, так как ты написал сочинение о наилучшем государственном устройстве, то я думаю, что ты поступишь последовательно, если ты же напишешь и о законах. Ведь именно так, знаю я, поступил знаменитый Платон, перед которым ты преклоняешься, которого ты ставишь выше всех и очень любишь40. МАРК. - Итак, ты хочешь, чтобы мы - подобно Платону, который, как он сам описывает, в летний день, в кипарисовых рощах и на лесных тропах Гносса, часто останавливаясь и иногда отдыхая, рассуждал с критянином Клинием и лакедемонянином Мегиллом о государственных установлениях и наилучших законах, - чтобы мы, гуляя среди этих высоких тополей по зеленому и тенистому берегу и время от времени садясь отдохнуть, рассмотрели эти же вопросы немного подробнее, чем этого требуют обычаи, существующие на форуме? (16) АТТИК. - Да, я желал бы послушать именно об этом. [c.93] МАРК. - А что скажет Квинт? КВИНТ. - Ничего другого я так не жду. МАРК. - И ты вполне прав. Вы можете быть уверены, что ни в одном виде рассуждений нельзя лучше выявить, что именно природа дала человеку; сколь велика сила наилучших качеств человеческого ума; какова задача, для выполнения и завершения которой мы родились и появились на свет; какова связь между людьми и каково естественное объединение между ними. Когда все это будет разъяснено, станет возможным найти источник законов и права. (17) АТТИК. - Итак, по твоему мнению, учение о праве следует черпать не из преторского эдикта41, как ныне поступает большинство людей, и не из Двенадцати таблиц42, как поступали наши предшественники, а из глубин философии? МАРК. - Ведь в этой беседе, Помпоний, мы не рассматриваем ни вопроса о том, как мы даем заключение перед претором43, ни о том, какой совет нам следует дать в том или ином случае. Допустим, что это дело важное (таково оно и есть в действительности), что им некогда успешно занимались многие прославленные мужи, а теперь, благодаря своему необычайному авторитету и знаниям, занимается один человек44; но мы должны при обсуждении охватить весь вопрос о праве и законах в целом так, чтобы этому, как мы его называем, гражданскому праву было отведено, так сказать, лишь небольшое и ограниченное место. Ведь мы должны разъяснить природу права, а ее следует искать в природе человека; нам придется рассмотреть законы, на основании которых гражданские общины должны управляться; затем изучить уже составленные и строго определенные права и постановления народов; при этом мы не пропустим так называемых гражданских прав также и нашего народа. (VI, 18) КВИНТ. - Ты, брат мой, поистине глубоко и, как и надлежит, из самых истоков берешь то, что мы изучаем; те же, кто передает нам гражданское право иначе, передают нам не столько пути правосудия, сколько пути ведения тяжб. МАРК. - Это не так, Квинт! Тяжбы порождает скорее неосведомленность в праве, а не знание права. Но об этом впоследствии; теперь обратимся к основам права. Итак, ученейшие мужи45 признали нужным исходить из понятия закона и они, пожалуй, правы - при условии, что закон, как они же определяют его, есть заложенный в природе высший разум, велящий нам совершать то, что совершать следует, и запрещающий противоположное. Этот же разум, когда он укрепился в мыслях человека и усовершенствовался, и есть закон. (19) Поэтому принято считать, что мудрость есть закон, смысл которого в том, что он велит поступать правильно, а совершать преступления запрещает. Полагают, что отсюда и греческое название "номос", так как закон [c.94] "уделяет" каждому то, что каждому положено46, а наше название "lex", по моему мнению, происходит от слова "legere" [выбирать]. Ибо, если греки вкладывают в понятие закона понятие справедливости, то мы вкладываем понятие выбора; но закону все же свойственно и то, и другое. Если эти рассуждения правильны (а лично я склонен думать, что в общем это верно), то возникновение права следует выводить из понятия закона. Ибо закон есть сила природы, он - ум и сознание мудрого человека, он - мерило права и бесправия47. Но так как весь наш язык основан на представлениях народа, то нам время от времени придется говорить так, как говорит народ, и называть законом (как это делает чернь) те положения, которые в писаном виде определяют то, что находят нужным, - либо приказывая, либо запрещая. Будем же при обосновании права исходить из того высшего закона, который, будучи общим для всех веков, возник раньше, чем какой бы то ни было писаный закон, вернее, раньше, чем какое-либо государство вообще было основано. (20) КВИНТ. - Это будет более правильно и более разумно ввиду особенностей нашей беседы. МАРК. - Итак, согласен ли ты с тем, чтобы мы проследили возникновение самого права от его источника? Когда мы найдем его, у нас не останется сомнений насчет того, к чему нам отнести то, что мы рассматриваем. КВИНТ. - По моему мнению, так и следует поступить. АТТИК. - Присоедини и мой голос к предложению брата. МАРК. - Итак, коль скоро мы должны строго придерживаться того государственного устройства, превосходство которого Сципион доказал в известных шести книгах48, сообразовывать все законы с этим родом государства и насаждать даже добрые нравы, но коль скоро устанавливать все это писаными законами нельзя, то я буду искать корни права в природе, под водительством которой нам и следует развивать все наше рассуждение. АТТИК. - Совершенно правильно; именно под ее водительством заблудиться никак не возможно. (VII, 21) МАРК. - Итак, согласен ли ты с нами, Помпоний, (ведь мнение Квинта я знаю) в том, что всей природой правят воля, разум, власть, мысль, повеления (быть может, есть еще какое-нибудь другое слово, которым я мог бы яснее выразить то, что хочу сказать) бессмертных богов? Ибо, если ты с этим согласен, то именно с этого нам лучше всего и начать рассмотрение вопроса. АТТИК. - Я с этим вполне согласен, если тебе это угодно. Пение птиц и шум струй, пожалуй, избавят меня от опасений, что мои слова услышит кто-нибудь из моих единомышленников49. МАРК. - Но тебе следует остерегаться; ведь они обыкновенно (таково уж свойство доблестных мужей) очень гневливы и, конечно, не стерпят, если [c.95] узнают, что ты предал первое положение великого мужа, где он пишет, что божество не тревожится ни за себя, ни за других50. (22) АТТИК - Продолжай, пожалуйста; ибо я хочу знать, что следует из того, в чем я тебе сделал уступку. МАРК. - Буду краток. Следует вот что: существо, способное предвидеть, сообразительное, разностороннее, наблюдательное, памятливое, преисполненное разума и смышленое, которое мы называем человеком, было сотворено высшим божеством и поставлено, так сказать, в превосходное положение. Ведь из существ всех видов и различной природы один только человек способен думать и размышлять, чего все остальные лишены. А что, не скажу - в человеке, но и на всем небе, и на земле более божественно, чем разум51? Когда этот разум достигнет зрелости и совершенства, то его по справедливости называют мудростью. (23) И вот, так как лучше разума нет ничего, и он присущ и человеку, и божеству, то первая связь между человеком и божеством - в разуме. Но если общим для божества и человека является разум, то этот разум, им свойственный, должен мыслить правильно; а так как разум есть закон, то мы, люди, должны считаться связанными с богами также и законом. Далее, между теми, между кем существует общность в виде закона, существует общность и в виде права. А те, у кого закон и право общие, должны считаться принадлежащими к одной и той же гражданской общине. Более того, если они повинуются одним и тем же империю и власти52, то они еще в большей степени повинуются небесному распорядку, божественной мысли и предержащему божеству, так что весь этот мир следует рассматривать уже как единую гражданскую общину богов и людей53. В гражданских общинах положение ветвей рода, на основании известных правил, о которых будет сказано в свое время, определяется агнацией54; в природе это настолько более величественно и настолько более славно, что люди связаны с богами агнацией и происхождением. (VIII, 24) Ибо, когда изучают природу человека, обыкновенно высказывают следующие взгляды (и они, бесспорно, соответствуют действительности): в связи с постоянными движениями и кругообращениями неба55 некогда наступила известная зрелость вселенной - для того, чтобы мог быть насажден человеческий род, который, будучи распространен и посеян на земле, был наделен божественным даром - душой, и между тем как все другие начала, составляющие их, люди получили от смертных существ, причем начала эти непрочны и бренны, душу породило божество. Ввиду этого, мы по справедливости можем говорить о своем родстве с небожителями, или о своем божественном происхождении, или о "древе". Поэтому среди стольких живых существ, за исключением человека, нет ни одного, у которого было бы хоть какое-нибудь понятие о божестве, а среди самих людей не существует народа, ни столь развитого, ни столь дикого, чтобы он, даже [c.96] не ведая, кого ему подобает считать божеством, все же не знал, что признавать божество вообще следует. (25) Таким образом, бога знает тот человек, который как бы вспоминает и сознает, от кого он произошел. Наконец, человеку и божеству присуща одна и та же доблесть, которой лишены все остальные существа. Доблесть эта не что иное, как природа, достигшая совершенства и доведенная до своей высшей степени; следовательно, в человеке есть сходство с божеством. Коль скоро это так, то возможно ли какое-либо более тесное и более прочное родство между ними обоими? И вот, для блага и нужд людей природа предоставила такое изобилие всего, что все возникающее кажется дарованным нам нарочито, а не происшедшим случайно, и притом не только то, что в виде хлебных зерен и ягод рождается землей благодаря ее плодородию, но также и скот, так как большинство его, как это очевидно, создано для удовлетворения нужд людей: одни виды - для использования при работах, другие - для употребления в пищу. (26) Более того, люди придумали неисчислимые искусства благодаря наставлениям природы, подражая которой, разум хитроумно приобрел все необходимое для жизни. (IX) А самому человеку та же природа не только даровала быстрый ум, но дала и чувства как бы в виде спутников и вестников, разъяснила ему многие темные и недостаточно [сложившиеся] представления, как бы основания для знания; природа придала ему внешний вид, подходящий и вполне соответствующий человеческому уму. Ибо она, заставив все другие живые существа наклоняться к земле, чтобы принимать пищу, одного только человека подняла и побудила его смотреть на небо, как бы на родное для него место и его прежнюю обитель; кроме того, она придала особый внешний вид его лицу, отобразив на нем сокровенные черты его характера. (27) Ведь и наши глаза необычайно ясно говорят о наших душевных волнениях, и то, что называют выражением лица, из всех живых существ возможно только у человека и свидетельствует о его нраве; смысл этого понятия греки знают, но соответствующим словам для его обозначения не располагают. Не буду говорить о благоприятных свойствах и способностях остальных частей тела, об умении человека владеть своим голосом, о силе речи, которая по преимуществу и служит посредницей в человеческом обществе. Ведь всего этого мы не должны обсуждать в этой беседе; вопрос этот, мне кажется, достаточно подробно рассмотрел Сципион в тех книгах, которые вы прочитали. Теперь, так как божество именно таким создало и именно так снабдило человека, которого оно пожелало видеть основой всего прочего, то для нас становится очевидным (не станем обсуждать всех частностей), что природа сама, своими силами, идет дальше; ведь она даже без наставлений с чьей бы то ни было стороны, исходя из понятий, виды которых [c.97] она узнала по первым и начальным представлениям, сама, своими силами, укрепляет разум и совершенствует его. (X, 28) АТТИК. - Бессмертные боги! Как далеко ты ищешь начала права! И притом так, что я не только не спешу дойти до того, чего я от тебя ожидал в вопросе о гражданском праве, но даже вполне согласен на то, чтобы ты хотя бы весь этот день затратил на нашу беседу. Ибо вопросы эти, которые ты охватываешь, быть может, для того, чтобы затем перейти к другим, более важны, чем даже те, ради которых ты их подготовляешь. МАРК. - Эти вопросы, которых мы теперь касаемся вкратце, действительно важны. Но из всего того, что обсуждают ученые люди, конечно, ничто не важно в такой степени, в какой важно полное понимание того, что мы рождены для справедливости и что не на мнении людей, а на природе основано право. Это сразу станет очевидным, если мы вникнем в сущность человеческого общества и связей между людьми. (29) Ведь ни одна вещь в такой степени не подобна другой, так не равна ей, в какой все мы подобны и равны друг другу. И если бы упадок наших обычаев и расхождение мнений не извращали и не отвлекали наших слабых умов, куда только пожелают, то каждый из нас был бы столь же подобен самому себе, сколь все люди подобны друг другу. Поэтому, каково бы ни было определение, даваемое человеку, оно одно действительно по отношению ко всем людям. (30) Это достаточное доказательство того, что между людьми никакого различия нет. Если бы оно было, то одно единственное определение не охватывало бы всех людей. И в самом деле, разум, который один возвышает нас над зверями, разум, благодаря которому мы сильны своей догадливостью, приводим доказательства, опровергаем, рассуждаем, делаем выводы, несомненно, есть общее достояние всех людей; он различен в зависимости от полученного ими образования, но одинаков у всех в отношении способности учиться. Ведь чувства всех людей воспринимают одно и то же, и то, что действует на чувства, в равной степени действует на чувства всех людей, а то, что запечатлевается в умах (первоначальные представления, о которых я уже говорил), одинаково запечатлевается у всех, причем речь, истолковательница мысли, бывает различной по словам, употребленным в ней, но совпадает по смыслу. И ни в одном народе не найдется человека, который, избрав своей руководительницей природу, не смог бы достичь доблести. (XI, 31) И сходство между людьми необычайно велико не только в хороших, но и в дурных качествах. Ибо все люди падки и на наслаждения, которые, хотя и увлекают их, принося им позор, все же, в некоторой степени, походят на естественное благо; доставляя нам удовольствие видимостью ласковости и приятности, они - ввиду заблуждения нашего ума - воспринимаются нами как нечто полезное. И вследствие подобного же неведения [c.98] люди бегут от смерти, словно она - разложение естества, и стремятся жить, так как жизнь сохраняет нас в таком состоянии, в каком мы родились. Боль они относят к числу величайших зол - как ввиду того, что она мучительна, так и потому, что за ней, по-видимому, следует уничтожение естества. (32) И так как между почетом и славой существует сходство, то те, кому оказан почет, кажутся нам счастливыми, а те, кто бесславен, - несчастными. Тяготы, радости, страсти, страхи овладевают умами всех людей одинаково, и если верования бывают у людей разные, то это не означает, что те, кто поклоняется собаке и кошке как божествам, не более суеверны, чем другие народы. Но какой народ не ценит приветливости, благожелательности, сердечной доброты и способности помнить оказанные благодеяния? Какой народ не презирает, не ненавидит надменных, злокозненных, жестоких и неблагодарных людей? И когда мы поймем, что это объединяет весь человеческий род, то останется [только показать, что этим объединением людей должны управлять законы, способные укреплять дружбу и основанные на разуме,] так как разумный образ жизни делает людей лучше. Если вы согласны с этим положением, перейдем к другим; если вы не удовлетворены чем-либо, сперва разъясним это. АТТИК. - Мы вполне удовлетворены, если я могу ответить за нас обоих. (XII, 33) МАРК. - Итак, следующее положение гласит, что природа создала нас для того, чтобы мы разделяли между собой всю совокупность прав и пользовались ими все сообща. И я, говоря "природа", хочу, чтобы во всем этом рассуждении меня так и понимали. Но испорченность, связанная с дурными наклонностями, так велика, что от нее как бы гаснут огоньки, данные нам природой, и возникают и укрепляются враждебные им пороки. И если бы люди - как по велению природы, так и в силу своего суждения - признавали, что "ничто человеческое им не чуждо", как говорит поэт56, то все они одинаково почитали бы право. Ведь тем, кому природа даровала разум, она даровала и здравый разум. Следовательно, она им даровала и закон, который есть здравый разум - как в повелениях, так и в запретах. Если она им даровала закон, то она даровала и право; разум был дан всем. Значит, и право было тоже дано всем, и Сократ справедливо проклинал того, кто первый отделил пользу от права; право, жаловался он, - источник всяческих бед57. Ведь отсюда и известное изречение Пифагора [насчет дружбы]: "У друзей все общее"58. [Лакуна] (34) ...Из этого явствует, что, когда мудрец переносит такое большое и такое глубокое расположение на другого человека, наделенного такой же доблестью, то это приводит к тому, что он в этом человеке (кое-кому это может показаться невероятным, но это неизбежно) любит себя не больше, чем его: и в самом деле, в чем может быть различие, когда равно все? Но если здесь может появиться хотя бы малейшее различие, то тотчас же [c.99] иссуществовать, как только один человек пожелает для себя преимуществ перед другим59. Все это предпосылается нашей дальнейшей беседе и обсуждению всего вопроса, чтобы легче было понять, что право проистекает из природы. Высказавшись вкратце по этому вопросу, я перейду к гражданскому праву, которое и дало повод ко всей нашей беседе. КВИНТ. - Да, разумеется, только вкратце; ведь из того, что ты сказал, лично я (даже если Аттик другого мнения) заключаю, что право, несомненно, возникло из природы. (XIII, 35) АТТИК. - Могу ли я быть другого мнения, когда уже доказано следующее: во-первых, мы снабжены и украшены как бы дарами богов; во-вторых, у людей существует лишь одно, равное для всех и общее правило жизни; наконец, все люди связаны, так сказать, природным чувством снисходительности и благожелательности друг к другу, а также и общностью права. Раз мы (и, по моему мнению, правильно) согласились с тем, что все это верно, то как можем мы теперь отделять от природы законы и права? (36) МАРК. - Ты прав, и дело обстоит именно так. Но, по почину философов, правда, не древних, но тех, которые устроили как бы "мастерские мудрости"60, то, что некогда обсуждалось в более общих формах, теперь рассматривается расчлененным61; ведь эти философы думают, что положение, которым мы теперь заняты, невозможно рассмотреть удовлетворительно, если они не обсудят отдельно именно того, что право проистекает из природы. АТТИК. - Значит, и ты утратил свободу обсуждения, вернее, именно ты, рассматривая вопрос, не следуешь своему собственному мнению, а склоняешься перед чужим авторитетом? (37) МАРК. - Не всегда, Тит! Но, к чему клонится наша беседа, ты уже видишь: цель всего нашего обсуждения - укрепление государств, улучшение нравов и благо народов. Поэтому я не склонен допускать, чтобы закладывались основы, недостаточно хорошо продуманные и недостаточно изученные; я надеюсь, что эти основы будут одобрены если и не всеми людьми (ведь это и не возможно), то все же теми, кто признает нужным добиваться всего того, что само по себе справедливо и честно, и либо считать благом вообще только то, что похвально само по себе, либо, во всяком случае, видеть великое благо только в том, что действительно возможно хвалить само по себе; (38) и я жду одобрения тому, что высказал, от всех философов - независимо от того, в Старой ли Академии остались они вместе со Спевсиппом, Ксенократом и Полемоном62, или же, с ними по существу соглашаясь, но несколько отличаясь от них способом обучения, последовали учению Аристотеля и Феофраста63, или же, в соответствии со взглядами Зенона64, [c.100] последовали учению Аристона65, трудному и суровому, но в настоящее время сломленному и отвергнутому, последовали с тем, чтобы, за исключением доблестей и пороков, ко всему остальному относиться с полным спокойствием. (39) Что же касается тех, кто к себе относится слишком снисходительно, является рабом своего тела и все то, чего ищет в жизни и от чего бежит, измеряет наслаждением и болью, то - даже если они и говорят правду (ведь нам нет нужды спорить по этому поводу) - мы предложим им высказываться в своих садиках66, а от всякого участия в делах государства, которых они не знают даже частично и никогда не хотели знать, мы даже попросим их воздержаться на некоторое время. Новую же Академию, основанную Аркесилаем и Карнеадом и создающую путаницу во всех этих вопросах, мы будем умолять о молчании. Ведь если она нападет на эти положения, представляющиеся нам установленными и разработанными достаточно ясно, то она причинит очень сильные разрушения67. Ее я желаю умилостивить, не смею отстранять. (XIV, 40) [Лакуна] ...Ведь мы очищены и без его окуриваний68. Что же касается преступлений перед людьми и нарушений долга перед богами, то никакого очищения быть не может. Поэтому за них люди несут наказание не по суду (в древности нигде не выносили приговоров, ныне во многих местах их не бывает, а там, где их все же выносят, они весьма часто не справедливы); нет, преступников тревожат и преследуют фурии - и не пылающими факелами, как это бывает в трагедиях, а угрызениями совести и мучительным сознанием зла, содеянного ими69. И если удержать человека от беззакония должна была бы кара, а не природа, то какая тревога могла бы терзать нечестивцев, переставших страшиться казни? Ведь ни один из них все же никогда не был столь дерзок, чтобы либо не постараться отрицать совершенное им преступление, либо не придумать какого-нибудь объяснения своего гнева и не искать оправдания для своего преступления в том или ином естественном праве. И если на естественные права осмеливаются ссылаться нечестивцы, то с каким же рвением их будут соблюдать честные люди! Но если от беззаконной и преступной жизни людей отвращает только кара, страх перед казнью, а не сама омерзительность такой жизни, то беззаконников нет и бесчестных людей следует считать скорее неосторожными70. (41) А мы, если нас побуждает быть честными мужами не стремление к доблести, а та или иная польза и выгода, хитры, а не честны. Ибо как поступит в потемках человек, который боится только свидетелей и судьи? Как поступит он, встретившись в пустынном месте со слабым и одиноким человеком, у которого он может отнять много золота? Наш справедливый от природы и честный муж даже заговорит с ним, поможет ему, выведет его на дорогу. А тот, кто ничего не делает для ближнего и все измеряет своей собственной выгодой? Вы, думается мне, уже [c.101] знаете, как он поступит71. Если же он станет отрицать, что он намерен лишить путника жизни и отнять у него его золото, то он всегда будет отрицать это не потому, что считает такое деяние позорным с точки зрения закона природы; он будет отрицать его только из опасения, что это станет известным, то есть навлечет на него беду. О, достойное соображение, от которого должны покраснеть, не говорю уже - образованные люди, нет, даже невежды! (XV, 42) Но вот что нелепее всего: думать, что все, значащееся в установлениях и законах народов, справедливо. И даже если некоторые законы изданы тираннами72? Если бы Тридцать афинских правителей пожелали навязать свои законы всем и если бы все афиняне радовались законам тираннов, то разве это было бы основанием для того, чтобы законы эти были признаны справедливыми? Я полагаю, - ничуть не более справедливыми, чем закон, проведенный нашим интеррексом и давший диктатору право казнить, по своему усмотрению, любого гражданина, назвав его по имени, даже без слушания дела в суде73. Ибо существует лишь одно право, связывающее человеческое общество и установленное одним законом. Закон этот есть подлинное основание для того, чтобы приказывать и запрещать. Кто закона этого не знает, тот - человек несправедливый, независимо от того, писаный ли это закон или неписаный. Но если справедливость заключается в повиновении писаным законам и установлениям народов, и если, как утверждают все те же философы, следует все измерять выгодой, то этими законами пренебрежет и их, если сможет, нарушит всякий, кто сочтет, что это будет ему выгодно. Это учение приводит к тому, что, если справедливость не проистекает из природы, то ее вообще не существует, а та, которая устанавливается в расчете на выгоду, уничтожается из соображений выгоды для других. (43) Более того, если право не будет корениться в природе, то все доблести уничтожатся. И в самом деле, где смогут существовать благородство, любовь к отечеству, чувство долга, желание служить ближнему или проявить свою благодарность ему? Ведь все это рождается оттого, что мы, по природе своей, склонны любить людей, а это и есть основа права. И будут уничтожены не только благожелательность к людям, но и священнодействия и обязанности по отношению к богам, а все это, полагаю я, следует сохранять не из чувства страха, а ввиду наличия тесной связи между человеком и божеством. (XVI) Если бы права устанавливались повелениями народов, решениями первенствующих людей, приговорами судей, то существовало бы право разбойничать, право прелюбодействовать, право предъявлять подложные завещания, - если бы права эти могли получать одобрение голосованием или решением толпы74. (44) Но если мнения и постановления глупцов столь могущественны, [c.102] что их голосование может нарушить порядок в природе, то почему же они не определят, что дурное и пагубное должно считаться благим и спасительным? Или, раз закон может создать право из бесправия, то почему этот же закон не может создать блага из зла? Однако, что касается нас, то мы можем отличить благой закон от дурного только на основании мерила, данного природой. Руководствуясь природой, отличают не только право от бесправия, но и вообще все честное от всего позорного. Ибо с тех пор, как обыкновенная способность воспринимать ознакомила нас с предметами и запечатлела их в нашем уме, честное относят к доблести, к порокам - позорное. (45) Думать, что все основано на мнении, а не на природе, свойственно безумцу. Ведь так называемая "доблесть" (мы при этом злоупотребляем названием) дерева или коня основана не на мнении, а на природе. А если это так, то также и честное, и позорное следует различать на основании природы. Ведь если бы доблесть, взятая в целом, основывалась на мнении, то на нем же основывались бы также и ее части. Но кто признает человека умным и, я сказал бы, глубокомысленным не по его поведению, а на основании какого-либо постороннего обстоятельства? Ведь доблесть есть совершенное проявление [какого-то доброго начала,] несомненно, существующего в природе; следовательно, и всякое добро - точно так же. (XVII) Ибо, как истинное и ложное, как последовательное и противоречивое оцениваются по их существу, а не на основании посторонних соображений, так постоянный и неизменный образ жизни, являющийся доблестью, и непостоянство, являющееся пороком, будут определены на основании их природы. Не следует ли нам оценивать прирожденные качества по такому же правилу? (46) Или врожденные качества будут оцениваться на основании природы, а доблести и пороки, возникающие из врожденных качеств, будут расцениваться иначе? А если они не будут расцениваться иначе, то не придется ли нам непременно относить и честное, и позорное к природе? Если то, что заслуживает похвалы, есть добро, то в нем самом непременно должно и заключаться нечто такое, за что это хвалят; ибо добро само по себе существует не благодаря мнениям, а от природы. Ведь если бы было не так, то мы были бы счастливы также и благодаря чужому мнению, а можно ли назвать что-либо более нелепое? Итак, раз и добро, и зло расцениваются на основании их природы и являются началами природы, то и честное, и позорное должны расцениваться по такому же правилу и их следует относить к природе. (47) Но нас смущает разнообразие мнений и разногласия между людьми, и так как этого несоответствия нет в том, что нам дают наши чувства, то мы и считаем последние надежными от природы75; то, что одному человеку кажется одним, а другому другим, причем одним и тем же людям оно никогда не кажется одинаковым, мы называем мнимым. Но это далеко не [c.103] так. Ибо наших ощущений не извращают ни родители, ни кормилица, ни учитель, ни поэт, ни сцена; их не может изменить и общее мнение толпы. Напротив, для нашего ума устраиваются всяческие засады либо теми людьми, которых я только что перечислил и которые, получив нас в свои руки нежными и нетронутыми, воздействуют на нас и гнут нас, как им угодно, - хотя бы тем началом, что глубоко укоренилось в каждом чувстве: наслаждением, подобием добра, но при этом матерью всех зол. Поддавшись его очарованию, мы уже не различаем в достаточной степени того, что есть добро от природы, так как оно лишено этой соблазнительной сладости. (XVIII, 48) Из этого следует (дабы мне уже закончить все это рассуждение) то, что с очевидностью вытекает из вышеизложенного: к праву и ко всему честному надо стремиться ради него самого. И в самом деле, все честные мужи ценят самое справедливость и право само по себе, и честному мужу не подобает заблуждаться и почитать то, что само по себе почитания не заслуживает. Итак, право само по себе требует, чтобы к нему стремились и его ценили. Но если этого заслуживает право, то этого заслуживает и справедливость, а с ней и остальные доблести следует почитать ради них самих. А щедрость? Она безвозмездна или ее можно купить? Если человек, не получая награды, оказывает благодеяния, то она безвозмездна; если - за плату, то она куплена. Нет сомнения в том, что человек, которого называют щедрым благодетелем, повинуется чувству долга, а не ищет выгоды. Следовательно, опять-таки и справедливость не ищет ни награды, ни платы: к ней стремятся ради нее самой, а таковы же основа и смысл всех доблестей. (49) Наконец, если к доблести стремятся ради выгод, а не ради нее самой, то будет существовать лишь одна доблесть, которую будет правильнее всего назвать лукавством. Ведь насколько человек во всех своих действиях более всего руководствуется своей выгодой, настолько же он менее всего честный муж; так те, кто измеряет доблесть получаемой наградой, считают доблестью одно только лукавство76. И право, где найдешь благодетеля, если никто не делает добра другому охотно? Где найдешь человека благодарного, если люди неблагодарны даже тогда, когда благодарят? Где пресловутая святая дружба, если даже друга самого по себе не любят, как говорится, всем сердцем? Ведь его даже следует покинуть и бросить, отчаявшись получить от него выгоду и пользу, а можно ли сказать что-либо более чудовищное? Но если дружбу следует почитать за нее самое, то и общества людей, равенства и справедливости следует добиваться ради них самих. Если это не так, то справедливости вообще не существует. Ведь самая большая несправедливость - желать платы за справедливость. (XIX, 50) Что же сказать о скромности, умеренности, воздержности, искренности, совестливости и стыдливости? Что люди не наглы из боязни дурной славы или же из страха перед законами и судом? Значит, люди [c.104] неподкупны и совестливы ради похвалы и ради доброй молвы о себе стесняются вести бесстыдные речи? Но мне лично стыдно за тех философов, которые избегнуть осуждения за порок желают, а заклейменными самим пороком себя не считают77. (51) Что же? Разве мы можем тех, кого от разврата удерживает боязнь дурной славы, признать стыдливыми, когда дурная слава навлекается постыдностью самого проступка? Ведь что возможно по справедливости похвалить или осудить, если человек не считается с самой природой того, что, по всеобщему мнению, заслуживает либо похвалы, либо порицания? Значит, телесные уродства, если они будут огромны, будут нас отталкивать, а извращенность ума не будет? Но ведь позор, связанный с ней, очень легко усмотреть из самих пороков. И можно ли назвать что-либо более гадкое, чем алчность, более чудовищное, чем похоть, более презренное, чем трусость, более низкое, чем тупость и глупость? Что следует из этого? Разве тех, кто обладает какими-либо отдельными или многими пороками, мы называем несчастными вследствие понесенных ими утрат, или ущерба, или каких-либо мучений, испытанных ими, а не ввиду тяжести и постыдности их пороков? И наоборот, это же можно сказать о доблести в похвалу ей. (52) Ибо, если к доблести стремятся ради других благ, то, очевидно, существует нечто более заманчивое, чем доблесть, будут ли это деньги, или почести, или красота, или здоровье. Но когда всем этим обладаешь, оно значит весьма мало, а как долго это сохранится, знать с уверенностью никак нельзя. Или же это будет то, что даже назвать очень стыдно, - наслаждение78. Но именно в презрении к наслаждению и в отказе от него доблесть и проявляется более всего. Итак, не ясно ли вам, какое возникает множество вопросов и мнений и как одни из них переплетаются с другими? Более того, я пошел бы дальше, если бы не сдержался. (XX) КВИНТ. - Куда же? Ведь я, брат мой, охотно пошел бы вместе с тобой к тому же, к чему ты стремишься в своем рассуждении. МАРК. - К пределу добра. Все имеет в виду эту цель и должно совершаться ради того, чтобы ее достигнуть. Вопрос этот спорный и чреватый разногласиями между ученейшими людьми, но рано или поздно его надо будет разрешить. (53) АТТИК. - Как же это возможно после смерти Луция Геллия79? МАРК. - Какое отношение имеет это к делу? АТТИК. - Помнится, я в Афинах слыхал от Федра80, что твой близкий друг Геллий, когда он после своей претуры прибыл в Грецию в качестве проконсула и находился в Афинах, созвал философов, которые там жили, и настоятельно посоветовал им положить конец разногласиям, бывшим между ними; если, сказал он, они не намерены провести всю свою жизнь в спорах, то достигнуть согласия возможно. При этом он обещал им [c.105] свое содействие в случае, если они могут придти к какому-нибудь согласию. МАРК. - Ты шутишь, Помпоний, и многие не раз высмеивали это. Но я действительно хотел бы, чтобы меня сделали арбитром между Старой Академией и Зеноном. АТТИК. - Каким же образом? МАРК. - Так как они расходятся в мнениях лишь насчет одного; насчет прочего согласие между ними изумительно. АТТИК. - Как? Разногласия между ними касаются только одного вопроса? (54) МАРК. - К делу относится лишь одно: в то время, как Старая Академия признала благом все то, что согласуется с природой и помогает нам в жизни, Зенон признал благом только то, что честно. АТТИК. - И ты говоришь, что это действительно спор незначительный, а не такой, который касается самого главного? МАРК. - Ты был бы прав, если бы это были разногласия по существу, а не насчет слов. (XXI) АТТИК. - Значит, ты согласен с Антиохом81, моим близким другом (сказать - учителем я не решаюсь), вместе с которым я жил. Ведь он чуть было не похитил меня из садов, дорогих моему сердцу82, и не привел в Академию, находившуюся от них на расстоянии всего нескольких шагов. МАРК. - Это был муж глубокого и острого ума, в своей области достигший совершенства. Как ты знаешь, он был моим близким другом; однако, во всем ли я с ним согласен или не во всем, я вскоре решу; но я утверждаю одно: весь этот спор возможно уладить. (55) АТТИК. - Как же ты представляешь себе это? МАРК. - Так как, если бы (как сказал Аристон Хиосский83) Зенон заявил, что есть единственное благо - то, что честно, и единственное зло - то, что позорно, а все остальное совершенно одинаково, причем вполне безразлично, существует ли оно или не существует, то он сильно разошелся бы в мнениях с Ксенократом, Аристотелем и школой Платона, и разногласие это касалось бы важнейшего вопроса и всего образа жизни. Но когда Зенон теперь говорит, что доблесть, которую Старая Академия объявила высшим благом, есть единственное благо, а бесчестие, которое она считала высшим злом, есть единственное зло; когда он богатства, здоровье, красоту называет "преимуществами", а не благами, бедность же, немощность, боль - "тяготами", а не злом, то он разделяет мнение Ксенократа и Аристотеля, но пользуется другими словами. Но из этого разногласия - не по существу, а насчет слов - и возник спор о границах; в этом споре (коль скоро законы Двенадцати таблиц не признали давности пользования в пределах пяти футов) мы не позволим этому хитроумному человеку пастись на старом владении Академии и, вместо одного арбитра по Мамилиеву [c.106] закону, мы, трое арбитров на основании законов Двенадцати таблиц, проведем границы84. (56) КВИНТ. - Какое же решение мы вынесем? МАРК. - Мы сочтем нужным разыскать пограничные камни, установленные Сократом, и считаться с ними. КВИНТ. - Ты, брат мой, теперь весьма удачно пользуешься словами, взятыми из гражданского права и из законов, и я жду от тебя рассуждения именно об этом. Это, конечно, важный вопрос, как я не раз слыхал от тебя самого; несомненно, что жить в согласии с природой - высшее благо; это значит вести жизнь умеренную и согласную с доблестью; но следовать природе и как бы жить по ее закону, то есть (насколько это зависит от человека) не упускать ничего такого, что позволяет достигнуть того, чего требует природа85, ...[Лакуна] В то же время природа хочет, чтобы мы жили как бы по закону доблести. Вот почему я и не знаю, удастся ли когда-нибудь разрешить этот вопрос; в нашей беседе этого, во всяком случае, сделать не удастся, если только мы намерены довести до конца то, что начали. (XXII, 57) АТТИК. - Лично я весьма охотно согласился бы на это отступление. КВИНТ. - Это можно будет сделать в другой раз. Теперь рассмотрим то, что мы начали, - тем более, что это разногласие насчет высшего зла и насчет высшего блага не имеет никакого отношения к этому. МАРК. - Ты, Квинт, говоришь вполне разумно; ведь то, что я сказал до сего времени, ...[взято из глубин философии, ты же хочешь узнать законы государства. КВИНТ. - Я лично] ...не требую разъяснения ни насчет законов Ликурга86, ни насчет законов Солона87, ни законов Харонда88, ни наших Двенадцати таблиц, ни плебисцитов, но думаю, что в сегодняшней беседе ты преподашь как народам, так и отдельным лицам правила жизни и нравственности. (58) МАРК. - То, чего ты ждешь, Квинт, и есть предмет нашего рассуждения. О, если бы это было мне по силам! Но дело обстоит, конечно, так: коль скоро "закон" должен исправлять пороки, а в доблестях наставлять, то из него и следует выводить правила жизни. Таким образом, матерью всех благ становится мудрость, от любви к которой и произошло греческое слово "философия" [любомудрие], а философия - самый благодетельный, самый щедрый, самый лучший дар бессмертных богов, принесенный ими человеку. Ведь это она одна научила нас как всем другим делам, так и самому трудному - познать самих себя; смысл и значение этого наставления так велики, что его считали изречением не человека, а дельфийского бога89. (59) Ведь всякий, кто познает самого себя, прежде всего почувствует, что обладает каким-то божественным качеством, и будет считать свой ум, [c.107] присущий ему, как бы священным изображением90; и этот человек всегда будет совершать и обдумывать что-либо достойное столь великого дара богов и, сам постигнув и испытав себя всего, поймет, как его одарила природа при его вступлении в жизнь и какими средствами он располагает для приобретения и достижения мудрости; ибо в самом начале он своей душой и умом получил обо всем лишь смутные представления; разъяснив себе их, он, руководимый мудростью, поймет, что станет честным мужем и - именно по этой причине - счастливым. (XXIII, 60) Ведь когда душа, познав и восприняв доблести, откажется от своей покорности и потворства телу, подавит в себе стремление к наслаждению, словно какой-то позорный недуг, избавится от всякого страха смерти и боли, благодаря взаимному расположению соединится со своими близкими, признает всех своих близких объединенными природой, сочтет себя обязанной почитать богов и соблюдать религию во всей ее чистоте и изощрит зоркость как глаз, так и ума до способности избирать благое, а противоположные качества отвергать (доблесть эта была названа предвидением, от слова "предвидеть"), то будет ли возможно назвать или себе представить более счастливое состояние? (61) И когда этот человек обозрит небо, землю, моря и всю природу, когда он увидит, из чего все это возникло, к чему оно возвратится и когда и как погибнет, что в этом всем смертно и тленно и что божественно и вечно, и когда он воспримет, можно сказать, существование самого божества, правящего и царящего над всем этим, а себя самого признает не жителем какого-то ограниченного места, окруженного городскими стенами, а гражданином всего мира, как бы единого града, то - бессмертные боги! - каким среди этого великолепия и при этом созерцании и познании природы он себе представится сам! [Так ведь учил и Аполлон Пифийский.] Как будет он презирать, как свысока будет он смотреть, как будет он отвергать все то, что толпа называет самым ценным91! (XXIV, 62) И все это он защитит как бы оградой - своим способом рассуждать, умением отличать истинное от ложного и, так сказать, искусством понимать, что из чего следует и что чему противоположно92. А когда он почувствует себя рожденным для общества граждан, то он сочтет нужным прибегать не только к подробному рассмотрению вопросов, но и к свободно льющейся непрерывной речи, дабы посредством нее управлять народами, устанавливать законы, порицать дурных людей, защищать честных, восхвалять великих мужей, обращаться к согражданам с убедительными правилами, клонящимися к благу и славе, быть в состоянии побуждать людей к доблести, отвращать их от позорного поведения, утешать униженных, а деяния и намерения храбрых и мудрых людей, наряду с осуждением позорных поступков людей дурных, делать памятными навсегда. Столь многочисленны и столь велики качества, которые может усмотреть в человеке [c.108] всякий, кто захочет познать самого себя; их мать и воспитательница - мудрость. (63) АТТИК. - Мудрость, которую ты прославил достойно и справедливо. Но к чему все это клонится? МАРК. - Прежде всего к тому, Помпоний, о чем мы теперь будем говорить и что считаем таким важным. Но ведь это таким не будет, если то, из чего оно проистекает, тоже не будет великим. Я ведь занимаюсь всем этим охотно и, надеюсь, поступаю правильно, так как мудрости, изучение которой меня захватывает и, во всяком случае, сделало таким, каков я теперь, я не могу обойти молчанием. АТТИК. - Да, ты поступаешь правильно, справедливо и в сознании своего долга; как ты говоришь, в нашей беседе тебе так и надо было поступить. [c.109] КНИГА ВТОРАЯ (I, 1) АТТИК. - Так как мы уже достаточно прогулялись, а тебе, в своей беседе, следует приступить к рассмотрению другого вопроса, то не согласишься ли ты перейти на другое место и сидя продолжать речь на острове, лежащем на Фибрене? Ведь так, если не ошибаюсь, называется другая река1? МАРК. - Да, конечно. Я там бываю очень охотно, размышляя и занимаясь писанием или чтением. (2) АТТИК. - Я, со своей стороны, именно теперь придя сюда, наглядеться не могу на это место, а к великолепным усадьбам, мраморным полам и штучным потолкам2 испытываю презрение. Что же касается прорытых каналов, которым некоторые дают названия "Нилов" и "Еврипов"3, то кто не посмеется над ними, видя эту вот картину? И вот, подобно тому, как ты ранее, рассуждая о законе и праве, все относил к природе, так именно во всем том, что требуется для отдохновения души и для развлечения, господствует природа. Ведь раньше я удивлялся (в этой местности, думал я, нет ничего, кроме "скал и гор", и на такие мысли меня наводили твои речи и стихи4), повторяю, удивлялся тому, что это место доставляет тебе такое удовольствие. Но теперь я, напротив, удивляюсь, что ты, уезжая из Рима, можешь предпочесть пребывание где-либо еще. (3) МАРК. - Да, всякий раз, когда я могу покинуть Рим хотя бы на несколько дней, особенно в это время года, меня привлекает красота этой здоровой местности; однако это мне удается редко. Но меня, конечно, радует и другое обстоятельство, не имеющее значения для тебя, Тит! АТТИК - Какое же? МАРК. - Именно здесь, сказать правду, настоящая моя родина и моего брата. Здесь мы появились на свет как отпрыски древнейшего рода; здесь [c.109] наши святыни, отсюда ведет начало наш род, здесь сохранилось много воспоминаний о наших предках. Чего тебе еще? Ты видишь эту усадьбу в ее нынешнем состоянии; она со вкусом отстроена трудами нашего отца. Будучи слаб здоровьем, он чуть ли не всю свою жизнь провел в литературных занятиях. И именно в этом месте, когда еще был жив мой дед, а усадьба, по старинному обычаю, была мала (подобно усадьбе Курия5 в Сабинской области), - знай это - родился я. И вот, я храню в своем сердце и уме воспоминания, заставляющие меня любить это место, пожалуй, еще сильнее, чем следует, и не без оснований, - если только тот мудрейший муж, увидев Итаку, действительно отказался от бессмертия, как о нем пишут6. (II, 4) АТТИК. - Да, я действительно вижу в этом полное основание для того, чтобы ты охотно сюда ездил и любил эту местность. Более того, я сам, сказать правду, только теперь проникся большей любовью к этой усадьбе и ко всей этой местности, откуда ты происходишь и где родился. Ведь нас почему-то волнуют даже места, где сохранились следы о людях, вызывающих в нас чувство любви или восхищение. Меня самого мои любимые Афины радуют не столько своими великолепными зданиями и изумительными произведениями древнего искусства, сколько воспоминаниями о великих мужах - о том, где тот или иной из них жил, где он восседал, где вел беседы7, и я смотрю с благоговением даже на их гробницы. Поэтому место, где родился ты, я буду отныне любить еще больше. МАРК. - Вот почему я и рад, что показал тебе свою, можно сказать колыбель8. (5) АТТИК. - И я, со своей стороны, очень рад, что увидел ее. Но что хотел ты сказать, заявив недавно, что эта местность, то есть Арпин (насколько я понял тебя), - ваша настоящая родина? Да разве у вас две родины? Или же одна - общая для всех родина? Если только для мудрого Катона9 родиной был не Рим, а Тускул. МАРК. - Да, клянусь Геркулесом, и у него, и у всех членов муниципиев, по моему мнению, две родины: одна по рождению, другая по гражданству - подобно тому, как знаменитый Катон, хотя и родился в Тускуле, был принят в городскую общину римского народа и, тускуланин по происхождению, по своей гражданской принадлежности был римлянином, и у него была одна родина по местности, другая по праву; подобно тому, как ваши жители Аттики - до того, как Тесей повелел им всем переселиться с полей и отправиться в так называемый "град"10, - были и гражданами своего дема и аттическими, так и мы называем родиной и ту местность, где мы родились, и ту, которая нас приняла. Но по чувству привязанности, какое она в нас вызывает, должна стоять на первом месте та родина, благодаря которой название "государство" охватывает всю нашу гражданскую общину. За нее мы должны быть готовы умереть, ей полностью себя отдать, в нее вложить и ей как бы посвятить все свое достояние. Но родина, [c.110] которая нас произвела на свет, нам не менее дорога, чем та, которая нас приняла. Поэтому никогда не откажу я первой в названии родины, даже если вторая будет более обширной, а первая будет только входить как часть в ее состав; [разумеется, при условии, что всякий человек, независимо от места своего рождения,] будет участвовать в делах государства и считать это государство единым. (III, 6) АТТИК. - Следовательно, наш знаменитый Великий в моем присутствии, вместе с тобой выступая в защиту Ампия11, справедливо заявил в суде, что у нашего государства имеются все основания выразить свою благодарность этому муниципию, так как в нем родились два спасителя Рима12; вот почему я прихожу к заключению, что и та местность, которая произвела тебя на свет, - твоя родина. Но мы пришли на остров. Не знаю более приятного места. И право, здесь Фибрен рассекается как бы корабельным тараном; разделившись на две равные части, он омывает обе стороны острова и, быстро расступившись, вскоре сливается вновь и охватывает лишь столько суши, сколько ее хватило бы для небольшой палестры13. Совершив это, Фибрен - как будто вся его задача и обязанность были в том, чтобы создать для нас место для беседы, - тотчас же впадает в Лирис и, словно войдя в патрицианскую ветвь рода14, теряет свое малоизвестное имя и делает воды Лириса гораздо более студеными. Право, я не видел реки холоднее, чем эта, хотя и побывал на беретах многих рек, и я едва могу ступить в нее, как Сократ делает в "Федре" Платона15. (7) МАРК. - Так оно и есть. Но все же, как я часто слышу от Квинта, твой Тиам в Эпире, по своей прелести, нисколько не уступает этой реке. КВИНТ. - Это так и есть. Поэтому и не думай, что может найтись что-либо, превосходящее Амальтей нашего Аттика и знаменитые платаны16. Но, если хотите, сядем здесь в тени и продолжим беседу в той ее части, от которой мы отклонились. МАРК. - Твое предложение, Квинт, превосходно, - а я-то думал, что избавился от этого, - но перед тобой остаться в долгу не возможно. КВИНТ. - Начни же; ведь мы предоставляем в твое распоряжение весь этот день. МАРК. - "Музы с Юпитера песнь начинают". Так начал я свой перевод стихов Арата17. КВИНТ. - Почему ты об этом упоминаешь? МАРК. - Потому что и ныне мы должны начинать обсуждение с упоминания о Юпитере и о других бессмертных богах. КВИНТ. - Превосходно, брат мой! Так и подобает поступать. (IV, 8) МАРК. - Итак, прежде чем обратиться к отдельным законам рассмотрим снова смысл и сущность закона вообще, дабы нас, коль скоро мы должны все относить к закону, обмолвка порою не привела к ошибке [c.111] и дабы мы не истолковали ложно смысла того названия, которым нам придется определять права. КВИНТ. - Совершенно верно, клянусь Геркулесом! Это правильный путь изложения. МАРК. - Итак, мудрейшие люди, вижу я, полагали, что закон и не был придуман человеком, и не представляет собой какого-то постановления народов, но он - нечто извечное, правящее всем миром благодаря мудрости своих повелений и запретов. И вот, - говорили они, - этот первый и последний закон есть мысль божества, разумом своим ведающего всеми делами, принуждая или запрещая. Ввиду этого, закон, данный богами человеческому раду, был справедливо прославлен: ведь это - разум и мысль мудреца, способные и приказывать, и удерживать. (9) КВИНТ. - Этого положения ты касался уже не раз. Но прежде чем перейти к законам народов, разъясни нам, пожалуйста, смысл этого небесного закона, дабы волны привычки нас не увлекли и не принесли к приемам обыденной речи. МАРК. - Ведь мы, Квинт, научились еще в детстве положение: "Если зовут в суд, ..."18 - и другие в таком же роде называть законами. Но следует понять, что и это, и другие повеления и запреты народов не имеют силы призывать к честным поступкам и отвлекать от других, а сила эта не только древнее, чем народы и гражданские общины, но и ровесница божеству, ведающему и правящему небом и землей. (10) Ведь и божественного замысла не может быть без разума, и божественный разум не может не обладать этой силой в определении честных и дурных поступков. И именно потому, что нигде не было написано, что один человек должен противостоять на мосту всему войску врагов и приказать разрушить этот мост у себя в тылу, мы и должны признать, что знаменитый Гораций Коклит совершил свой великий подвиг по закону и велению мужества19; и если в царствование Луция Тарквиния в Риме не было писаного закона об оскорблении чести, то это вовсе не значит, что Секст Тарквиний не преступил извечного закона, учинив насилие над Лукрецией, дочерью Триципитина20. Ведь этот извечный закон был разумом, происшедшим из природы, побуждающим к честным делам и отвращающим от преступления, разумом, который начинает быть законом не только тогда, когда он уже записан, но уже и тогда, когда он возник. А возник он одновременно с божественной мыслью. Поэтому истинный и первый закон, способный приказывать и воспрещать, есть прямой разум всевышнего Юпитера21. (V, 11) КВИНТ. - Я с тобой согласен, брат мой, в том, что все правильное и истинное вечно, причем оно и не возникает, и не исчезает вместе с записями постановлений. МАРК. - Итак, если божественная мысль есть высший закон, то, когда человек обладает совершенным разумом, разум этот [проявляется] в мыслях [c.112] мудреца. Но те разнообразные законы, которые, применительно к обстоятельствам, были составлены для народов, называются законами скорее в виде уступки, чем потому, что это действительно так. В пользу того, что всякий закон, который можно по справедливости назвать законом, заслуживает хвалы, некоторые приводят следующие доказательства: твердо установлено, что законы были придуманы ради блага граждан, целостности государств и спокойной и счастливой жизни людей и что те люди, которые впервые приняли постановления такого рода, объявили народам, что напишут и предложат такие постановления, одобрив и приняв которые, народы будут жить в почете и счастье. И те постановления, которые были так составлены и приняты, они, по-видимому, и назвали законами. Из этого следует заключить, что те люди, которые составили для народов постановления пагубные и несправедливые, нарушив свои обещания и заявления, провели все что угодно, но только не законы, так что, истолковывая само название "закон" [lex], можно понять, что в нем содержится смысл и значение выбора [legere] справедливого и истинного начала. (12) Итак, по обыкновению тех философов22, я и спрашиваю тебя, Квинт: если гражданская община лишена какого-либо качества и именно по той причине, что она лишена его, ее следует не ставить ни во что, то надо ли причислять качество это к благам? КВИНТ. - Да, и притом к величайшим. МАРК. - А следует ли гражданскую общину, не имеющую закона, именно по этой причине не ставить ни во что? КВИНТ. - Бесспорно. МАРК. - Следовательно, закон непременно надо относить к числу величайших благ. КВИНТ. - Совершенно согласен с тобой. (13) МАРК. - А многие вредные, многие пагубные постановления народов? Ведь они заслуживают названия закона не больше, чем решения, с общего согласия принятые разбойниками. Нельзя же по справедливости назвать предписаниями врачей те смертоносные средства, которые, под видом спасительных, прописывают невежественные и неискушенные люди, а народ не должен называть законом любое, даже пагубное постановление, если народ таковое принял. Итак, закон есть решение, отличающее справедливое от несправедливого и выраженное в соответствии с древнейшим началом всего сущего - природой, с которой сообразуются человеческие законы, дурных людей карающие казнью и защищающие и оберегающие честных. (VI) КВИНТ. - Прекрасно понимаю это и, право, думаю, что ничего другого нельзя, не говорю уже - считать, нет, даже называть законом. (14) МАРК. - Значит, ты ни Тициевых, ни Апулеевых23 законов не считаешь законами? [c.113] КВИНТ. - Нет, даже и Ливиевых24. МАРК. - И правильно - тем более, что они в одно мгновение, одной строчкой постановления сената, были признаны недействительными25. Между тем закон, смысл которого я разъяснил, не может быть ни признан недействительным, ни быть отменен. КВИНТ. - И ты в таком случае, очевидно, предложишь законы, которые никогда не будут отменены? МАРК. - Конечно, если только они будут приняты вами обоими. Но и мне, думаю я, следует поступить по примеру Платона, ученейшего мужа и в то же время строжайшего из всех философов, который первым написал сочинение о государстве и другое - о законах, и, прежде чем прочитать самый закон, следует высказаться в пользу этого закона26. Точно так же, вижу я, поступили Залевк27 и Харонд28, когда они не из простого усердия и не ради развлечения, а ради пользы государства составляли законы для гражданских общин. Последовав их примеру, Платон, по-видимому, признал, что закону свойственно также и стремление кое в чем убеждать, а не ко всему принуждать силой и угрозами29. (15) КВИНТ. - Но как объяснить то, что Тимей30 вообще отрицает существование какого бы то ни было Залевка? МАРК. - На том, что он существовал, настаивает Феофраст, авторитет не меньший, во всяком случае, по моему мнению (а многие считают его большим); ведь Залевка помнят его сограждане, локряне, мои клиенты31. Но вопрос о его существовании не относится к делу; мы говорим о том, что сохранено преданием. (VII) Итак, пусть граждане будут с самого начала твердо убеждены в том, что над всем владычествуют и всем правят боги, что все совершается по их решению и воле, что они оказывают людям величайшие благодеяния и видят, каков каждый человек, что он делает, каковы его поступки, с какими мыслями, с каким благоговением чтит он обряды, и что они ведут счет и людям, исполняющим свой долг, и людям, не исполняющим его. (16) Умы, проникшиеся такими мыслями, конечно, не будут далеки от полезных и правильных решений. Да может ли быть что-либо более правильное, чем уверенность, что никто не должен быть заносчив, чтобы думать, что ему самому разум и мысль присущи, а небу и вселенной не присущи? Иными словами, чтобы думать, что тела, [охватить] которые едва может высшая [сила] разума, движутся, не будучи подчинены разуму? Как вообще можно признать человеком того, в ком не вызывают чувства благодарности ни порядок движения светил, ни чередование дня и ночи, ни смена времен года, ни земные плоды, произрастающие для нашего пропитания? И так как все обладающее разумом стоит выше всего того, что разума лишено, и так как, согласно божественному закону, ничто не может быть выше природы в целом, то следует признать, что природе присущ разум32. Кто, [c.114] однако, станет отрицать пользу таких мыслей, понимая, сколь многое скрепляется клятвой, сколь благодетельны обязательства, налагаемые союзными договорами, сколь многочисленны люди, которым страх перед божьей карой не дал совершить преступление, сколь священны узы, объединяющие граждан, когда бессмертные боги участвуют в делах людей как судьи или как свидетели? Вот тебе введение к закону; ведь так его называет Платон33. (17) КВИНТ. - Да, брат мой, и во введении этом меня очень радует, что ты пользуешься не такими примерами и высказываешь не такие мысли, какие высказывает он34. Ведь ничто в такой степени не отличается от высказываний Платона, как сказанное тобою ранее или именно это введение, касающееся богов. Мне кажется, ты подражаешь ему только в одном - в особенностях изложения. МАРК. - Пожалуй, хочу подражать. И право, кто может, вернее, кто когда-либо сможет ему подражать? Ведь передавать чужие мысли - дело очень легкое, что я и стал бы делать, если бы не хотел быть вполне самим собой. Ибо совсем не трудно говорить то же самое, передавая это почти теми же словами. КВИНТ. - Вполне с тобой согласен. Однако, как ты сам только что сказал, предпочитаю, чтобы ты был самим собой. Но теперь ознакомь нас, пожалуйста, со своими законами насчет религии. (18) МАРК. - Да, я вас ознакомлю с ними, как смогу, а так как ни предмет, ни особенности языка [отнюдь не] подходят для приятельской беседы, то я прочту вам "законы законов" полным голосом. КВИНТ. - То есть как? МАРК. - Ведь законы, Квинт, составлены в определенных выражениях, хотя и не таких старых, в каких написаны древние Двенадцать Таблиц и священные законы35, но все же - дабы они имели больший авторитет - в немного более старинных, чем те, в каких ведется наша беседа. Итак, этот способ изложения, в сочетании с краткостью, я и применю, если смогу. Законы будут приведены мною не полностью (ведь это было бы бесконечным), но будет изложена только их сущность и содержащаяся в них мысль. КВИНТ. - Это действительно необходимо. Итак, мы тебя слушаем. (VIII, 19) МАРК. - "К богам люди да обращаются чистыми, да проявляют они благочестие, да отказываются они от роскоши. Если кто-либо поступит иначе, его покарает само божество. Да не будет ни у кого особых богов: ни новых, ни чужеземных, кроме богов, признанных государством36; частным образом да чтут богов, по обычаю унаследованных от предков. В городах люди да устраивают святилища, в сельских местностях да сохраняют они священные рощи и обиталища ларов37. Да соблюдают они обычаи ветви рода и предков. Богов и тех, кто всегда считался небожителями38, да чтут, как и [c.115] тех, кого их заслуги перенесли ни небо, - Геркулеса, Либера, Эскулапия, Кастора, Поллукса, Квирина; да чтут они и те качества, за которые людям дается доступ на небо, - Ум, Доблесть, Благочестие, Верность, и да будут устроены святилища в ознаменование этих заслуг, и да не устраивают священнодействий для прославления пороков39. В дни празднеств да не будет ссор. Да проводят люди праздники, закончив работы, среди домочадцев. Поэтому да будет записано, что праздники по правилу должны приходиться на годовой круговорот40. И жрецы да приносят всенародно в жертву зерна определенных злаков и притом во время жертвоприношений в определенные дни. (20) Равным образом да сохраняют они для других дней обилие молока и молодняка и да ведут они счет во избежание утрат. Течение года да определяют жрецы и да знают они наперед, какая жертва требуется и будет угодна тому или иному божеству. И да будут у разных божеств жрецы разные: у всех богов - понтифики, у отдельных богов - фламины. И да поддерживают девы-весталки в Городе вечный огонь на очаге государства41. А дабы все это и в частной жизни, и от имени государства совершалось по правилам и обычаям, несведущие да обучаются у государственных жрецов. Жрецы эти да будут трех родов: одни должны ведать священнодействиями и жертвоприношениями, другие - истолковывать таинственные речения предсказателей и ясновидцев, признанных сенатом и народом, а государственные авгуры, истолкователи волн Юпитера Всеблагого Величайшего, на основании знамений и авспиций да узнают грядущее42. (21) Да хранят они чистоту учений, да производят авгурацию жрецов, авгурацию виноградников и молодых побегов на благо народу; тем, кто будет ведать делами войны и делами народа, да возвещают они об авспициях, а те да повинуются им. И да видят они наперед гнев богов, руководствуются знамениями, сдерживают молнии в определенных участках неба и хранят Город, поля и "храмы" свободными и освященными43. И все то, что авгур объявит неправильным, запретным, порочным, зловещим, да не будет выполнено и свершено; кто ослушается, да ответит головой44. (IX) Послами для заключения мирных договоров, для обсуждения дел войны и перемирия да будут фециалы; карателями да не будут они, да выносят они решения насчет войны45. Знамения и чудеса - если сенат повелит - да передаются на рассмотрение этрусским гаруспикам. Этрурия да обучает первенствующих людей этой науке. Тех богов, которых гаруспики повелят умилостивить, да умилостивят; да очищают они места падения молний46. Женщины да не совершают ночных жертвоприношений, кроме тех, которые, по обычаю, совершаются за народ47, и да не приобщают они [c.116] никого ни к одному священнодействию, кроме греческого, по обычаю обращенного к Церере48. (22) Содеянное кощунство, которое нельзя будет искупить, да останется неискупленным; то, которое можно будет искупить, да искупят жрецы государства. Во время общественных игр... [да умилостивляют богов в цирке]; что же касается празднеств, на которых нет состязаний на колесницах и телесных упражнений, то ликование народа пусть умеряют пением и игрой на лирах и флейтах и пусть сочетается она с почестями, оказываемыми богам49. Из обычаев предков да соблюдаются все наилучшие. Кроме слуг Идейской Матери50, никто да не собирает денег - и то лишь в установленные дни. Кто украдет или похитит предмет священный или доверенный священной охране, да будет "паррицидой"51. За клятвопреступление да будет божьей карой смерть, человеческой карой - позор52. За инцест понтифики да карают высшей казнью53. Да не дерзает нечестивый, умилостивлять дарами гнев богов. Обеты да выполняются тщательно. За нарушение права да будет кара. Да не совершает никто консекрации поля54. В консекрации золота, серебра и слоновой кости да соблюдается мера. Священнодействия от имени частных лиц да остаются постоянными. Права богов манов55 да будут священны, умершие да причисляются к богам. Расходы на почитание их памяти и оплакивание да будут ограниченными". (X, 23) АТТИК. - Ты ясно изложил нам содержание великого закона и притом так сжато56! Но, по моему мнению, эти установления насчет религии мало отличаются от законов Нумы и от наших обычаев. МАРК. - Но так как в книгах "О государстве" Публий Африканский убеждает нас в том, что из всех государств наше было в древности наилучшим, то не сочтешь ли ты необходимым издать законы, соответствующие наилучшему государственному устройству? АТТИК. - Да, мое мнение именно таково. МАРК. - Итак, я вам сообщу о законах, способных сохранить это наилучшее государственное устройство, и если я сегодня, быть может, предложу какие-нибудь законы, которых в нашем государстве нет и не было, то они все же будут, можно сказать, соответствовать обычаям наших предков, тогда имевшим силу закона. (24) АТТИК. - Так представь нам, пожалуйста, доводы в пользу своего закона, дабы я мог сказать: "Как ты предлагаешь"57. МАРК. - И ты говоришь это, Аттик! Ты не скажешь иначе? [c.117] АТТИК. - Во всяком случае, ни за что важное не буду голосовать иначе; в мелочах я, если захочешь, тебе уступлю. КВИНТ. - И я такого же мнения. МАРК. - Но смотрите, как бы мое изложение не затянулось. АТТИК. - Тем лучше! Чем другим могли бы мы заняться? МАРК. - Закон велит, чтобы люди "обращались к богам чистыми", видимо, чистыми духом, в котором сосредоточено все58. Закон не отвергает и чистоты тела, но следует понять одно: так как дух во многих отношениях преобладает над телом, а тело свое люди и без того стараются держать в чистоте, то гораздо важнее сохранять чистоту души. Ибо осквернение тела проходит либо от окропления водой, либо по прошествии нескольких дней59; что же касается духовного падения, то оно не может ни исчезнуть с течением времени, ни быть смыто никакими реками. (25) Что касается веления закона "проявлять благочестие, отказываться от роскоши", то оно значит, что божеству угодна добропорядочность, а затрат надо избегать. И в самом деле? Желая, чтобы даже среди людей бедность была равноценна богатству, станем ли мы преграждать ей доступ к богам, связав совершение священнодействий с затратами60? Тем более, что самому божеству будет самым неугодным, если путь для его умилостивления и почитания не будет открыт для всех. А то, что будет карать не судья, а само божество, по-видимому, укрепляет религию страхом перед немедленным наказанием. Иметь "особых богов" или же почитать "новых и чужеземных" значит вносить в религию путаницу и неизвестные нам священнодействия. (26) Что же касается богов, "унаследованных нами от предков", то им следует поклоняться, раз этот закон соблюдали сами предки. Я полагаю, что в городах должны быть святилища, и не согласен с мнением персидских магов, по чьему настоянию Ксеркс, говорят, предал огню храмы Греции, так как, по мнению магов, в стенах этих храмов находились боги, перед которыми все должно быть открыто и свободно для доступа и чьи храмы и жилище представляет собой вся вселенная. (XI) Греки и наши предки рассудили лучше: желая укрепить веру в богов, они признали, что боги обитают в тех же городах, где и мы. Такое верование приносит благочестие, полезное государствам, - если только справедливо высказывание Пифагора61, ученейшего мужа, что "благочестие и религиозное чувство сильнее всего охватывают нашу душу тогда, когда мы участвуем в обрядах в честь богов", и если справедливо то, что сказал Фалес, величайший из семи мудрецов62: "Люди должны думать, что все, находящееся у них перед глазами, полно богов". Ведь люди становятся более чистыми душой, как бы находясь в храмах, и глубоко религиозными63. Ибо перед нашими взорами (не только в наших умах), так сказать, благодаря вере появляется изображение богов. (27) Такое же значение имеют и [c.118] священные рощи в сельских местностях, и нельзя отвергать почитания ларов, завещанного предками как владельцам земли, так и домочадцам, и обрядов, совершающихся на глазах у жителей имения и усадьбы. Далее - "соблюдать обычаи ветви рода и предков" означает (так как древние были весьма близки к богам) соблюдать правила религии, как бы переданной нам богами. А то обстоятельство, что закон велит чтить обоготворенных людей, как Геркулес и другие, свидетельствует о том, что души всех людей бессмертны, а души храбрых и доблестных божественны64. (28) Хорошо, что человеческие качества, как Ум, Благочестие, Доблесть, Верность, обожествляются и что каждому из них в Риме государством сооружены храмы, так что люди, обладающие этими качествами (а ими обладают все честные люди), полагают, что сами боги пребывают в их душах. Но дурно, что в Афинах после того, как преступление, совершенное по отношению к Килону65, было искуплено, по совету критянина Эпименида был сооружен храм Оскорбления и Дерзости. Ибо надлежит обожествлять доблести, а не пороки. И древний алтарь Горячки на Палатине, как и алтарь Злой Судьбы на Эсквилине и все ненавистное в этом же роде должно быть удалено. А если надо придумывать имена, то лучше выбрать имя Вики Поты [оно происходит от слов "побеждать" и "овладевать"] и Статы [останавливающей отступающие войска], прозвания Статора и Непобедимого Юпитера и названия желательных качеств - Здоровья, Чести, Благоденствия, Победы66, так как ожидание всего хорошего укрепляет дух; ведь Калатин67 с полным к тому основанием обожествил Надежду. Что касается Фортуны, то пусть это будет либо Фортуна Нынешнего дня (ибо она обладает силой во все дни), либо Оглядывающаяся назад, дабы оказать помощь, либо Судьба, более выражающая случайность, либо Перворожденная, спутница наша со времени рождения на свет68, ...[Лакуна] (XII, 29) Когда ведется счет дням нерабочим и праздничным, для свободных людей это означает перерыв тяжб и споров69, а для рабов - трудов и непосильной работы70; при составлении календаря следует считаться с окончанием земледельческих работ. Что касается времени, когда, как сказано в законе, должны приноситься в жертву первые произведения земли и молодой скот, то следует тщательно совершать интеркалацию; это было разумно введено Нумой71, но пришло в беспорядок из-за нерадивости позднейших понтификов. Далее, в постановлениях понтификов и гаруспиков нельзя изменять ничего из того, что касается жертв, подлежащих закланию тому или иному божеству: кому требуется взрослое животное, кому сосунки, кому самцы, кому самки72. Многие жрецы всех божеств и особые жрецы отдельных божеств старательно дают ответы по вопросам права и творят обряды. И так как Веста [c.119] как бы взяла под свою защиту очаг Города (ввиду этого она и получила греческое имя, которое мы почти сохранили как греческое, без перевода73), то да служат ей шесть девушек74, чтобы им было легче бодрствовать, поддерживая огонь, и дабы женщины на их примере понимали, что женское естество может переносить полное целомудрие. (30) Дальнейшее относится не только к религии, но и к устройству общины, и без жрецов, от имени государства ведающих священнодействиями, некому будет руководить религиозными обрядами частных лиц75. Ведь на том, что народ всегда нуждается в мудрости и авторитете оптиматов76, государство и зиждется. При составлении списка жрецов не пропущен ни один из установленных видов служения богам77. Ибо умилостивлять богов поручено одним жрецам, дабы они ведали торжественными священнодействиями, другим - истолковывать слова прорицателей и притом не многих, чтобы их обязанности были определенными и чтобы лицо, не принадлежащее к их коллегии, не могло знать того что было признано государством. (31) Но величайшее и важнейшее в государстве право, соединенное с авторитетом, принадлежит авгурам. И я держусь такого мнения не потому, что сам я - авгур78, но так как необходимо, чтобы о нас так думали. И в самом деле, существует ли большее право (если мы разбираем вопрос о праве), чем возможность отменять собрания и сходки, когда они назначены носителями высшего империя и высшей власти, и распускать их, когда они уже состоялись? Что-либо более важное, чем возможность прекращать уже начатое обсуждение, если хотя бы один авгур произнесет: "В другой день!"79 Что-либо более величественное, чем право постановить, чтобы консулы отказались от своей магистратуры? Что-либо более священное, чем право разрешить обратиться с речью к народу или к плебсу80 или отказать в этом позволении? Далее, а возможность отменить закон, если он был проведен не по праву, как это было с Тициевым законом в силу постановления коллегии, с Ливиевыми законами по решению консула и авгура Филиппа81? А то обстоятельство, что ни одна мера, принятая магистратами в Городе или же в походах, ни у кого не может найти одобрение без согласия авгуров? (XIII, 32) АТТИК. - Продолжай; я уже вижу и признаю, что права, о которых ты говоришь, велики. Но в вашей коллегии существует важное разногласие между выдающимися авгурами Марцеллом и Аппием82 (ведь я ознакомился с их книгами): один из них находит, что авспиции учреждены ради пользы государства; другому кажется, что в вашем ведении находится еще и дивинация83. Я хотел бы знать твое мнение об этом. МАРК. - Мое мнение? Я думаю, что дивинация, которую греки называют мантикой, действительно существует и что та часть ее, которая касается полета птиц и других знамений, подлежит нашему ведению. Ведь если мы допускаем, что боги существуют, что их мысль правит вселенной, [c.120] что они пекутся о людях и могут являть нам знамения, касающиеся грядущих событий, то я не вижу оснований отвергать дивинацию. (33) То, о чем я говорил, соответствует действительности, а из этого неизбежно следует то, чего мы хотим. И в самом деле, и наше государство, и все царства, и все народы, и все племена знают множество примеров того, что многие события произошли в полном, в изумительном соответствии с предсказаниями авгуров. Ведь ни Полийд, ни Меламп, ни Мопс, ни Амфиарай, ни Калхант, ни Гелен84 не прославились бы в такой мере, и столько народов, как фригийцы, ликаоняне, киликийцы, а особенно писидяне не сохранили бы этого искусства вплоть до нашего времени, если бы древность не доказала, что все это справедливо. Да и наш Ромул не заложил бы города, совершив аиспиции85, и имя Аттия Навия86 не было бы окружено славой так долго, если бы все они не сообщили многих изумительных истин. Но это учение и искусство авгуров, несомненно, теперь уже исчезло и ввиду своей древности, и ввиду небрежения к нему. Поэтому я и не согласен ни с мнением того, кто заявляет, что этого знания вообще никогда не было в нашей коллегии, ни с мнением того, кто полагает, что оно существует и ныне. Во времена наших предков учение это, мне кажется, имело двоякое значение: иногда к нему прибегали в связи с теми или иными событиями в государстве, но чаше всего при принятии решений87. (34) АТТИК. - Я, клянусь Геркулесом, так и думаю и согласен именно с твоим объяснением; но продолжай. (XIV) МАРК. - Я продолжу и, если смогу, буду краток. Следует вопрос о праве войны88. Мы установили законом, что тогда, когда войну начинают, когда ее ведут и когда ее прекращают, наибольшее значение должны иметь право и верность своему слову, и что должны быть истолкователи этого права и верности, назначенные государством89. Что касается правил, принятых у гаруспиков90, искупительных обрядов и жертвоприношений для предотвращения несчастий, то в самом законе, думается мне, об этом сказано вполне ясно. АТТИК. - Согласен с тобой, так как все это рассуждение относится к религии. МАРК. - Но насчет дальнейшего я спрашиваю себя, Тит, согласишься ли с этим ты или отвергну это я. АТТИК. - В чем же дело? (35) МАРК. - Речь идет о ночных священнодействиях женщин. АТТИК. - Да я согласен с тобой - тем более, что в самом законе есть оговорка насчет торжественного жертвоприношения от имени государства91. МАРК. - Что же, в таком случае. станет с Иакхом и вашими Евмолпидами92, и со священными мистериями, если мы упраздним ночные священнодействия? Ведь мы издаем законы не для одного только римского народа но и для всех народов, честных и стойких духом. [c.121] (36) АТТИК. - Ты, мне думается, сделаешь оговорку насчет тех мистерий, к которым мы сами приобщились. МАРК. - Да, я сделаю оговорку. Ибо, если твои любимые Афины, по моему мнению, создали многое исключительное и божественное и сделали это достоянием человека, то самое лучшее - те мистерии, благодаря которым мы, дикие и жестокие люди, были перевоспитаны в духе человечности и мягкости, были допущены, как говорится, к таинствам и поистине познали основы жизни и научились не только жить с радостью, но и умирать с надеждой на лучшее93. Но о том, что мне не нравится в ночных священнодействиях, сообщают комические поэты94. Будь такая вольность допущена в Риме, чего бы только не натворил тот, кто с заранее обдуманным намерением внес разврат в священнодействие, во время которого божественный закон не велит даже бросать нескромные взгляды95. АТТИК. - Ну, вот ты и предлагай свой закон в Риме, но у нас не отнимай наших. (XV, 37) МАРК. - Итак, возвращаюсь к нашим законам. Ими, конечно, строжайше определено, что яркий свет должен на глазах у множества людей оберегать доброе имя женщин и что приобщение к таинствам Цереры должно совершаться по тому же обряду, по какому приобщения совершаются в Риме96. О суровости наших предков свидетельствует старое постановление сената о вакханалиях, произведенное консулами расследование с применением вооруженной силы и наказание, наложенное ими на виновных97. К тому же (дабы мы не показались, пожалуй, не в меру суровыми) в сердце Греции Диагонд из Фив упразднил все ночные священнодействия своим законом, изданным без ограничения срока действия. Что касается новых божеств и ночных бдений для поклонения им, то Аристофан, остроумнейший поэт древней комедии, в своих насмешках над ними доходит до того, что Сабазий и некоторые другие иноземные божества у него, после осуждения в суде, изгоняются из гражданской общины98. Однако, если человек совершил проступок по неразумию своему и его сознательно искупил, то государственный жрец должен избавить его от страха кары, но дерзость и внесение дурных страстей в религиозные обряды должен осудить и признать нечестивыми. (38) Что касается общественных игр, которые делятся на игры в театре и игры в цирке, то состязания в беге, кулачном бою и борьбе и на беговых колесницах с запряженными в них конями надо устраивать в цирке99, до полной победы. Театр же пусть будет предназначен для пения и для игры на лирах и флейтах100, но только с соблюдением меры, как предписано законом. Ибо я согласен с Платоном в том, что ничто не действует с такой легкостью на нежные и нестойкие умы, как разнообразные звуки музыки, и даже трудно сказать, как велика их власть и в хорошую, и в дурную сторону. Ведь музыка и пробуждает бездеятельных, и успокаивает возбужденных [c.122] людей, и то приносит умиротворение, то придает мужество101. В Греции многие гражданские общины считали нужным сохранять древний размер напевов102; их нравы, ставшие изнеженными, изменились одновременно с напевами: либо нравы испортились из-за соблазнительной сладости напевов, как полагают некоторые, либо, когда строгость нравов пала вследствие иных пороков, в ушах и в изменившихся умах людей оказалось место также и для этой переменыl03. (39) Вот почему мудрейший и ученейший муж Греции так сильно боится этой порчи. По его мнению, нельзя изменить законы музыки без одновременного изменения законов государства104. Но я думаю, что этого не следовало так сильно бояться, но и нельзя этим совсем пренебрегать. Известно одно: напевы, бывало, полные приятной строгости благодаря размерам Ливия105 и Невия106, теперь сводятся к завываниям, причем исполнители вывертывают шею и выкатывают глаза при переходе из одного размера в другой. Древняя Греция некогда за это строго карала, уже заранее предвидя, что пагуба эта, постепенно проникая в умы граждан и порождая в них дурные стремления и дурные учения, неожиданно вызовет падение целых государств, - если верно, что суровый Лакедемон велел срезать с лиры Тимофея струны сверх положенных семи107. (XVI, 40) Затем, закон предписывает соблюдать наилучшие из обрядов предков. Когда афиняне стали спрашивать Аполлона Пифийского, каких именно обрядов им следует придерживаться, был объявлен оракул: "Тех, какие соответствуют обычаям предков". Когда афиняне явились снова, сказали, что обычаи предков часто изменялись, и спросили, какому же из разных обычаев им следовать, оракул ответил: "Наилучшему" Это, конечно, так и есть: древнейшим и наиболее близким божеству надо считать то, что лучше всего. Сбор денег мы упразднили, сделав исключение для сбора для Идейской Матери, производимого в течение нескольких дней108; ибо такие сборы наполняют умы людей суеверием и опустошают их дома. Святотатец подлежит каре и не только тот, кто унесет священный предмет, но также и тот, кто похитит что-либо доверенное священной охране109. (41) Такой обычай и поныне существует во многих храмах, и в древности Александр, говорят, положил деньги в святилище близ Сол, в Киликии, а афинянин Клисфен, выдающийся гражданин, опасаясь за свое положение, доверил Юноне Самосской приданое своих дочерей110. Что касается клятвопреступления и инцеста, то здесь, во всяком случае, обсуждать эти вопросы не следует111. Да не дерзают нечестивцы умилостивлять богов дарами; пусть они выслушают слова Платона, не допускающего сомнений в том, каково в этом случае будет решение божества; ведь от подлого человека не согласится принять дар ни один честный муж112. [c.123] О тщательности при исполнении обетов достаточно сказано в законе, и обет заключает в себе спонсию113, которой мы обязуемся перед божеством. Что касается кары за оскорбление религии, то против нее законного возражения быть не может. Но зачем мне здесь для примера называть таких преступников, когда в трагедиях их множество? Я лучше обращусь к примерам, которые у нас перед глазами. Хотя такое упоминание, пожалуй, может выйти за пределы судеб человеческих, все же, раз я говорю в вашем присутствии, я не умолчу ни о чем и хотел бы, чтобы то, что я скажу, лучше бессмертным богам было угодно, чем оскорбительно людям. (XVII, 42) Когда вследствие преступления дурных граждан, после моего отъезда114, права религии были осквернены, то были оскорблены мои домашние лары, в их жилище был сооружен храм Своеволия, и из святилищ был прогнан тот, кто их спас. Остановите на мгновение свое внимание - ведь называть имена не к чему - на том, каковы были дальнейшие события. Меня, который не допустил, чтобы нечестивцы, разграбив и уничтожив все мое достояние, надругались над Охранительницей Города115, и потому перенес ее из своего дома в дом ее отца, сенат, Италия, более того - все народы признали спасшим отечество. Могло ли выпасть на долю человека что-либо более славное? А из тех, чьим преступлением тогда были растоптаны и уничтожены религиозные запреты, одни повержены, разбитые и рассеянные, а те из них, которые были зачинщиками этих преступлении и во всяческих кощунствах превзошли кого бы то ни было, я уже не говорю - испытали мучения и позор при жизни; нет, даже были лишены погребения и установленных похоронных обрядов116. (43) КВИНТ. - Я хорошо это знаю, брат мой, и испытываю должное чувство благодарности богам. Но очень часто, как мы видим, дело принимает совершенно иной оборот. МАРК. - Мы с тобой, Квинт, неправильно судим о том, в чем состоит божья кара; суждения черни вводят нас в заблуждение и мы не познаем истины. Мы измеряем несчастья людей смертью, или телесной болью, или душевной скорбью, или осуждением по суду; это - признаю я - есть удел человека и постигло многих честных мужей. Но кара за преступление грозна и, помимо своих последствий, сама по себе наиболее тяжела. Мы видели людей, которые, если бы не возненавидели отечества, никогда бы не стали и нашими недругами; мы видели их то горящими страстью, то охваченными страхом, то страдавшими от угрызений совести, то напуганными, что бы они ни делали, то, наоборот, презирающими религиозные запреты; путем подкупа они сломили правосудие человеческое, но не божье117. (44) Но теперь я остановлюсь и не буду продолжать - тем более, что я добился для них большего числа наказаний, чем то, какого я желал. Я только укажу, что божья кара за преступления двоякая; она заключается и в душевных мучениях при жизни, и в позоре после смерти, так что гибель [c.124] преступников одобряется приговором живых и испытываемой ими радостью118. (XVIII, 45) В том, что поля не должны подвергаться консекрации119, я вполне согласен с Платоном, который (если только я смогу перевести) говорит приблизительно так: "Итак, земля, подобно очагу, есть священное жилище всех богов. Поэтому никто не должен посвящать ее вторично. В городах золото и серебро - и у частных лиц, и в храмах - порождают зависть. Также и слоновая кость, извлеченная из бездыханного тела, не представляет собой достаточно чистого дара для божества. Далее, медь и железо - орудия войны, а не принадлежность храма. Но деревянный предмет (из цельного куска дерева) посвящать можно, если кто-нибудь захочет, также и каменный - в святилищах, доступных всем, - и тканый предмет, если он потребовал работы женщины продолжительностью не более месяца. Белый цвет особенно угоден божеству - как вообще, так особенно в тканях; ничего окрашенного не требуется, разве только для воинских знамен. Но самые угодные божеству приношения - птицы и изображения, исполненные одним живописцем в течение одного дня. И да будут остальные дары подобными этому"120. Вот каково мнение Платона. Но я не ограничиваю прочего так строго, считаясь либо с богатством людей, либо с удобствами, связанными с временами года. Земледелие, подозреваю я, ухудшится, если к использованию земли и к ее обработке плугом присоединится какое-нибудь суеверие121. АТТИК. - Это мне ясно. Теперь остается рассмотреть вопрос о преемственности священнодействий и о праве Манов122. MAРК. - Что за изумительная память у тебя, Помпоний! А я упустил это из виду. (46) АТТИК. - Охотно верю, но я об этом помню и жду рассмотрения этих вопросов тем более, что они относятся и к понтификальному, и к гражданскому праву. МАРК. - Да, и ученейшие люди дали много ответов и многое написали обо всем этом, и я на протяжении всей нашей беседы, к какому бы роду законов наше обсуждение меня ни привело, насколько смогу, рассмотрю все, что относится к нашему гражданскому праву; но рассмотрю это так, чтобы было известно отправное положение, из которого выводится та или иная часть права, - дабы не было трудно любому человеку (лишь бы он мог руководствоваться своим умом), независимо от того, каковы будут возникшее новое судебное дело или новый поставленный ему вопрос, придерживаться их правовой стороны, когда известно, из какого начала следует исходить. (XIX, 47) Однако законоведы либо ради того, чтобы вводить людей в заблуждение, дабы казалось, что они знают больше и решают более трудные вопросы, либо (и это более вероятно) ввиду своего неумения учить (ведь искусство не только в том, чтобы знать самому, но и в том, чтобы [c.125] уметь научить других) часто делят содержание одного вопроса на бесчисленное множество частей. Например, Сцеволы, бывшие оба понтификами и в то же время опытнейшими законоведами123, очень широко понимают область, которой мы занимаемся. "Я, - говорил нам сын Публия, - часто слыхал от отца, что хорошим понтификом может быть только человек, знакомый с гражданским правом". С гражданским правом в целом? К чему это? Что за дело понтифику до права "общих стен", или до права пользоваться водой, или до любых вопросов, кроме тех, которые связаны с религией124?А последних совсем немного. Это, я думаю, вопросы о священнодействиях, об обетах, о праздничных днях, о гробницах125 и так далее. Почему же мы придаем именно этому такое большое значение, между тем как все остальное имеет лишь очень малое? Насчет священнодействий (а это более обширный вопрос) вот единственное решение: их всегда надо сохранять и передавать из одной ветви рода в другую и, как я изложил в законе, "священнодействия должны быть постоянными". (48) Но впоследствии решением понтификов было установлено, что священнодействия, дабы со смертью главы той или иной ветви рода память о них не уничтожалась, должны переходить к тем, кому после его смерти достанется имущество126. С установлением одного этого положения, достаточного для нашего ознакомления с правилами, возникает неисчислимое множество случаев, которыми полны книги законоведов. Ибо спрашивается, на кого переходит обязанность совершать священнодействия. Положение наследников законнейшее; ибо нет человека, который мог бы лучше занять место того, кто ушел из жизни. Затем следуют те, кто с его смертью или по завещанию должен получить столько же, сколько получают все наследники вместе127; и это в порядке вещей, так как соответствует установленному правилу. В третью очередь, если наследника не оказывается, - тот, кто на основании давности владения128 получил наибольшую часть имущества умершего. В четвертую очередь - если никто не принял имущества - тот из заимодавцев умершего, который хранит наибольшую часть его имущества. (49) Последним - то лицо, которое, будучи должником умершего, денег никому не уплатило; поэтому оно должно считаться как бы получившим это имущество. (XX) Вот чему мы научились у Сцеволы. Древние законоведы определили иные порядки. Ибо они учили так: люди трояким образом могут принять на себя обязательство совершать священнодействия: либо по наследству, либо при получении большей части имущества129, либо (если большая часть имущества объявлена легатом) если кто-нибудь получит какую-либо часть его130. (50) Но будем следовать указаниям понтифика. И вот, как видите, все определения вытекают из одного того, что понтифики требуют, чтобы с имуществом были связаны священнодействия и чтобы на этих же лиц возлагались и траурные обряды и церемонии. Более того, Сцеволы выставляют также и следующее требование: когда [c.126] происходит раздел имущества - если в завещании указана "вычтенная часть"131 - и когда данные лица получили меньше, чем остается всем наследникам, то эти лица совершать священнодействия не обязаны. В случае дарения Сцеволы истолковывают это иначе: то, что глава ветви рода одобрил при дарении лицом, находящимся под его властью, действительно; то, что было сделано без его ведома, - если он этого не одобряет, - не действительноl32. (51) Из этих предпосылок возникают многие мелкие вопросы; кто не понимает их, тот, обратившись к их источнику, сам легко в них разберется. Например, если кто-либо примет имущество поменьше, дабы не обязываться совершать священнодействия, а впоследствии кто-нибудь из его наследников взыщет в свою пользу то, от чего лицо, чей он наследник, отказалось, и если имущество это, вместе с упомянутым поступлением, окажется не меньше имущества, оставленного всем наследникам, то тот, кто получит это имущество, тем самым один, без сонаследников, обяжется совершать священнодействия133. Более того, Сцеволы предусматривают, что лицо, которому в виде легата оставлено больше, чем дозволено получать без принятия религиозных обязательств, должно "при посредстве меди и весов" освободить наследников от обязательств по завещанию, так как в этом случае имущество это оказывается отделенным от наследства, как если бы оно вообще не было завещано в виде легата134. (XXI, 52) По этому и по многим другим поводам я и спрашиваю вас, Сцеволы, верховные понтифики и, по моему разумению, мудрейшие люди: какие у вас основания приобщать к праву понтификальному право гражданское135? Ведь учением о гражданском праве вы в какой-то мере упраздняете понтификальное. Ибо священнодействия связаны с имуществом в силу определения понтификов, а не по закону. Поэтому, если бы вы были только понтификами, у вас оставался бы авторитет понтификов; но так как вы в то же время величайшие знатоки гражданского права, то вы, используя эту отрасль знания, издеваетесь над той. Верховные понтифики Публий Сцевола и Тиберий Корунканий136, как и другие, определили, что те лица, которые получают столько же, сколько все другие наследники, должны брать на себя обязательство совершать священнодействия. (53) Вот вам понтификальное право. Что прибавилось к нему из гражданского права? Глава о разделе имущества составлена с оговоркой - следует вычитать сто сестерциев; был придуман способ освобождать имущество от тягот в виде священнодействий. Ну, а если завещатель не пожелал внести эту оговорку? И вот, законовед, в данном случае Сам Муций (в то же время и понтифик), советует данному лицу принять имущество меньшее, чем то, какое остается всем наследникам. Старые законоведы говорили, что, какое бы имущество ни было принято, обязательства совершать священнодействия налагаются на принявшего; теперь это лицо от них освобождается. Но вот что не имеет [c.127] отношения к понтификальному праву и проистекает прямо из гражданского права: наследника надо при посредстве меди и весов освобождать от обязательств по завещанию, и дело должно решаться так же, как если бы это имущество не было завещано как легат, если лицо, в чью пользу легат отказан, обусловило, что имущество, оставленное ему по завещанию, то есть деньги, причитается ему в силу стипуляции137 и не [выплачены ему по завещанию.] (54) [Перехожу к правам Манов138, мудрейше установленным и строжайше соблюдавшимся нашими предками; они повелели приносить умершим жертвы в феврале месяце, который тогда был последним месяцем в году. Как пишет Сисенна, Децим Брут139, однако, совершал эти жертвоприношения в декабре. Что Брут этим самым, как я выяснил, отступил от обычая предков (ибо я вижу, что Сисенна не знает причины, почему Брут не соблюдал этого древнего завета), итак, что Брут дерзостно презрел завет наших предков, мне казалось невероятным;] ведь это был, несомненно, ученый человек, и его близким другом был Акций140; но если древние считали последним месяцем года февраль, то Брут, по-видимому, считал им декабрь. Он полагал, что принесение величайшей жертвы умершим родным есть исполнение религиозного долга141. (XXII, 55) Наконец, места погребения почитаются столь глубоко, что похоронить человека вне мест его родовых священнодействий, говорят, не дозволяет божеский закон, и во времена наших предков Авл Торкват142 вынес такое решение насчет Попиллиева рода. И если бы наши предки не повелели причислять к богам тех, кто ушел из нашей жизни, то праздниками назывались бы не "деникальные" дни (их название произошло от слова nех [смерть], так как они посвящены умершим143), а дни отдыха, посвященные другим небожителям. И вот, наши предки постановили совершать эти обряды в такие дни, чтобы они не совпадали ни с частными, ни с общественными праздниками. Наше понтификальное право в целом - так, как оно составлено, - свидетельствует о глубоком религиозном чувстве и об уважении к обрядам. При этом мы не должны устанавливать, когда именно оканчивается траур семьи, которую посетила смерть, каковы особенности жертвоприношения, когда Лару закалывают баранов, каким образом отрезанную кость покрывают слоем земли, каковы права, возникающие после заклания свиньи144, с какого времени место погребения начинает считаться "гробницей" и подпадает под религиозный запрет. (56) Мне лично кажется, что самым древним видом погребения был тот, каким у Ксенофонта пользуется Кир: тело возвращают земле, помещают и кладут его, как бы обволакивая покровом матери145. По такому же обряду, как мы узнали, в могиле, расположенной невдалеке от алтаря Родника146, был погребен наш царь Нума, а Корнелиев род, как известно, вплоть до наших дней прибегает к этому виду захоронения. После своей победы [c.128] Сулла повелел рассеять погребенные у реки Анио останки Гая Мария, движимый ненавистью, более жестокой, чем та, какую ему следовало бы питать, будь он мудр в такой же степени, в какой он был неистов. (57) Пожалуй, из страха, что это может случиться также и с его останками, Сулла, первый из патрициев Корнелиев, пожелал, чтобы его тело было, после его смерти. сожжено на огне. Ведь Энний пишет о Публии Африканском: "Здесь лежит он"147. Это верно, так как "лежащими" называют тех, кто был погребен. Но о "гробнице" говорят только после того, как совершены все установленные обряды и в жертву принесен боров. И то, что теперь совершают при всяких похоронах, дабы тело считалось "преданным земле", тогда относилось только к тем, чьи тела покрывала брошенная на них земля. И такой обычай подтверждается понтификальным правом. Ибо, пока кости не засыпаны землей, место, где было сожжено тело, еще не находится под религиозным запретом; когда же останки засыпаны комьями земли, то они считаются преданными земле, место называется гробницей, и только тогда на него распространяются многие религиозные права. Поэтому семью того, кто был убит на корабле и затем брошен в море, Публий Муций признал "чистой", так как кость такого человека не лежит на земле, но обязал наследника принести в жертву свинью: он должен соблюдать трехдневный траур и в искупление заклать свинью-самку. Если человек умер в море, находясь в плавании, то обязанности те же, но без искупительной жертвы и дней траура. (XXIII, 58) АТТИК. - Теперь я знаю, что говорится в понтификальном праве, но хотел бы знать, что говорится в законах. МАРК. - Очень немногое, Тит, и, думается мне, хорошо известное вам. Но все это относится не столько к религии, сколько к правовому положению гробниц. "Умершего, - говорит закон Двенадцати Таблиц, - в Городе нельзя ни хоронить, ни сжигать". Я полагаю - хотя бы уже ввиду опасности пожара. А то, что закон добавляет "ни сжигать", указывает на то, что "хоронят" того, чье тело предают земле, а не того, чье тело сжигают. АТТИК. - А почему же после издания законов Двенадцати Таблиц прославленные мужи все же были погребены в Городе? МАРК. - Я думаю, Тит, это были либо люди, которым, еще до издания этого закона, этот почет был оказан за их доблесть, - Попликола148, Туберт149, причем это преимущество было по праву сохранено за их потомками, либо такие, как Гай Фабриций150, которые этого были удостоены, за свою доблесть будучи освобождены от действия законов. Но если закон запрещает хоронить в Городе, то и коллегия понтификов постановила, что на участке земли, принадлежащем государству, устраивать гробницу нельзя. Вы знаете храм Чести, находящийся за Коллинскими воротами. По преданию, на этом месте когда-то стоял алтарь; около него нашли дощечку с надписью "Честь"; это послужило поводом для дедикации151 этого храма. [c.129] Но так как здесь было много гробниц, то они были сравнены с землей; ибо коллегия установила, что участок земли, принадлежащий государству, не может подпадать под действие частных религиозных запретов. (59) Другие предписания Двенадцати Таблиц, ограничивающие расходы на погребение и оплакивание умершего, в общем перенесены в них из законов Солона. "Сверх этого, - говорится там, - ничего не делать". "Костра не выравнивать топором"152. Продолжение вы знаете; ведь мы в детстве заучивали законы Двенадцати Таблиц как обязательную песнь; ныне никто не заучивает их. И вот, ограничив расходы изготовлением трех головных покрывал и пурпурной туники и платой десятерым флейтистам, закон упраздняет неумеренное оплакивание: "Во время похорон женщины не должны ни царапать себе щек, ни испускать воплей [lessus]". Древние истолкователи Секст Элий и Луций Ацилий153 говорили, что они не вполне понимают это место, но предполагают, что "лесс" - особая одежда для похорон; Луций Элий154 же думает, что это - какое-то горестное рыдание, как показывает само слово. Такое объяснение кажется мне более правильным потому, что закон Солона именно это и запрещает155. Такие указания похвальны и одинаково относятся и к богатым людям и к плебсу. Это вполне сообразно с природой: со смертью имущественное различие уничтожается. (XXIV, 60) Законы Двенадцати Таблиц упразднили и другие обычаи при похоронах, усиливавшие проявления горя. "Костей умершего не следует собирать, чтобы впоследствии устроить похороны". Исключение допускается для случаев смерти на войне и на чужбине. Кроме того, в законах говорится: что касается умащения тела умершего - обязанности рабов, - то оно упраздняется, как и всякое круговое питье. Ведь это упраздняется с полным основанием и не было бы упразднено, если бы не существовало в прошлом. Обойдем молчанием запрет: "Да не будет ни дорогостоящего окропления156, ни больших венков, ни кадильниц". Но вот свидетельство того, что награды за заслуги распространяются и на умерших: закон велит без опасений возлагать венок за доблесть и на останки того, кто его заслужил, и на останки его отца157. И это, думается мне, потому, что в честь одного человека нередко несколько раз устраивались похороны и несколько раз постилалось ложе158. И вот законом было определено, чтобы и этого не делали. И так как в этом законе говорится: "И да не приносят золота", - то обратите внимание на то, с какой добротой другой закон делает оговорку насчет этого: "Если у человека зубы соединены золотом, то, если его похоронят или предадут сожжению вместе с этим золотом, да не будет это вменено в вину". Одновременно обратите внимание и на то, что "похоронить" и "предать сожжению" были понятиями разными. (61) Известны еще два закона о гробницах: один из них касается частных домов, другой - самих гробниц. Ибо, когда закон запрещает "устраивать [c.130] костер и место нового погребения на расстоянии менее шестидесяти футов от чужого дома без согласия его владельца", то это, видимо, делается во избежание пожара; из этих же соображений запрещается возжигать курения. Но когда закон запрещает, чтобы "форум", то есть вестибул159 гробницы, "и место погребения переходили в собственность в силу давности"160, то он охраняет права гробниц. Вот это и находим мы в Двенадцати Таблицах - в полном согласии с природой, являющейся для закона образцом. Прочее определяется обычаем: чтобы о похоронах объявлялось, если они будут сопровождаться играми161; чтобы при устроителе похорон были акценс и ликторы162; (62) чтобы о заслугах мужей, занимавших почетные должности, говорилось в речи на народной сходке и чтобы это сопровождалось пением под звуки флейт, которое называется "ненией"; этим словом также и греки называют скорбные песнопения163. (XXV) АТТИК. - Меня радует, что наши законы согласуются с природой, а мудрость наших предков меня восхищает. Но я хотел бы соблюдения меры как в расходах вообще, так и в расходах на сооружение гробниц. МАРК. - Твое требование основательно. До каких расходов в этом отношении мы уже дошли, ты, думается мне, понял на примере гробницы Гая Фигула164. О том, что в древности желание устраивать великолепные гробницы было весьма малым, свидетельствуют многие примеры из прошлого. А истолкователи наших законов в главе, в которой предписывается исключить из прав богов Манов "расходы и оплакивание", должны понять одно: прежде всего надо уменьшить великолепие гробниц. (63) И мудрейшие законодатели не оставили этого без внимания. Ведь в Афинах, говорят, еще во времена Кекропа165 и по наши дни сохранился обычай хоронить в земле - с тем, чтобы после того, как близкие исполнят все должное и тело будет засыпано землей, на могиле были посеяны хлебные злаки, дабы умерший был как бы погружен в лоно и недра матери, и чтобы почва, очищенная принесенным ею урожаем, была возвращена живым166. Затем происходило пиршество, которое устраивали близкие, надев на головы венки; в их присутствии дозволялось говорить о заслугах умершего одну только правду (ибо лгать считалось кощунством). Так отдавали последний долг. (64) Когда впоследствии, как пишет Деметрий Фалерский167, начали устраивать похороны, стоившие дорого и сопровождавшиеся громким плачем, то это было запрещено законом Солона; этот закон наши децемвиры168 почти в тех же выражениях включили в десятую таблицу своих законов. Ведь указания относительно трех головных покрывал и многих мелочей принадлежат Солону. О сетованиях говорится его подлинными словами: "Женщины не должны по случаю похорон ни царапать себе щек, ни испускать воплей". (XXVI) О гробницах у Солона говорится только следующее: "Никто [c.131] не должен ни разрушать их, ни хоронить в них сторонних людей". И устанавливается кара: "Если кто-нибудь, - гласит закон, - осквернит, опрокинет, сломает гробницу (ведь, по моему мнению, это и есть tymbos), или памятник, или колонну,..." Но по истечении некоторого времени, ввиду великолепия гробниц, которые мы можем видеть на Керамике169, законом было определено, что "никто не должен ни сооружать гробницу, которая потребовала бы труда большего, чем труд десяти человек в течение трех дней", (65) ни покрывать ее штукатуркой, ни устанавливать на ней так называемые гермы170; произносить речь о заслугах умершего разрешалось только при государственных похоронах и только тому лицу, которому это было поручено властями. Кроме того, дабы уменьшить сетования, было запрещено собираться множеству мужчин и женщин; ведь стечение людей усиливает горе. (66) Вот почему Питтак171 вообще запрещает присутствовать на похоронах чужих людей. Но, опять-таки по свидетельству того же Деметрия, великолепие похорон и гробниц дошло до такой степени, какой оно ныне достигает в Риме. Деметрий ограничил этот обычай своим законом. Ведь Деметрий был, как вы знаете, не только ученейшим мужем, но и гражданином с величайшими заслугами перед государством и обладал огромным опытом в заботах о согражданах. И вот он не только уменьшил допускаемые денежные расходы, но и ограничил время дня, предназначенное для похорон: он повелел умершего выносить до рассвета. Он определил также и размеры вновь сооружаемых гробниц; на могильной насыпи он разрешил устанавливать только небольшую колонну вышиной не более трех локтей, или стол, или чашу для возлияний и поручил определенному магистрату следить за соблюдением этих предписаний. (XXVII, 67) Итак, вот что постановили твои любимые афиняне. Но обратимся к Платону, который поручает похоронные обряды истолкователям требований религии; правило это соблюдаем и мы. О гробницах Платон говорит следующее172: он запрещает занимать для устройства гробницы какую бы то ни было часть обработанной земли или земли, пригодной для посева; но если какой-нибудь участок земли, по своим особенностям, пригоден только для того, чтобы на нем хоронили мертвых и притом без ущерба для живых, то именно его и следует использовать; что же касается земли, которая может приносить урожай и, словно мать, давать нам пищу, то никто - ни живой, ни мертвый - не должен ее у нас отнимать. (68) Платон запрещает возводить гробницу, более высокую, чем та, какую могли бы построить пятеро человек за пять дней, и ставить или класть камень большего размера, чем требуется для того, чтобы высечь хвалебную надпись, состоящую не более чем из четырех героических стихов, которые Энний называет "длинными стихами"173. Таким образом, относительно гробниц мы знаем суждение также и этого выдающегося мужа, определяющего и допустимые расходы на похороны - от одной до пяти мин174. [c.132] (69) Мне кажется, я разъяснил вам все, что относится к требованиям религии. КВИНТ. - Вполне разъяснил, брат мой, и притом подробно; но продолжай. МАРК. - Я продолжу, и так как вам захотелось меня к этому побудить, сделаю это. надеюсь, во время нашей беседы еще сегодня. Платон, вижу я, поступил так же, и вся его речь о законах была произнесена им в течение одного летнего дня175. И я так поступлю и буду говорить о магистратах. Конечно, именно магистратуры, после установления религии, более всего укрепляют государственный строй. АТТИК. - Говори же и следуй намеченному тобой плану. [c.133] КНИГА ТРЕТЬЯ (I, 1) МАРК. - Итак, я буду, как и предполагал, следовать мыслям мужа, вдохновленного богами, которого я, глубоко перед ним преклоняясь, прославляю, пожалуй, чаще, чем следовало бы. АТТИК. - Ты, по-видимому, говоришь о Платоне. МАРК. - Именно о нем, Аттик! АТТИК. - Нет, прославления твои никогда не будут ни чрезмерными, ни чересчур частыми. Ибо даже мои единомышленники, желающие, чтобы прославляли только их учителя1, позволяют мне чтить Платона, как я захочу. МАРК. - И они, клянусь Геркулесом, поступают правильно. И в самом деле, что более достойно твоего утонченного ума? Ты, по моему мнению, и в жизни, и в своей речи достиг столь трудно дающегося сочетания достоинства и благожелательности. АТТИК. - Я очень рад, что прервал тебя, так как ты превосходно высказал свое мнение обо мне. Но продолжай, как начал. МАРК. - Итак, сначала приведем самый закон и укажем его подлинные и свойственные ему достоинства. АТТИК. - Конечно; так же, как ты поступил, говоря о законе относительно религии. (2) МАРК. - Итак, назначение магистрата, как вы видите, в том, чтобы руководить и отдавать распоряжения правильные, полезные и закономерные. Ибо, подобно тому, как магистратами руководят законы, так народом руководят магистраты, и можно с полным основанием сказать, что магистрат - это закон говорящий, а закон - это безмолвный магистрат. (3) Далее, ничто так не соответствует праву и естественному порядку (говоря это, я хочу, чтобы подразумевалось, что я говорю о законе), как империй2, без [c.133] которого не могут держаться ни дом. ни гражданская община, ни народ, ни человечество в целом, ни вся природа, ни сама вселенная. Ибо и вселенная повинуется божеству, и ему покорны и моря, и суша, к жизнь людей подчиняется велениям высшего закона3. (II, 4) Наконец, - перейду к событиям более близким и более известным нам - все древние племена некогда повиновались царям4. Этот вид империя вначале предоставлялся справедливейшим и мудрейшим людям (такой порядок был в полной силе и в нашем государстве, пока им правила царская власть), а затем передавался но порядку их потомкам. Такое положение и поныне остается у народов, которыми правят цари. А те народы, которым царская власть была неугодна, отказались не от повиновения кому бы то ни было, но от повиновения всегда одному и тому же человеку. Мы же, коль скоро мы преподаем законы свободным народам и ранее изложили в шести книгах свои мысли о наилучшем государственном устройстве5, в настоящее время согласуем законы с тем государственным строем, который мы одобряем. (5) Итак, надо, чтобы существовали магистраты6; ведь без их мудрости и усердия гражданская община существовать не может, и распределением полномочий между ними поддерживается весь государственный строи. При этом должна быть установлена не только для магистратов мера их власти, но и для граждан мера их повиновения. Ведь и тот, кто разумно повелевает, рано или поздно должен будет подчиняться, а тот, кто покорно подчиняется, достоин того, чтобы рано или поздно начать повелевать7. Поэтому надо, чтобы тот, кто подчиняется, надеялся на то, что он со временем станет повелевать, а тот, кто повелевает, думал о том, что ему вскоре придется подчиняться. И мы - как это делает Харонд в своих законах8 - даже предписываем гражданам не только покоряться и повиноваться магистратам, но также и уважать и любить их. Что же касается Платона, то он к потомкам титанов относит тех людей, которые - подобно тому, как титаны восстали против небожителей9, восстают против своих магистратов. После этих замечаний перейдем теперь к самим законам, если вы согласны на это. АТТИК. - И с этим, и с предложенным тобою порядком обсуждения я согласен. (III, 6) МАРК. - "Империй да будет законным: граждане да подчиняются империю покорно и беспрекословно. Магистраты да карают неповинующегося им дурного гражданина пеней, наложением оков, розгами10, - если ни носитель равной или большей власти11, ни народ. к которому должна быть совершена провокация12, этому не воспротивятся. После того, как магистрат произнесет приговор или наложит пеню, решение относительно пени или кары да вынесет народ13. В походе14 да не будет провокации на решение того, кто будет облечен империем, [c.134] и все, что повелит тот, кто будет вести войну, да будет законным и обязательным. Младших магистратов с меньшими правами да будет больше - для исполнения разных обязанностей15. В походе да повелевают они теми, кем им будет приказано повелевать, и да будут при них трибуны16; в Городе да охраняют они государственные деньги17, следят за целостью оков, наложенных на виновных, и совершают смертную казнь18; от имени государства бьют медную, серебряную и золотую монету19; разбирают возникающие тяжбы и приводят в исполнение все постановления сената20. (7) Эдилы да будут управителями Города, попечителями о продовольствии и торжественных играх и да будет это для них первой ступенью к более высоким почетным должностям21. Цензоры да исчисляют народ по возрастам и составляют списки потомства, челяди и имущества; да ведают они городскими храмами, дорогами, водопроводами, эрарием22, поступлением дани; да распределяют они народ по трибам, делят население по имуществу, возрастам и сословиям, назначают юношество в конницу и пехоту, запрещают оставаться безбрачными, надзирают за нравами народа, не оставляют в сенате опозорившихся людей. Да будет их двое и да будут они магистратами в течение пяти лет23. Остальные магистраты да обладают годичными полномочиями, и власть их да будет в силе в течение всего этого срока. (8) Должностным лицом, разбирающим вопросы права и творящим суд или приказывающим творить суд по частным делам, да будет претор; да будет он охранителем гражданского права. Да будет у него столько коллег с равной властью, сколько постановит сенат или повелит народ24. Царским империем да будут облечены двое и да называются они - от слов "идти впереди" [praeire], "судить" [iudicare], "советовать" [consulere] - преторами, судьями, консулами25. В походе да обладают они высшими правами и да не подчиняются они никому. Высшим законом да будет для них благо народа. (9) Да не берет никто на себя одной и той же магистратуры до истечения десятилетнего срока. Да принимаются во внимание лета в соответствии с законом о возрасте26. Но когда будет тяжкая война или жестокие распри между гражданами, то да обладает один человек в течение шести месяцев, не долее, - если постановит сенат - правами обоих консулов и да будет он, назначенный при полете птицы слева27, главой народа. И да будет при нем начальник конницы, равноправный со всяким, кто будет ведать правосудием. Других магистратов да не будет28. [c.135] Но когда не окажется ни консулов, ни главы народа, авспиции да будут в ведении "отцов" и да изберут они из своей среды одного, который сможет надлежащим образом провести в комициях выборы консулов29. Носители империя, носители власти и легаты - после постановления сената и повеления народа - да покидают Город, справедливо ведут справедливые войны30, оберегают союзников, будут воздержны сами и сдерживают своих; да возвеличивают они славу народа и возвращаются домой с честью31. Да не назначают никого легатом ради его личной выгоды32. Те, кого плебс изберет, числом десять, в свою защиту - ради оказания ему помощи против самоуправства, да будут трибунами плебса и, если они наложат запрет на чье-либо решение или предложат плебсу вынести какое-нибудь постановление, то да имеет это силу; да будут трибуны неприкосновенны и да не оставляют они плебса без своей помощи33. (10) Все магистраты да обладают правом авспиций и судебной властью и да составляют они сенат. Его постановления да имеют силу. А если носитель равной или большей власти наложит запрет, то да будет постановление сохранено в записи34. Сословие это да будет без порока и да служит оно примером для других. После того, как избрание магистратов, судебные приговоры народа, повеления и запреты будут одобрены голосованием, да будет голосование оптиматом известно, для плебса свободно35. (IV) Но если будет надобность в каком-либо управлении вне полномочий магистратов, то народ да изберет лицо, которое будет управлять, и да даст ему право управлять. Право обращаться с речью к народу и к "отцам" да будет у консула, у претора, у главы народа, у начальника конницы и у того лица, которое "отцы" назначат с тем, чтобы оно предложило консулов36; трибуны, которых плебс изберет для себя, да будут вправе обращаться к "отцам"; они же да вносят на рассмотрение плебса то, что будет полезным. Те предложения, которые будут обсуждаться перед народом или перед "отцами", да отличаются умеренностью. (11) В случае неявки сенатор да оправдается; иначе да будет отсутствие поставлено ему в вину. Сенатор да говорит в свою очередь и с умеренностью; да будет он знаком с делами народа. Насилие да не применяется в народе. Носитель равной или большей власти да обладает большими правами. Если во время обсуждения вопроса возникнут беспорядки, то да будет это поставлено в вину [c.136] тому, кто произносил речь. Совершивший интерцессию по пагубному делу да считается гражданином, принесшим спасение. Те, кто будет выступать с речью, да считаются с авспициями, да подчиняются государственному авгуру, да хранят обнародованные предложения37 в эрарии, да обсуждают каждый раз не более одного дела, да разъясняют народу сущность каждого дела, да позволяют магистратам и частным лицам разъяснять ее народу. Да не предлагают привилегии38. О смертной казни и гражданских правах предложение да вносится только в "величайшие комиции"39 и при участии тех, кого цензоры распределили по разрядам. Подарков да не принимают и не дают, ни добиваясь власти40, ни исполняя свои должностные обязанности, ни исполнив их. Если кто-нибудь нарушит какое-либо из этих положений, то кара да соответствует преступлению. Цензоры да блюдут подлинность законов. [Должностные лица,] сделавшись частными, да отчитываются перед ними в своей деятельности, не освобождаясь тем самым от ответственности по закону". Закон прочитан. Приказываю вам отойти и велю вручить вам таблички41. (V, 12) КВИНТ. - Как кратко ознакомил ты нас, брат мой, с распределением прав всех магистратов; но это относится, пожалуй, только к нашему государству, хотя ты и прибавил кое-что новое. МАРК. - Замечание твое, Квинт, вполне справедливо. Это именно то государственное устройство, которое Сципион превозносит в тех книгах42 и особенно одобряет; оно осуществимо только при таком именно распределении прав магистратов. Ибо вам следует твердо помнить: на магистратах и на тех, кто ведает делами, государство и держится, причем особенность того или иного государства возможно понять на основании их состава. А так как наши предки, проявив величайшую мудрость и величайшую умеренность, создали это государство, то мне почти не понадобилось вносить в законы что-либо новое. (13) АТТИК. - В таком случае ты рассмотришь причины, почему такое распределение прав магистратов представляется тебе наиболее подходящим, - так же, как ты, по моему совету и просьбе, поступил, говоря о законе относительно религии. МАРК. - Желание твое. Аттик, я исполню и рассмотрю этот вопрос в целом, - как он был изучен и изложен ученейшими людьми Греции, а затем, как я задумал, перейду к рассмотрению нашего права. АТТИК. - Именно такого обсуждения я и жду. МАРК. - Но об этом многое уже было сказано в книгах о государстве; мне пришлось сделать это, когда я старался найти наилучший вид государственного устройства. Относительно магистратов кое-что было точно и [c.137] тщательно изложено прежде всего Феофрастом43, а затем стоиком Дионом44. (VI, 14) АТТИК. - Как? Разве и стоики занимались этим вопросом? МАРК. - Немного; разве только тот, кого я уже назвал, а впоследствии также и великий и ученейший человек - Панэтий45. Ведь стоики прежнего времени рассматривали вопрос о государстве хотя и глубоко, но отвлеченно и не для распространения в народе и среди граждан. Все это преимущественно проистекает из Академии, по почину Платона. Затем Аристотель в своих рассуждениях осветил весь этот вопрос о государственном устройстве. как и Гераклид Понтийский46, исходивший из учения того же Платона. Феофраст же, ученик Аристотеля, как вы знаете, был поглощен этими вопросами, а Дикеарх47, другой ученик Аристотеля, вовсе не был чужд этим взглядам и учениям. В дальнейшем последователь Феофраста, знаменитый Деметрий Фалерский48, о котором я уже говорил, на удивление всем извлек это учение из тайников, где его, пользуясь досугом, скрывали начитанные люди, и вывел его не только на свет солнца и на песок арены, но и для испытаний в битвах. Ведь мы можем назвать многих не особенно ученых людей, бывших великими государственными деятелями, и ученейших людей, неискусных в делах государства; что же касается человека, выдающегося в обоих отношениях, который был бы первым и в занятиях наукой, и в управлении государством, то кто может сравняться с Деметрием? АТТИК. - Такой человек, думается мне, найтись может - ну, хотя бы один из нас троих. Но продолжай, как ты начал. (VII, 15) МАРК. - Итак, эти ученые поставили вопрос: должен ли быть в государстве один магистрат - с тем, чтобы остальные магистраты подчинялись ему? Так после изгнания царей, как я понимаю, и решили наши предки. Но ввиду того, что царский образ правления, когда-то находивший одобрение, впоследствии был отвергнут не столько из-за недостатков царской власти, сколько из-за пороков царя, то будет казаться отвергнутым только название "царь", а существо дела сохранится, если один магистрат будет приказывать всем остальным. (16) Поэтому Феопомп49 не без оснований противопоставил в Лакедемоне эфоров царям, а мы консулам - трибунов. Ведь консул обладает именно той властью, которая основана на праве: ему должны подчиняться все остальные магистраты за исключением трибуна, чья власть была учреждена позднее - для того, чтобы больше не могло совершаться то, что когда-то совершилось. Это прежде всего ограничило права консула, так как появился человек, на которого его власть не распространялась, и так как трибун мог оказать помощь другим людям - не только магистратам, но и частным лицам в случае их неповиновения консулу50. (17) КВИНТ. - Ты говоришь о большом зле. Ибо, после возникновения этой власти, значение оптиматов уменьшилось, а сила толпы окрепла. [c.138] МАРК. - Это не так, Квинт! Ведь не одни только права консулов неминуемо должны были показаться народу оскорбительными и таящими и себе насилие. После того, как в них было внесено умеренное и мудрое ограничение51, ...[Лакуна] Под действие закона должны подпадать все. ...Как сможет он защищать союзников, если ему нельзя будет выбирать между полезным и неполезным? (XIII, 18) "Да возвращаются они домой с честью". И право, доблестные и бескорыстные люди не должны ни от врагов, ни от союзников приносить с собой ничего, кроме чести. Далее совершенно очевидно, что нет ничего более позорного, чем легатство не по делам государства52. Не стану говорить, как себя ведут и вели те, кто под предлогом легатства получает наследство или взыскивает деньги по синграфам53. Это, пожалуй, порок, свойственный всем людям. Но я спрашиваю: что действительно может быть более позорным, чем положение, когда сенатор является легатом, но без определенного круга деятельности, без полномочий, без какого-либо поручения от государства? Я, в свое консульство, именно этот вид легатства, хотя сенатором он казался выгодным, все же - и притом с одобрения сената, собравшегося в полном составе, - -упразднил бы, не соверши тогда интерцессии жалкий плебейский трибун54. Но я все-таки сократил срок легатства, ранее неограниченный: я сделал его годичным. Таким образом, позор остается, но продолжительность его уменьшена. Но теперь, если мы согласны, покинем провинции и возвратимся в Рим. ATI ИК. - Мы-то вполне согласны, но те, кто находится в провинциях, вовсе не согласны на это55. (19) МАРК. - Однако, Тит, если они будут подчиняться законам, то самым дорогим для них будет Город, будет их дом и самым многотрудным и тягостным - управление провинцией56. Далее следует закон, определяющий власть плебейских трибунов, существующую в нашем государстве. Говорить о ней подробно необходимости нет. КВИНТ. - Наоборот, брат мой, лично я, клянусь Геркулесом, хочу знать твое мнение об этой власти. Ведь мне она представляется пагубной, так как возникла во время мятежа и для мятежа57. Она впервые возникла - если мы пожелаем вспомнить - во времена гражданской войны, когда части Города были осаждены и захвачены. Затем, после того, как она вскоре была убита58 (подобно тому, как, по законам Двенадцати Таблиц, убивают ребенка-урода59), она через некоторое время каким-то образом ожила и возродилась, еще более мерзкая и отвратительная. (IX) И в самом деле. чего только не породила она? Ведь она сперва (этого можно было ожидать от нечестивого существа) лишила "отцов" всего почета, каким они пользовались, все низшее уравняла с высшим, все [c.139] привела в беспорядок, перемешала. Но, принизив высокое положение первенствовавших людей, она все же не успокоилась. (20) Ибо - не буду говорить ни о Гае Фламинии, ни о событиях, кажущихся уже отдаленными вследствие давности60, - какие права оставил честным мужам трибунат Тиберия Гракха61? Впрочем, пятью годами ранее плебейский трибун Гай Куриаций, человек самого низкого происхождения и презреннейший, заключил в тюрьму консулов Децима Брута и Публия Сципиона62, - каких и сколь выдающихся мужей! - чего ранее никогда не бывало63. Что касается трибуната Гая Гракха, который, как он сам сказал, подбросил на форум кинжалы, чтобы граждане друг друга перерезали, то разве он не ниспроверг всего государственного строя64? А что сказать о Сатурнине65, о Сульпиции66, о других67? Ведь государство даже не смогло отразить их нападение, не прибегнув к мечу. (21) Но зачем упоминать о событиях давних и касающихся других, а не о случившихся с нами и свежих в нашей памяти? Нашелся бы, говорю я, когда-либо человек, столь дерзкий и столь враждебный нам, что он замыслил бы поколебать наше положение, не наточив против нас кинжала какого-нибудь трибуна? Преступные и дурные люди, не находя такого человека, не говорю уже - ни в одном доме, нет, даже ни в одном роду, во мраке, спустившемся на государство, сочли нужным волновать роды. Но - обстоятельство, исключительно важное для нас и овевающее память о нас неумирающей славой, - ни за какую плату не удалось найти трибуна, который согласился бы действовать против нас, за исключением того, которому вообще нельзя было быть трибуном68 (22) И каких только потрясений не вызвал он! Это были, разумеется, потрясения, какие могло причинить бессмысленное и бесцельное бешенство отвратительного зверя, распаленное бешенством толпы. Вот почему, - во всяком случае, в этом деле, - я горячо одобряю действия Суллы, который законом своим отнял у плебейских трибунов власть совершать беззакония, но оставил им власть оказывать помощь69, а Помпея нашего - за все его другие деяния - я всегда превозношу величайшими и высшими похвалами, но когда речь идет о власти трибунов, то я молчу70. Ведь порицать его мне не хочется, а хвалить его я не могу. (X, 23) МАРК. - Недостатки трибуната ты, Квинт, видишь превосходно, но, когда что бы то ни было осуждают, несправедливо перечислять только дурные стороны и отмечать недостатки, не обратив внимания на хорошие стороны. Ведь таким образом возможно осудить даже консулат, если собрать проступки консулов, называть которых мне не хочется. Я лично признаю, что самая власть трибунов таит в себе некоторое зло, но без этого зла не было бы и того доброго начала, которого в ней искали. "Власть плебейских трибунов, - скажешь ты, - чрезмерна". Кто отрицает это? Но сила народа бывает гораздо более дика и необузданна, а ведь она, когда [c.140] у народа есть вожак, иногда бывает более мягкой, чем при отсутствии вожака71. Ведь вожак помнит, что он действует на свою ответственность, народ же, в порыве своем, опасности не сознает. - "Но его иногда подстрекают". - А в то же время часто и успокаивают. (24) И в самом деле, найдется ли столь обезумевшая коллегия, чтобы в ней ни один из десяти членов не был в здравом уме, когда даже против Тиберия Гракха не преминул совершить интерцессию трибун, уже не говорю - отстраненный, нет, лишенный полномочий72? И что другое нанесло удар Тиберию Гракху, как не то, что он отнял у коллеги власть совершать интерцессию? Но оцени проявившуюся в этом мудрость наших предков: после того. как "отцы" предоставили плебсу эту власть, он сложил оружие, мятеж прекратился, и было найдено разумное решение, благодаря которому простые люди могли считать себя равными первенствующим, а в этом одном было спасение государства. "Но ведь Гракхов было двое". - А помимо них (хотя можно назвать многих, так как избиралось десять трибунов) ты не найдешь ни одного злокозненного трибуна. Людей ничтожных? Пожалуй, найдешь. Нечестных? Быть может, даже не одного. Но ведь если высшее сословие не навлекает на себя ненависти, то и плебс не вступает в опасную борьбу за свои права. (25) Поэтому либо не следовало изгонять царей, либо надо было - на деле, а не на словах - дать плебсу свободу. Между тем она была дана так, что плебс должен был, несмотря на многие превосходные установления, склоняться перед авторитетом первенствовавших людей. (XI) Мы в деятельности своей, мой добрейший и любимый брат, правда, пострадали от власти трибуна, но вовсе не вступали в борьбу с трибунатом. Ведь к нашему положению не раздраженный плебс почувствовал ненависть; нет, были сняты оковы, и на нас были натравлены рабы, а к этому прибавилась и угроза со стороны войска73. И нам тогда пришлось бороться не с памятной всем пагубой74, а с тяжелейшим положением в государстве, и не склонись я перед ним, отечество не могло бы воспользоваться тем благодеянием, какое я ему оказал75. И это подтвердил исход событий. В самом деле, был ли, не говорю уже - свободный человек, нет, даже раб, достойный свободы, которому наше избавление не было бы по сердцу? (26) И если действия, которые мы совершили ради блага государства, привели к тому, что я не всем людям стал угоден, если нас изгнала разожженная ненависть бешеной толпы, а самоуправство возбудило против меня народ, - подобно тому, как Гракх возбудил его против Лената76, а Сатурнин против Метелла77, - то смирись с этим, брат мой, и пусть нас утешают не столько философы, жившие в Афинах и велящие так поступать, сколько прославленные мужи, которые, будучи изгнаны из нашего города, предпочли расстаться с неблагодарными согражданами, только бы не жить среди подлых78. [c.141] Что касается Помпея, чье поведение в одном этом деле ты не вполне одобряешь79, то ты, мне кажется, не обращаешь должного внимания на то, что ему приходилось считаться не только с тем, что было наилучшим, но и с тем, что было необходимым. Ведь он понял, что восстановление этой власти в нашем государстве дольше откладывать уже нельзя. Ибо как мог бы наш народ быть лишен власти, которую он познал, после того, как он, ее еще не зная, добивался ее так настойчиво? Ведь это был долг мудрого гражданина - не оставлять дела, отнюдь не пагубного и столь популярного, что противиться ему было невозможно, в руках гражданина, достигшего угрожающей популярности. Ты знаешь, брат мой, в беседе такого рода, дабы можно было перейти к другому вопросу, принято говорить: "Очень хорошо" или "Совершенно верно". КВИНТ. - Я не вполне согласен с тобой, но ты все же продолжай, прошу тебя. МАРК. - Значит, ты упорствуешь и остаешься при своем прежнем мнении? АТТИК. - Да и я, клянусь Геркулесом, вовсе не расхожусь во мнении с нашим Квинтом; но послушаем дальше. (XII, 27) МАРК. - Далее, всем магистратам были даны право авспиций80 и судебные права: судебные права - с тем, чтобы существовала власть народа, к которой была бы возможна провокация81; право авспиций - для того, чтобы оправдываемая отсрочка во многих случаях препятствовала созыву комиций, который могли бы принести вред82. Ведь бессмертные боги не раз пресекали авспициями незаконные стремления народа. Что касается правила, что сенат должен составляться из бывших магистратов, то интересам народа вполне соответствует, чтобы высшего положения можно было достигнуть только по воле народа, с упразднением цензорской кооптации83. Но связанный с этим недостаток тут же исправляется, так как наш закон подтверждает авторитет сената. (28) Ведь далее говорится: "Его постановления да имеют силу"84. Ибо положение таково: если сенат главенствует в решениях по делам государства, то всякое его постановление должны защищать все, а если остальные сословия хотят, чтобы государство управлялось в соответствии с решениями первого сословия85, то это соразмерное и преисполненное согласия государственное устройство может держаться на основе такого распределения прав, когда власть принадлежит народу, а ответственность несет сенат, - особенно если останется в силе следующий закон, в котором говорится: "Сословие это да будет без порока; да служит оно для других сословий примером". КВИНТ. - Закон этот, брат мой, - чтобы "сословие было без порока", - превосходен, но положение, что сословие должно быть без порока, может быть слишком широко истолковано и требует разъяснения со стороны цензора86. [c.142] (29) АТТИК. - Хотя сословие это и все на твоей стороне и с величайшей благодарностью вспоминает о твоем консульстве я, с твоего позволения, скажу: оно в состоянии доконать не только цензоров, но и всех судей87. МАРК. - Оставь это. Аттик! Ведь мы беседуем не о нынешнем сенате и не об этих людях, которые входят в его состав теперь, а о будущих - если найдутся желающие повиноваться этим законам. Ибо, так как закон велит, чтобы сенат был свободен от каких-либо пороков, то ни один человек, страдающий пороком, не должен вступать и это сословие. Но достигнуть этого трудно, разве только путем воспитания и обучения, о чем мы, пожалуй, еще поговорим, если будут повод и время. (30) АТТИК. - Повод, разумеется, будет, так как порядок рассмотрения законов зависит от тебя. Что касается времени, то в твоем распоряжении весь день. А я, даже если ты пропустишь это, потребую от тебя рассмотрения вопроса о воспитании и обучении. "Да служит оно для других сословий примером". Если мы будем верны этому положению, то мы сохраним все. Ведь если страсти и пороки первенствующих людей обыкновенно портят все государство, то их воздержностью оно очищается и исправляется. Великий муж и наш общий друг, Луций Лукулл88, когда его попрекнули великолепием его тускульской усадьбы, говорят, сказал (и это сочли удачнейшим ответом), что у него двое соседей: выше - римский всадник, ниже - вольноотпущенник, и так как их усадьбы великолепны, то и ему следует позволить то же, что позволено им, принадлежащим к более низкому сословию. Но разве ты, Лукулл, не видишь, что ты сам вызвал у них такое стремление? Ведь им этого не позволили бы, если бы и ты так не поступил. (31) В самом деле, кто стал бы теpпеть поведение этих людей, видя, что их усадьбы забиты статуями и картинами, одни из которых принадлежат государству, а другие даже взяты из храмов и священных мест89? Кто не постарался бы сломить их алчность, не будь те, кто должен был ее сломить, одержимы такой же страстью? (XIV) И зло не только в том, что проступки совершают первенствующие люди (хотя это само по себе - большое зло), сколько в том, что у них находится очень много подражателей. Ибо, если обратиться к прошлому, то оказывается, что государство было таково, каковы были люди, занимавшие в нем наивысшее положение, и какое бы изменение ни произошло в среде первенствовавших, такое же последовало и в народе. (32) И это гораздо справедливее, чем мнение нашего Платона; ведь, по его словам, с изменением музыкальных напевов изменяется и государственное устройство90. Я же полагаю, что с изменением всего образа жизни людей знатных изменяются и нравы в государствах. Порочные первенствующие люди причиняют государству ущерб тем больший, что они не только воспринимают пороки сами, но и распространяют их в государстве. Мешают они не только тем, что развращаются сами, но и тем, что развращают других, и примером [c.143] своим они вредят больше, чем своими проступками. Впрочем, правило это, распространившееся на все сословие, можно также и ограничить: ведь немногие и даже совсем немногие, вознесенные почетом и славой, могут и развратить граждан, и исправить их нравы. Но на сегодня этого достаточно; это рассмотрено подробнее в упомянутых мною книгах91. Итак, перейдем к тому, что нам еще остается обсудить. (XV, 33) Далее следует положение о голосовании, которое, по моему мнению, должно быть "известно оптиматам, а для народа должно быть свободным". АТТИК. - На это я, клянусь Геркулесом, обратил внимание, но не понял достаточно хорошо, что хочет сказать этот закон, вернее, эти слова. МАРК. - Скажу тебе это, Тит, и остановлюсь на трудном, подолгу и часто разбиравшемся вопросе о том, как лучше подавать голоса при предоставлении полномочий магистрату, при вынесении приговора подсудимому, при принятии закона или предложения, - тайно или открыто. КВИНТ. - Разве и это вызывает сомнения? Я, пожалуй, снова не соглашусь с тобой. МАРК. - Этого не будет, Квинт! Ведь я придерживаюсь такого мнения, какого, как мне известно, всегда придерживался и ты, - что при голосовании самым лучшим было громогласное заявление92; но достижимо ли это, следует еще подумать. (34) КВИНТ. - Но я все же скажу с твоего позволения, брат мой! Именно такая точка зрения и вводит неискушенных людей в глубокое заблуждение; весьма часто государству вредит, когда какую-нибудь меру называют правильной и справедливой, но заявляют, что провести ее, то есть оказать противодействие народу, невозможно. Ведь противодействие встречают прежде всего тогда, когда поступают сурово; затем, быть побежденным силой в правом деле лучше, чем уступить в дурном. Кто не понимает, что закон о голосовании подачей табличек уничтожил весь авторитет оптиматов? Народ, пока был свободен, никогда не нуждался в этом законе; но будучи угнетен владычеством и господством первенствовавших людей, он потребовал его издания. По этой причине по делам самых могущественных людей более суровые приговоры выносятся открытым голосованием, а не подачей табличек. Вот почему и надо было вырвать из рук могущественных людей этот непомерный произвол при голосовании по сомнительным делам, а не давать народу лазейку, благодаря которой - когда честные люди не знают, каково мнение каждого, - табличка скрывает злостное голосование. Поэтому среди честных людей никогда нельзя было найти ни человека, который согласился бы внести такое предложение, ни человека, который согласился бы его отстаивать. (XVI, 35) Ведь существуют четыре закона о голосовании подачей табличек93. Первый из них касался предоставления магистратур. Это Габиниев [c.144] закон, внесенный человеком малоизвестным и подлым. Двумя годами позже был издан Кассиев закон о судебных приговорах народа, предложенный Луцием Кассием, человеком знатным, но - с позволения его ветви рода! - отвернувшимся от честных людей и, в расчете на благоволение народа, собиравшим всяческие пересуды. Третий - закон Карбона о принятии или не принятии законов, закон мятежного и бесчестного гражданина; ведь даже его возвращение на сторону честных людей не смогло оправдать его в их глазах94. (36) Открытое голосование, по-видимому, было оставлено для одного случая - для дел о государственной измене, и это исключение сделал сам Кассий. Но Гай Целий также и в этом суде ввел подачу табличек и потом всю жизнь сокрушался из-за того, что он, желая уничтожить Гая Попиллия95, причинил вред государству. А дед наш, человек редкостной доблести, в течение всей своей жизни выступал в нашем муниципии против Марка Гратидия96, на сестре которого, бабке нашей, он был женат. Гратидий предлагал закон о подаче табличек; ведь он, как говорится, "поднимал волны в ложке для жертвенных возлияний"; такие волны сын его Марий впоследствии вызвал в Эгейском море97. И деду нашему, когда дело было перенесено в сенат, консул Марк Скавр98 сказал: "О, если бы ты, Марк Цицерон, при твоем мужестве и доблести, вершил вместе с нами важнейшими государственными, а не муниципальными делами!" (37) Поэтому, так как мы теперь не рассматриваем законов римского народа, но либо требуем восстановления тех из них, которые были отняты у нас, либо составляем новые законы, то ты, по моему мнению, должен назвать нам не то, чего можно было бы добиться с нашим народом, но то, что наилучшее. Ведь в издании Кассиева закона повинен также и твои Сципион99, по чьему замыслу он, говорят, и был предложен, а ты, если предложишь закон о подаче табличек, отвечать за него будешь сам. Ведь я не сторонник такого закона, как и наш Аттик, насколько можно судить по выражению его лица. (XVII) АТТИК. - Мне лично никогда не нравилась ни одна мера в пользу народа, и я утверждаю, что наилучшее государственное устройство - то, которое было создано нашим собеседником в его консульство: когда у власти находятся наилучшие люди. (38) МАРК. - А ведь вы, вижу я, и без таблички отвергли мой закон. Но я, хотя Сципион и достаточно сказал в свою пользу в тех книгах100, предоставлю народу эту свободу - с тем, однако, чтобы влиянием обладали и его оказывали наилучшие люди. Ведь закон о голосовании, прочитанный мною, гласил: "Голосование да будет оптиматам известно, для плебса да будет оно свободным". Цель этого закона в том, чтобы отменить все законы, которые всячески оберегают тайну голосования, не позволяя никому ни взглянуть на табличку, ни спросить голосующего, ни заговорить с ним. Ведь даже Мариев закон требовал, чтобы помосты были узкими101. [c.145] (39) Если все эти меры направлены против людей, склонных скупать голоса (как это и бывает в действительности), то я не порицаю их102; но если никакие законы все же не смогут уничтожить подкупа избирателей, то пусть народ сохраняет табличку, как бы защищающую его свободу, только бы ее показывали и добровольно предъявляли всем наилучшим и достойнейшим гражданам - с тем, чтобы свобода была именно в том, в чем народу дается власть - оказывать почет и доверие честным людям. Таким образом, теперь и происходит то, о тем ты, Квинт, только что упомянул, - подачей табличек осуждают меньшее число людей, чем их осуждали открытым голосованием, так как народ довольствуется уже тем, что обладает таким правом; с сохранением этого, в остальном воля народа - к услугам авторитетных и влиятельных людей. Итак (не стану говорить о голосах, недобросовестно приобретенных посредством подкупа), неужели ты не видишь, что - если только подкуп не пущен в ход - народ желает при голосовании знать мнение наилучших мужей? Поэтому наш закон и создает представление о свободе, сохраняет за лучшими людьми их авторитет, устраняет повод для соперничества... [Лакуна] (XVIII, 40) Затем следует вопрос о людях, имеющих право обращаться с речью к народу или к сенату. Потом - важный и, по моему мнению, превосходный закон: "То, что обсуждается перед народом или перед "отцами", да обсуждается с умеренностью", то есть с самообладанием и спокойно103. Ведь говорящий оказывает большое влияние не только на намерения и волю, но, пожалуй, и на выражение лиц тех, перед кем он говорит. Если это происходит в сенате, то достигнуть этого не трудно; ведь от самого сенатора зависит не подчиниться мнению других людей, но хотеть, чтобы они следовали именно его предложению. На него распространяются три требования: присутствовать, так как вопрос приобретает значение, когда в сборе все сословие; говорить в свою очередь, то есть когда ему предложат; говорить умеренно, а не без конца. Ведь краткость при изложении своего мнения - большая заслуга не только сенатора, но и оратора, и никогда не следует держать слишком длинную речь (это бывает весьма часто при соискании должностей); только в том случае, когда сенат не собрался в полном составе и ни один магистрат не приходит на помощь, полезно говорить в течение всего дня104, как и в том случае, когда вопрос столь важен, что от оратора требуется изобилие - либо с целью убеждения, либо с целью разъяснения. В обоих этих случаях бывает превосходен наш Катон105. (41) Когда закон прибавляет: "Да будет он знаком с делами народа", - то это значит, что сенатор должен знать государственные дела, а это охватывает много вопросов: знать, сколько в государстве солдат, каково состояние эрария, кто союзники государства, кто его друзья, кто его данники, какие относительно них существуют законы, условия, договоры. Сенатор должен быть знаком с порядком принятия постановлений, знать примеры из [c.146] прошлого. Вы теперь видите, как много надо знать, уметь и помнить такого, без чего сенатор никак не может быть подготовлен к своей деятельности106. (42) Далее следует вопрос о речах перед народом. Первое и важнейшее правило гласит: "Применения силы да не будет!" Ибо нет ничего более пагубного для государства, ничего более противного праву и законам, ничего менее подобающего гражданину и менее человечного, чем насильно проводить что бы то ни было, живя в упорядоченном и устроенном государстве. Закон велит подчиняться интерцессии; это наилучший образ действия, так как лучше, чтобы хорошее дело встретило противодействие, чем было допущено дурное. (XIX) А если я постановляю, чтобы "дурные последствия вменялись в вину лицу, выступавшему с речью", то я высказал все это в соответствии с мнением Красса107, мудрейшего человека; это мнение было одобрено сенатом, признавшим, - по докладу консула Гая Клавдия108 о мятеже Гнея Карбона, - что без воли того, кто обращался к народу с речью, мятеж возникнуть не может, так как это лицо всегда вправе распустить собрание, как только будет совершена интерцессия или начнутся беспорядки. Но тот, кто допускает, чтобы собрание продолжалось, когда обсуждать вопрос уже невозможно, стремится к насильственным действиям, за которые он, на основании этого закона, и должен нести ответственность. Далее говорится: "Совершивший интерцессию по пагубному делу да считается гражданином, принесшим спасение!"109 (43) Кто же не придет со всей преданностью на помощь государству, когда закон превозносит его столь прекрасной хвалой110? Затем подряд следуют правила, содержащиеся также и в официальных постановлениях и законах: "Да соблюдают они авспиции, да подчиняются [государственному] авгуру!" Долг добросовестного авгура - помнить, что во времена важнейших событий в государстве ему следует быть на месте и что он назначен советчиком и помощником Юпитеру Всеблагому Величайшему; он должен знать, что ему надлежит обучать тех людей, которым он повелит совершать авспиции, и что ему, по воле богов, доверены участки неба111, дабы он мог каждый раз получать оттуда помощь для государства. Далее речь идет о промульгации, о раздельном обсуждении вопросов112, о предоставлении частным лицам и магистратам возможности говорить перед народом. (44) Далее следуют два превосходных закона, перенесенных из Двенадцати Таблиц113; один из них упраздняет привилегии114; другой позволяет вносить предложения о всей совокупности гражданских прав только в "величайшие комиции"115. И то, что уже в те времена, когда еще не находилось мятежных плебейских трибунов, когда о них еще даже не думали, предки наши проявили такое большое предвидение, изумительно. Издавать [c.147] законы, направленные в ущерб интересам частных лиц, они не велели; ибо это - привилегия. Есть ли что-либо более несправедливое? Ведь смысл закона именно в том, что он принят и установлен для всех. Предки наши позволили проводить предложения, касающиеся отдельных лиц, только в центуриатских комициях. Ибо народ, когда он распределен на основании ценза, по сословиям и возрастам116, при голосовании проявляет осмотрительность большую, чем тогда, когда он созван вперемежку по трибам. (45) Тем справедливее были слова Луция Котты117, мужа большого ума и необычайной мудрости, заявившего при обсуждении моего дела, что обо мне вообще не было принято никакого постановления118. Мало того, говорил он, что те комицин собирались в присутствии вооруженных рабов; трибутские комиции, утверждал он, решать вопрос о совокупности гражданских прав не правомочны и вообще никакие комиции не могут решать вопрос о привилегии. Поэтому я, по его мнению, не нуждался в издании закона, так как относительно меня вообще ничего не было совершено в соответствии с законами119. Но и я, и прославленные мужи предпочли, чтобы именно о том самом человеке, о котором, по утверждению самих рабов и грабителей, ими было принято какое-то постановление, свое суждение высказала вся Италия120. (XX, 46) Далее следуют законы о взяточничестве и домогательстве должностей121. Так как преступления эти должны караться судебными приговорами в большей степени, чем словами, то прибавляется: "Кара да соответствует преступлению!" - дабы каждый нес наказание в соответствии со своим проступком: чтобы самоуправство каралось утратой гражданских прав, алчность - пеней, искательство почетных должностей - дурной славой. Последние из законов у нас не применяются, но государству необходимы. Хранения записей законов у нас нет; поэтому законы у нас такие, каких желают наши прислужники: мы спрашиваем о них у наших письмоводителей, но официальными записями, заверенными в архивах, не располагаем. Греки заботились об этом больше: у них избирались "номофилаки" [хранители законов], и они следили не только за записями (это делалось также и во времена наших предков), но и за поступками людей, которых они заставляли соблюдать законы. (47) Заботу эту следует поручить цензорам, так как мы желаем, чтобы они всегда существовали в государстве. Магистраты, срок полномочий которых уже истек, должны сообщать и докладывать цензорам о своей деятельности во время магистратуры, а цензоры должны составлять себе предварительное суждение о ней. В Греции это делается при посредстве официально назначаемых обвинителей, но они могут быть строги только в том случае, если высказываются добровольно. Поэтому лучше, чтобы бывшие магистраты давали отчет и сообщали о своей деятельности цензорам, а применение закона было всецело предоставлено обвинителю и суду. [c.148] Но вопрос о магистратах уже рассмотрен достаточно. Или вы, быть может, хотите каких-либо дополнений? АТТИК. - Как? Если мы молчим, то неужели сам вопрос не напоминает тебе, о чем именно тебе следует поговорить? МАРК. - Мне? Я думаю - о судоустройстве, Помпоний! Ведь это связано с магистратурами. (48) АТТИК. - Как? А о правах римского народа - так, как ты начал, - ты не считаешь нужным поговорить? МАРК. - Какие же у тебя основания желать разъяснений по этому вопросу? АТТИК. - У меня? Да ведь незнание этого людьми, занимающимися государственной деятельностью, я считаю позорнейшим. Ибо, подобно тому, как о законах справляются у письмоводителей, как ты только что сказал, так большинство магистратов, замечаю я, ввиду неосведомленности в своих правах, разбираются в них лишь настолько, насколько этого хотят их прислужники. Поэтому, если ты, предлагая законы относительно религии, счел нужным поговорить об отказе от священнодействий, то долг твой также - после того, как магистратуры установлены законным путем, постараться рассмотреть вопрос о правах носителей власти. (49) МАРК. - Я сделаю это вкратце, если смогу. Ибо об этом твоему отцу написал его товарищ Марк Юний122 более подробно н притом, - во всяком случае, по моему мнению, - со знанием дела и обстоятельно. Мы же должны о естественном праве размышлять и высказываться по своему разумению, а о правах римского народа говорить только то, что нам оставлено и передано. АТТИК. - Вполне согласен с тобой и ожидаю именно того, о чем ты говоришь. ...[Лакуна] [c.149] ФРАГМЕНТЫ Книга 1 Как вселенная, ввиду общности природы всех своих составных частей, держится и зиждется на их взаимном соответствии, так все люди, объединенные природой, враждуют между собой вследствие злонравия своего и не понимают, что они родственны по крови и находятся под одной и той же защитой. Если бы люди это соблюдали, они вели бы поистине жизнь божественную (Лактанций, Instit. div., V, 8, 10). Книга V Так как солнце, по-видимому, лишь немного склонилось за полдень, а эти молодые деревья еще не дают достаточной тени в этом месте, то не [c.149] спуститься ли нам к реке Лирис и не обсудить ли нам то, что еще остается рассмотреть, под тенью вон тех ольховых деревьев? (Макробий, "Сатурналии", VI, 4, 8). Неизвестная книга И порадуемся за себя, так как смерть принесет нам состояние, либо лучшее, чем то, в каком мы находимся при жизни, либо, во всяком случае, не худшее; ведь когда, при отсутствии тела, дух сохраняет свою силу, то это жизнь божественная, а при отсутствии ощущений, конечно, ничего дурного больше быть не может (Лактанций, Instit. div., III, 19, 2). [c.150] ПРИМЕЧАНИЯ Перевод с латинского сделан по изданиям: диалог "О государстве": M. Tullius Cicero. De re publica. Bibliotheca Teubneriana (K. Ziegler). Lipsiae, 1958; M. Tullius Cicero. Vom Gemeinwеsen. Lateinisch und deutsch (K. Buchner). Zurich, 1960; диалог "О законах": Сiсeron. Traite des lois. Texte etabli et traduit par G. de Plinval. Collection Bude. Paris, 1958. В примечаниях ссылки на античную литературу даются по параграфам; хронологические даты - до нашей эры. Стихи переведены В.О.Горенштейном, кроме случаев, оговоренных особо. При ссылках на письма Цицерона указывается, помимо общепринятых данных, номер письма по изданию: Mарк Туллий Цицерон. Письма к Аттику, близким, брату Квинту, M. Бруту. Перевод и комментарии В. О. Горенштейна. Т. I - III. М. - Л.: Изд. АН СССР, 1949 - 1951. Примечания И.Н.Веселовского обозначены его инициалами (И.В.). Диалог "О государстве" был издан в переводе и с примечаниями Б.П.Яблонко (Баку, 1928), "Сновидение Сципиона" ("О государстве", VI, 9 - 29) - в переводе А.Шарбе (Казань, 1853) и в переводе Ф.А.Петровского (Москва, 1917). Диалог "О законах" выходит в переводе на русский язык впервые. О ГОСУДАРСТВЕ Участники диалога 1. Публий Корнелий Сципион Эмилиан Африканский Нумантинский, сын Луция Эмилия Павла, усыновленный сыном Публия Корнелия Сципиона Африканского Старшего; в 147 г. он был избран в консулы; в 146 г., во время третьей пунической воины, взял и разрушил Карфаген; в 142 г. был цензором; в 134 г., будучи консулом вторично, взял Нуманцию. Сторонник нобилитета, противник Тиберия Гракха; глава "Сципионовского кружка" любителей античной культуры. 2. Гай Лелий (младший), консул 140 г., ближайший друг Сципиона, участник третьей пунической войны, юрист. Современники прозвали его Мудрым (Sapiens). 3. Луций Фурий Фил, консул 136 г., известный оратор. 4. Маний Манилий, консул 149 г., участник третьей пунической войны, юрист. 5. Спурий Муммий, брат Луция Муммия, разрушившего Коринф в 146 г., сторонник нобилитета, стоик. 6. Квинт Элий Туберон, сын Эмилии, сестры Сципиона Эмилиана; трибун 133 г., претор 123 г., противник Гракхов. 7. Публий Рутилий Руф, друг Сципиона и Лелия, ученик Панэтия; в 134 г. сражался под Нуманцией, трибун 114 г., претор 110 г., консул 108 г.; в 100 г. был противником Сатурнина, в 94 г. как легат сопровождал в провинцию Азию проконсула Квинта Муция Сцеволу, в 93 г. управлял этой провинцией и боролся со элоупотреблениями откупщиков (римских всадников); по возвращении в Рим был обвинен в хищениях и осужден всадническим судом, после чего жил в изгнании в Смирне, где его в 78 г. посетили Марк и Квинт Цицероны. 8. Квинт Муций Сцевола ("Авгур"), зять Гая Лелия, тесть оратора Луция Лициния Красса; трибун 123 г., консул 117 г., юрист, стоик, ученик Панэтия. 9. Гай Фанний, зять Гая Лелия; трибун 142 г., претор 132 г., консул 122 г.; стоик, ученик Панэтия. Книга I 1 Начало введения утрачено. В квадратных скобках, как и ниже, помещена конъектура. Ср. Цицерон, "О старости", 75; "Тускуланские беседы", I, 89. 2 Гай Дуелий во время первой пунической войны одержал победу над карфагенянами в морском бою под Милами в 260 г. 3 Авл Атилий Калатин - консул 258 и 254 гг., диктатор 249 г., в 253 г. взял Панорм. См. Полибий, Всеобщая история, I, 38. 4 Луций Цецилий Метелл - консул 251 и 247 гг., диктатор 222 г., разбил Гасдрубала под Панормом. Метеллы, важнейшая ветвь плебейского Цецилиева рода, дали многочисленных консулов. См. Гней Невий (около 270-200): Злой рок дает Метеллов Риму в консулы! (Перевод Ф. А. Петровского) 5 Гней Корнелий Сципион Кальв - консул 222 г., был разбит Ганнибалом в 218 г. на реках Тицине и Требии; вместе с братом Публием Сципионом, консулом 218 г., пал в сражении с Гасдрубалом в Испании. Ср. Цицерон, речи: "I речь о земельном законе", 5; "В защиту Бальба", 34; "В защиту Планция", 60. 6 Квинт Фабий Максим Веррукос - консул 233, 228, 215, 214 и 209 гг., диктатор 221 и 217 гг., за свою тактику изматывания противника получил прозвание Кунктатора (Медлитель). См. Энний, "Анналы", фрагм. 306 Уормингтон: Нам один человек республику спас промедленьем. К Ганнибалу в то время примкнули некоторые италики, отпавшие от Рима, в частности Капуя. См. Цицерон, "Письма к Аттику", II, 19, 2 (46). 7 Марк Клавдий Марцелл - консул 222, 215, 214, 210, 208 гг.. одержал в 216 - 215 гг. победы под Нолой и взял Сиракузы в 212 г. См. Цицерон, "Речи против Берреса", (II) IV, 115. 8 Публий Корнелий Сципион Старший разбил в 202 г. Ганнибала под Замой в Африке. Как триумфатор он получил прозвание "Африканский". См. прим. 19 к кн. VI. 9 Марк Порций Катон Старший (Цензорий) - (235-149), родом из Тускула, был консулом в 196 г. и цензором в 184 г. В глазах Цицерона - образец древней римской доблести. Цицерон назвал его именем свой трактат "О старости". 10 Homo novus. Так называли человека, не принадлежащего к сословию сенаторов, который первым в своем роду добивался или добился избрания в консулы. См. Цицерон, "Речь в защиту Мурены", 17; Квинт Цицерон, "Краткое наставление по соисканию консульства", I, 1; Саллюстий, "Югурта", 85, 13, 14, 25. 11 Otium. В данном случае - отказ от государственной деятельности ради занятий литературой и философией. Противоположное понятие - negotium, общеполезная деятельность. См. Цицерон, "О дружбе", 104. 12 Эпикурейцы, которых Цицерон осуждал за их политический абсентеизм; см. ниже, § 8 сл.: "Речь против Писона", 42, 59, 69; "Письма к близким", XIII, 1, 4 (198); Лукреций, "О природе вещей", II, 1 слл. 13 Имеется в виду политическая деятельность. Частая у древних метафора. Ср. Алкей, фр. 47 А; Цицерон, "Речь в защиту Сестия", 46; Гораций, Оды, I, 14; Послания II, I, 114. 14 В данном случае имеется в виду понятие ananke (греч.) стоической философии: сознаваемый человеком долг поступать доблестно. См. Цицерон, "О природе богов", I, 55. 15 Ius gentium. Во времена родового строя - междуродовое и междуплеменное право, субъектом которого был род или племя. С разложением родового строя и образованием государства оно разделилось на: 1) внутреннее право римской общины - право квиритов (ius Quiritium), впоследствии получившее название цивильного, или гражданского, права (ius civile), и 2) право, регулирующее внешние отношения римского государства, т. е. международное право, ius gentium; другие его названия - право войны и мира (ius belli et pacis), фециальный устав (ius fetiale); см. кн. II, § 31. Ius gentium определяло также и права иностранцев в римском государстве. См. прим. 53 к кн. II. 16 Ксенократ - 396-314 гг., родом из Халкедона, был учеником Платона; после Спевсиппа стоял во главе Академии. 17 Imperium. В древнейшую эпоху совокупность прав царя. В эпоху республики полнота власти высших магистратов (консулов и преторов), ограниченная коллегиальностью и годичным сроком, а в пределах померия (сакральная городская черта города Рима) также и интерцессией плебейских трибунов и правом провокации (апелляция к народу), которым обладал римский гражданин. Империй слагался из права авспиций (см. прим. 11 к кн. II), набора войска и командования им, созыва куриатских комиций, права принуждения и наказания и юрисдикции. Различался imperium domi, т. е. власть в пределам померия, и imperium militiae, т. е. вся полнота власти вне померия - в Италии и в провинциях - как в мирное, так и в военное время. Магистрату, уже облеченному гражданской властью (potestas), империй предоставлялся изданием особого куриатского закона (lex curiata de imperio). Магистрат, обладающий империем, не имел права вступать в пределы померия. В I в. единый империй сохранился только у наместников провинций: он не был ограничен ни интерцессией, ни правом провокации и часто продолжался больше года. Под imperium maius разумели верховное командование с особыми полномочиями. 18 Ius publicum совокупность правовых норм, определяющих взаимоотношения между государством и гражданином, а также и между гражданами, когда эти взаимоотношения имеют значение для государства в целом. 19 Энний, "Анналы", фрагм. 600 Мюллер. Квинт Энний (239-169), автор исторической хроники "Анналы" и ряда трагедий и комедий, ввел в римскую поэзию гексаметр, заменив им старинный сатурнический стих. Энннй был связан дружескими отношениями с Корнелиями Сципионами. См. Цицерон, "Речь в защиту Архия", 22; "Об ораторе", II, 276; Гораций, Послания, II, I, 50. 20 В § 4 приводятся возражения эпикурейцев. О самопожертвовании см. Цицерон, "Тускуланские беседы", 1, 116. 21 Мильтиад, греческий стратег V века, одержал победу над персами под Марафоном в 490 г. После неудачной экспедиции против Пароса был обвинен афинянами в том, что дал себя подкупить, присужден к штрафу в 500 талантов и заключен в тюрьму, не будучи в состоянии его заплатить. См. Цицерон, "Речь в защиту Сестия", 141; Корнелий Непот, "Жизнь Мильтиада", VII, 5 - 6. 22 Фемистокл участвовал в победе над персами в морском бою под Саламином; был изгнан из Афин в 471 г. и умер в Магнесии в 461 г. См. Цицерон, "Речь в защиту Архия" 20; "Речь в защиту Сестия", 141: "Речь в защиту Скавра", 3; "Письма к Аттику", VII, 11, 3 (303); IX, 10, 3 (364). "Варварская страна" - всякая страна, населенная не греками и не римлянами. 23 Марк Фурий Камилл - военный трибун с консульской властью, в начале IV в. завоевал Вейи и одержал победу над вольсками; обвиненный в утайке военной добычи, он в 391 г. удалился в изгнание и был возвращен в Рим в 390 г., во время нашествия галлов. См. Ливий, VII, 1. 24 Гай Сервилий Структ Ахала - помощник диктатора Луция Квинкция Цинцинната (середина V в.), убил римского всадника Спурия Мелия, обвиненного в стремлении к единовластию; Агала также был обвинен в таком же стремлении. См. Цицерон, речи: "I речь против Катилины", 3; "О доме", 86; 101; "В защиту Сестия", 143; "В защиту Милона", 8; "II филиппика", 26. 25 Публий Корнелий Сципион Насика Серапион - консул 138 г., считался виновником гибели Тиберия Гракха (133 г.). 26 Публий Папилий Ленат - консул 132 г., противник Гракхов, был изгнан в 123 г. по предложению Гая Гракха. См. Цицерон, речи: "В сенате по возращении из изгнания", 37 сл.; "К квиритам по возвращении из изгнания", 6, 9, 11; "О доме", 82, 87. 27 Луций Опимий - консул 121 г., противник Гая Гракха, в 115 г. был главой посольства, отправленного для переговоров с Югуртой; в 110 г. он был обвинен в получении взятки от Югурты и осужден на изгнание. См. Цицерон, речи: "К квиритам по возвращении из изгнания", 11; "В защиту Сестия", 140; "Против Писона", 95; "В защиту Планция", 69; "Брут", 128. 28 Квинт Цецилий Метелл Нумидийский - консул 129 г., победитель Югурты, добровольно удалился в изгнание, отказавшись дать клятву в соблюдении земельного закона Луция Апулея Сатурнина. См. Цицерон, речи: "В сенате по возвращении из изгнания", 25; "О доме", 22; "В защиту Сестия", 37, 101; "Письма к Аттику", I, 16, 4 (22). 29 Бегство из Италии после неудачи в борьбе против Суллы. Гай Марий, бывший родом из Арпина, как и Цицерон, был консулом в 107, 104-100 и 86 гг.; победитель кимвров и тевтонов. Цицерон часто говорит о Марии как о "спасителе отечества"; см. речи: "В сенате по возвращении из изгнания", 38; "К квиритам по возвращении из изгнания", 7, 9 сл.; "В защиту Сестия", 37 сл., 116; "Против Писона", 43; "В защиту Милона", 8 сл., 83. 30 Имеются в виду жертвы сулланских проскрипций 82 г. 31 Цицерон имеет в виду свое консульство 63 г. (подавление движения Катилины) и свое изгнание в 58 г. Из числа друзей Цицерона эпикурейцами были Тит Помпоний Аттик и Марк Марий; см. Цицерон, "Письма к близким", VII, 1 (127). 32 В последний день консульства Цицерона (29 декабря 63 г.) трибун Квинт Цецилий Метелл Непот не позволил ему обратиться к народу с речью. См. Цицерон, "Речь против Писона", 6; письма: "К близким", V, 2, 7 (14); "К Аттику", I, 16, 5 (22). 33 Оптиматы ("честные люди") высоко оценили действия консула Цицерона, направленные на подавление движения Катилины: Луций Аврелии Котта предложил устроить благодарственные молебствия богам; Луций Геллий признал его заслужившим "гражданский венок", которым награждали за спасение жизни римского гражданина, Квинт Лутаций Катул провозгласил его "отцом отечества". См. Цицерон, речи: "III речь против Катилины", 15; "Против Писона", 6. См. ниже, прим. 125. 34 Ср, Цицерон, "Брут", 305-319; "Об ораторе", I, 2. 35 Ср. Цицерон, "III речь против Катилины", 1. 36 Цицерон употребляет слово "родина" в двояком значении: 1) место рождения и 2) отечество - как понятие юридическое; ср. "О законах", II, 5; "Об обязанностях", I. 53. 37 Ср. Платон, "Критон", 51 А-С. Весь § 8 направлен против политического абсентеизма эпикурейцев. 38 Ср. Платон, "Государство", I, 347 С. 39 Ср. Лукреций, "О природе вещей", V, 1117 слл. 40 Имеется в виду борьба с движением Катилины. 41 Ср. Цицерон, "II речь о земельном законе", 1 сл.; "Письма к Аттику", II, 3, 4 (29). 42 Фалес Милетский, Солон Афинский, Биант Приенский, Питтак Митиленский, Клеобул Линдский, Периандр Коринфский, Хилон Спартанский. См. Цицерон, "Об ораторе", III, 137. 43 Обращение к брату Квинту, вместе с которым Цицерон ездил в 79-77 гг. в Грецию. По-видимому, диалог был обращен к Квинту Цицерону. 44 Гай Семпроний Тудитан и Маний Аквилий были консулами в 129 г. Латинские празднества ежегодно справлялись на Альбанской горе в честь Юпитера Лациара, покровителя Латинского союза, вначале под главенством Альбы-Лонги, а впоследствии Рима: ночное жертвоприношение с закланием белого быка. Они продолжались три дня, в 129 г. они были в январе - феврале. См. Лукан, "Фарсалия", 1, 550; V, 402. 45 Ср. Платон, "Критон", 1. Цицерон в точности повторяет начало этого диалога. 46 Имеются в виду потрясения в государстве, связанные с земельной реформой Тиберия Гракха. 47 Так называемые парелии. Если в воздухе носятся мелкие призматические кристаллы льда, то вокруг Солнца бывают видны круги и проходящие через Солнце вертикальные или горизонтальные полосы, которые в пересечении с окружающим Солнце кругом дают усиленное освещенное пятно, называемое ложным солнцем. Обычно таких солнц наблюдаются два, но если одно из них закрыто тучей или находится ниже горизонта, то видно только одно ложное солнце. Такое явление наблюдалось в 129 г. Впоследствии его сочли предвестником смерти Сципиона Эмилиана. См. Цицерон, "О природе богов", II, 14; "О предвидении", I, 97 (И.В.). 48 Панэтий Родосский (род. около 172 г.) - философ-стоик, друг Сципиона Эмилиана и Лелия, наставник Гая Фанния, Квинта Муция Сцеволы Авгура, Публия Рутилия Руфа и Квинта Элия Туберона; автор сочинений по астрономии и философии, в частности трактата "Об обязанностях", послужившего образцом для одноименного диалога Цицерона. См. Цицерон, "Письма к Аттику", XVI, 11, 4 (79'9). 49 См. Ксенофонт, "Меморабилии", I, 1, 11 сл.; IV, 7, 2 слл. Ср. Цицерон, "Брут", 31; "Тускуланские беседы", V, 10. 50 Пифагор Самосский (вторая половина VI в.) родился на Самосе в эпоху правления тиранна Поликрата, союзника египетского фараона Амасиса. Самос был крупным центром инженерного искусства того времени (водопровод Евпалина и другие постройки). Благодаря связям с Египтом Пифагор мог познакомиться с основными интервалами (терния и квинта) струнных инструментов, а также и с архитектурой и скульптурой Египта; в последних давались числовые отношения размеров различных деталей зданий (или частей тела), выраженных в некоторых единицах (модулях). Установив длину модуля по заданной совокупности отношений между частями, можно полностью восстановить соответствующее здание или фигуру. Таким образом, числа (у Пифагора целые) являлись "природой всех вещей"; в отличие от иранийцев, обращавших внимание на "материю", Пифагор интересовался "формой", выражая ее численными отношениями. Отсюда родился математический атомизм Пифагора. Переехавши из Самоса в Италию, Пифагор основал тайное общество, вступление в которое требовало значительной предварительной подготовки. Нельзя, конечно, считать Пифагора родоначальником мышления в математике, но очень существенно, что он обучал не столько различным теоремам геометрии, сколько умению их доказывать; на это указывает очень большое количество связанных с ним педагогических высказываний, сохранившихся у Ямвлиха ("Жизнь Пифагора"). Очень трудно определить, какие математические теоремы были открыты Пифагором, если таковые существовали вообще (так называемая теорема Пифагора была известна вавилонянам за полторы тысячи лет до Пифагора), так как Пифагору приписывались все математические открытия, сделанные его учениками. После разгрома пифагорейских общин в южной Италии пифагорейцы разбрелись по всему греческому миру; оставшиеся влились в Академию Платона. (И. В.) 51 Архит Тарентский (около 400 г.) - был государственным деятелем, полководцем, математиком и механиком. Ему принадлежит решение задачи об удвоении куба и первая книга по механике. Тимей Локрийский был пифагорейцем. В его честь Платон назвал один из своих диалогов. Филолай известен своей космологической теорией, по которой Земля и "противоземлие" (антихтон) вращались вокруг центрального огня. (И. В.) 52 Дома римляне носили сандалии, вне дома - башмаки особого покроя, укреплявшиеся ремнями; патриции - башмаки красного цвета, сенаторы - черного. Выходя из дому, римляне надевали поверх туники (рубашки) тогу; см ниже, прим. 98. Сципион оделся, уступая требованиям этикета. Ср. Цицерон. "Речи против Верреса", (II) V, 86. 53 Портик (галерея) для прогулок, называвшийся также и ambulatio, был принадлежностью римского загородного дома. Ср. Цицерон, "Письма к брату Квинту", III 1, 1 (145). 54 По Виллиеву закону 180 г. (lex Villia annalis), магистратуры предоставлялись только после военной службы с промежутком в три года между каждой из них: квестура в возрасте не менее 27 лет, эдилитет - 30, претура - 33, консулат - 36. По Корнелиеву закону 81 г. (закон Суллы, lex Cornelia de magistratibus), квестура - не ранее 29-летнего возраста, претура (после обязательного 10-летнего промежутка) по достижении 39, консулат - 42 лет; второй консулат - только через 10 лет после первого. Избрание в указанном возрасте называлось избранием в "свой год" (suo anno). Бывший консул назывался консуляром (vir consularis), бывший претор - преторием, бывший эдил - эдилицием, бывший квестор - квесторием, бывший трибун - трибуницием. В 132 г. был издан Пинариев закон о магистратурах, положения его нам неизвестны; см. Цицерон, "Об ораторе", II, 261. 55 Представление, что мир (для Цицерона с вселенной отождествляется римская держава) есть общее жилище богов и людей, соответствует учению пифагорейцев. Ср. Цицерон. "Об обязанностях", I, 133; "О законах", I, 61. 56 Интердикт - приказ претора, предписывавший или запрещавший то или иное действие. Далее в виде шутки приводится преторская формула насчет владения имуществом. Ср. Цицерон, "Речь по делу Цецины". 23. 36, 40, 55, 59. 57 Публий Муций Сцевола - консул 133 г., верховный понтифик, юрист, противник насильственных мер против Тиберия Гракха. См. Цицерон, "О законах", II, 47; "Об ораторе", I, 240, 242. 58 Гай Сульпиций Галл - астроном и политический деятель; претор в 169 г., легат Луция Эмилия Павла во время завоевания им Македонии (см. ниже, § 23), консул в 166 г. вместе с Марком Клавдием Марцеллом См. Цицерон, "О старости", 49; "Брут", 78. 59 Архимед -- 287-212 гг., знаменитый сиракузский механик и математик, военный инженер царя Гиерона, ученик математика и астронома Конона; написал ряд сочинений, в которых определил площади и объем различных фигур и тел, дал построение длины окружности при помощи "архимедовой спирали", а также вычислил значение числа ? (пи) - отношения окружности к диаметру. В механике ввел понятие о центре тяжести, определил положение последнего для ряда фигур и тел и установил закон равновесия плавающих тел. Под конец жизни занимался астрономией, определял размеры мира ("Псаммит") и построил астрономическую сферу, воспроизводившую движение небесных тел. Архимед был активным защитником Сиракуз против римлян; при взятии последними Сиракуз в 212 г. был убит. (И.В.) Во время своей квестуры в Сицилии Цицерон разыскал могилу Архимеда. См. Цицерон, "Речи против Верреса", (II) IV, 131; "Тускуланские беседы", I, 63; V, 63 слл.; Овидий, "Фасты", VI, 277; Плутарх, "Марцелл", 19. 60 Храм, построенный Марком Клавдием Марцеллом за Капенскими воротами Рима по обету, данному перед сражением под Кластидием в 222 г. Храм имел два отделения - божества Чести и божества Доблести. См. Ливий, XXIX, 11; Плутарх, "Марцелл", 20. 61 Фалес Милетский - (около 624 - 548), один из "семи мудрецов" Греции; занимался философией, математикой и астрономией (см. ниже, § 25); считал началом всего воду. 62 Евдокс Книдский - (около 350 г.), знаменитый греческий математик; дал определение отношений несоизмеримых величин и метод "исчерпывания" для определения площадей и объемов; автор кинематической модели движения планет при помощи комбинаций концентрических сфер (сложение вращений вокруг пересекающихся осей) (И. В.). 63 Арат - 315 - 240, член кружка македонского царя Антигона Гоната, затем придворный поэт сирийского царя Антиоха I, автор астрономической поэмы "Феномены", излагающей астрономические теории Евдокса. Эту поэму Цицерон перевел в молодости; до нас дошли отрывки его перевода. См. ниже, § 56; "О законах", II, 7; "Об ораторе", I, 69; Макробий, "Сатурналии", 1, 18, 15. (И. В.) 64 Известные в то время планеты Меркурий, Венера, Марс, Юпитер, Сатурн. 65 Мета - три составленных вместе конических столба, находившиеся на каждом из концов продольной стенки или насыпи, перегораживавшей беговую дорожку римского цирка. Здесь коническая тень, падавшая на Луну во время ее затмения (при движении Солнца вокруг Земли, по геоцентрической теории). См. Плиний, "Естественная история", II, 10, 47. 66 Луций Эмилий Павел Македонский - консул 182 и 168 гг., отец Сципиона Эмилиана; разбил македонского царя Персея под Пидной в 168 г. и покорил Македонию. 67 Имеется в виду Пелопоннесская война (431 - 404). 68 Перикл - 493-429 гг., был главой демократической партии и Афинах. Упоминаемое здесь затмение Солнца произошло в 431 г. См. Плутарх, "Перикл", 35. 69 Анаксагор Клазоменский - (около 510-426 гг.) афинский философ; занимался квадратурой круга, автор теории гомойомер, в которой утверждалась возможность бесконечной делимости тела, причем получающиеся сколь угодно малые части имели ту же природу, что и первоначальное тело. Анаксагор первым открыл причину затмений Солнца и Луны. (И. В.) 70 Энний, "Анналы", фрагм. 166 Уормингтон. Цицерон следует датировке Полибия, согласно которой Рим был основан в 750 г. Таким образом, 350 г. по основании Рима соответствует 400 г. до н. э. Ноны - седьмое число месяцев марта, мая, квинктилия (июль) и октября и пятое число остальных месяцев. Энний допустил ошибку: упоминаемое .им затмение Солнца произошло 21 июня 400 г. 71 Верховный понтифик вел летопись о важнейших событиях, в частности консульствах. В 131 г. понтифик Публий Муций Сцевола переработал имевшиеся записи и выпустил их в 80 книгах под названием "Annales maximi". См. Цицерон, "Об ораторе", II, 52. 72 7 июля 708 г. Ср. ниже, II, 17; Ливий, I, 16; Плутарх, "Ромул", 27. 73 Квиритами (populus Romanus Quiritium) первоначально назывались мужчины-патриции, способные носить оружие, не военные. О квиритском праве см. выше, прим. 15. 74 Nexum. В широком смысле - соглашение между римскими гражданами, заключавшееся поя свидетелях с совершением символических действий н произнесением установленной формулы (манципация). В тесном смысле - акт ссуды или займа, причем должник обязывался, в случае неуплаты в срок, признать себя осужденным (damnas) и предоставить себя в распоряжение заимодавца; он становился nexus и, по закону, сохраняя гражданские права, фактически был на положении раба и должен был отработать свои долг, чтобы освободиться (nexi liberatio); в древнейшие времена он мог быть продан в рабство "за Тибр" и даже казнен; nexum было запрещено Петелиевым-Папириевым законом (около 236 г.). 75 Ср. Платон, "Государство", I, 347 В. 76 Публий Корнелий Сципион Африканский Старший - о нем, по-видимому, писал Катон Старший в своем историческом сочинении "Начала" (Origines). См. Цицерон. "Речь в защиту Планция", 66. 77 Сиракуаский тиранн Дионисий Старший - 406 - 361 гг.; ср. кн. III, 43. 78 См. Цицерон, "Письма к Аттику", I, 18, 1 (24). 79 Понятие апатии стоиков. 80 Четыре характерные черты "мудрости" стоиков. Ср. Гораций, Послания, I, I, 106 л.: Словом, мудрец - одного лишь Юпитера ниже: богат он, Волен, в почете, красив; наконец, он и царь над царями. (Перевод И. С. Гинцбурга) 81 Ср. Цицерон. "О дружбе", 27; "О пределах добра и зла", III, 29. 82 Секст Элий Пет Кат - консул 198 г., юрист и оратор. См. Цицерон, "Письма к близким", VII, 22 (762); "Об ораторе", I, 198; III, 133; "Тускуланские беседы", I, 18; "Брут", 78; Энний, "Анналы", фрагм. 326 Уормингтон. 83 О Сульпиции Галле см. выше, § 21 сл. 84 Энний, "Ифигения", фрагм. 249 сл. Уормингтон; Овидий, "Фасты", V, 111 слл. Многие созвездия носили имена животных. Ахилл насмехается здесь над пророчеством Калханта. 85 Марк Пакувий (220-130), "Антиопа". Трагический поэт Пакувий принадлежал к кружку Сципиона Эмилиана. Ср. Цицерон, "Об ораторе". II. 155. 86 Энний, "Неоптолем", фрагм. 400 Уормингтон. Ср. Цицерон, "Тускуланские беседы", II, 1; "Об ораторе", II, 156; Вергилий, "Энеида", II, 491; Авл Геллий, V, 15, 9; 16, 5. 87 Туберон, племянник Сципиона Эмилиана; см. выше, § 14 сл., "Речь в защиту Мурены", 75 сл. Патрицианский Элиев род делился на ветви: Тубероны, Петы, Галлы, Ламии. Элии, как и Юлии, вели свой род от богов. 88 Тиберий Гракх был плебейским трибуном в 133 г. Воображаемая дата диалога "О государстве" - 129 г. (год смерти Сципиона Эмилиана). 89 Брат консула 133 г. Публия Муция Сцеволы, усыновленный Публием Лицинием Крассом и получивший имя Публия Лициния Красса Myциана; консул 131 г. Его считали одним из авторов земельного закона Тиберия Гракха. См. Цицерон, "Брут", 98. 90 Аппий Клавдий Пульхр - тесть Тиберия Гракха, консул 143 г. и цензор 137 г., поддерживал Тиберия Гракха и был противником Сципиона Эмилиана. 91 Квинт Цецилий Метелл Македонский - консул 143 г. 92 Лелий говорит о Сципионе Эмилиане. Подчеркивается, что государство нуждается в выдающейся личности, которая могла бы бороться с Гракхами. 93 Союзниками (socii) назывались городские общины Италии, заключившие с Римом союзный договор (foedus), который обязывал их предоставлять Риму войска. Договор этот мог быть равным (f. aequum) или неравным (f. iniquum). В первом случае союзники юридически были суверенными, во втором они признавали над собой величество римского народа (maiestas populi Romani) и теряли свою самостоятельность. В особом положении были городские общины Лация, т. е. ближайшие и древнейшие союзники Рима (prisci Latini, древние латиняне); при переселении в Рим их члены пользовались всеми гражданскими правами. Из числа этих общин, после их последнего восстания против Рима в 340 г., сохранили самостотельность лишь немногие - их члены сохранили только право вступать в браки с римлянами (ius conubii) и право вести с ними торговлю (ius commercii), - а остальные были превращены в муниципии, т.е. общины с ограниченными гражданскими правами (civitas sine suffragio). Союзники и латиняне получили полные права римского гражданства только в 90 г. на основании Юлиева закона, изданного по окончании Союзнической войны. 94 Имеется в виду комиссия по проведению земельной реформы Тиберия Гракха. 95 Имеется в виду concordia ordinum - согласие и сотрудничество между сословиями сенаторов и римских всадников, Цицерон считал такое согласие основой римской государственности. Ср. выше, § 31. См. "Речь против Писона", 7; "Письма к Аттику", I, 14, 4 (20); 17, 10 (23); 18, 3 и 7 (24). 96 Полибий (около 210 - 125) - грек, привезенный в Рим в 168 г. в качестве заложника; учитель сыновей Луция Эмилия Павла; сопровождал Сципиона Эмилиана во время пунической и нумантинской войн и принадлежал к его кругу; написал "Всеобщую историю" в 40 книгах; сторонник смешанной формы государственного устройства. О Панэтии см. выше, прим. 48. 97 Сципион считает себя продолжателем политических традиций Корнелиев Сципионов и Эмилиев. Ср. Цицерон, "Об обязанностях", I, 116. 98 Т.е. римского гражданина. Тога - шерстяная верхняя одежда римских граждан: мужчин и детей. Кусок ткани овальной формы, который по определенным правилам обертывали вокруг тела. Курульные (старшие) магистраты носили тогу с пурпурной каймой (toga praetexta), как и мальчики. На 16-м году жизни мальчик сменял детскую тогу на белую (t. virilis, t. libera, t. pura), после чего его записывали в члены трибы. Выбеленную мелом тогу (t. candida) носили лица, добивавшиеся магистратур ("кандидаты"). Слово togatus означало: 1) римский гражданин, 2) магистрат, не применяющий военной силы. 99 Ср. Цицерон, "Речь в защиту Сестия", 91 слл.; Лукреций, V, 922-1455. 100 Est ...res publica res populi. "Res" как юридический термин - предмет, используемый человеком. В историческую эпоху термин "res publica" означал имущество, находящееся в общем, всенародном пользовании; таким образом, римское государство было предметом, используемым гражданской общиной (civitas Romana), идентичной греческому полису. Populus представляется юридическим лицом. 101 Взгляд Полибия (VI, 5, 4). 102 Ср. Аристотель, "Политика", I, 1253а: человек по своей природе существо общественное. 103 Три формы государственного устройства подробно рассмотрены Полибием (VI, 3 сл.) и Платоном, "Государство", VIII. 104 Кир Старший - 600-529 гг. См. Ксенофонт, "Воспитание Кира"; Геродот, "История", I, 46 слл. См. Цицерон, "Письма к Квинту", III, 1, 8 (145). 105 Патронат и клиентела - в древнейшую эпоху отношения между патрицием и зависевшими от него людьми, возможно, из покоренного населения: патрон покровительствовал и помогал клиенту; клиенты поддерживали патрона при соискании магистратур и пр. Впоследствии отношения между влиятельным лицом и его вольноотпущенниками или городской общиной, между бывшим наместником провинции и ее населением; они были преемственными. - Массилия (ныне Марсель) - колония фокидян, основанная около 600 г.; во II в. прибегала к помощи Рима во время войн; поэтому Эмилиан и говорит о клиентах. См. Цицерон, речи: "В защиту Фонтея", 3; "В защиту Флакка", 63. 106 Ареопаг - высший государственный совет Афин; вначале он был составлен из аристократов, занимавших в прошлом должность архонтов. В середине V в. за ареопагом была сохранена только судебная власть по делам об убийстве. 107 Фаларид - тиранн Агригента (570 - 554), приказавший изготовить полого медного быка, в котором заживо сжигали людей. См. Цицерон, "Речь против Верреса", (II) IV, 73; "Письма к Аттику", VII, 20, 2 (317); Овидий, "Метаморфозы", I, 653. 108 Правление Тридцати тираннов (404 - 403). 109 Имеется в виду учение о круговороте государственных форм. См. вводную статью С.Л.Утченко, стр. 163 и 169. Ср. ниже, II, 45; "Речь в защиту Планция", 93; "Письма к Аттику", II, 9, 1 (36); 21, 2 (48); "О предвидении", II, 6. 110 Ср. Платон, "Государство". VIII, 543А - 545С. 111 Ср. Цицерон, "О законах". III, 31; "Письма к близким", I, 9, 12 (159); Платон, "Законы", IV, 711 С; Ксенофонт, "Воспитание Кира", VIII, 8, 3. 112 Имеется в виду ambitus (буквально - обход по очереди), действия кандидата с целью расположить избирателей в его пользу; допустимым считалось обратиться к гражданину по имени и взять его за руку; недопустим был подкуп в любой форме, считавшийся преступлением (crimen de ambitu). Для борьбы с подкупом был издан ряд законов: Корнелиев закон карал запретом занимать магистратуры в течение 10 лет; Кальпурниев - Ацилиев закон 67 г. - штрафом и полным запретом занимать магистратуры; Туллиев закон 63 г. запрещал денежное вознаграждение, зрелища для народа и угощение народа по трибам и карал 10-летним изгнанием. См. ниже, § 51; речи: "В защиту Суллы"; "В защиту Планция"; "Письма к Аттику", IV, 15, 7 (142); Квинт Цицерон, "Наставление по соисканию консульства". 113 Римский сенат. 114 Iudices delecti. Судьи, для слушания данного дела отобранные городским претором (praetor urbanus) из общего списка судей (album iudicum, indices selecti). 115 Под римским владычеством Родос пользовался некоторой автономией. В 167 г., после битвы под Пидной, сенат решил начать против Родоса войну ввиду его недружественного поведения во время войны с Македонией. Против этого выступил Катон Цензорий. См. Авл Геллий, VI, 3, 15. 116 Сципион говорит об Афинах своего времени. Впоследствии Афины оказались на стороне Митридата VI Евпатора, были взяты Суллой в 88 г. и утратили свою автономию. 117 Сципион приводит мнение сторонников демократии. 118 Ср. Саллюстий, "Катилина", 10, 4; "Югурта", 5, 2. 119 Речь идет о народе как источнике права. См. выше, § 39 и прим. 100. 120 Ср. Саллюстий, "Катилина", 6-13; "Югурта", 41 сл.; Послания к Цезарю, II, 7. 121 Энний, "Тиест", фрагм. 303 Мюллер. Ср. Цицерон, "Об обязанностях", I, 26. 122 В историческую эпоху под термином lex понимали писаный закон. Ср. Цицерон, "О законах", I, 18; Юстиниан, "Институции", II, 1, 11. 123 Царем (rex) называли Юпитера; см. ниже, § 56. - Тираннией называлась сложившаяся в VI - IV вв. форма правления в греческом полисе, возникавшая после захвата власти лицом, часто принадлежавшим к знати, но опиравшимся на народ и действовавшим от его имени. При некоторых тираннах полисы достигли расцвета. Впоследствии тиранния стала предметом ненависти народных масс. Цицерон в большинстве случаев придает понятию "тиранн" отрицательное значение. См. "Об обязанностях", III, 19, 32, 82; письма: "К Аттику", XIV, 14, 4 (720); "К близким", XII, 1. 2 (724); Вергилий. "Энеида", IV, 320. 124 В Спарте царская власть была наследственной, в Риме, согласно традиции - выборной. 125 Optimus. Частая у Цицерона игра слов; optimus (наилучший, "честнейший") - оптимат. 126 "Случайность" - избрание правителей по жребию (Афины). Частое у древних сравнение государства с кораблем. См. выше, прим. 13. 127 Ср. Цицерон, "Речь в защиту Сестия", 96 слл. 128 Имеется в виду подкуп избирателей. 129 Ср. Цицерон, "О законах", III, 28 слл. 130 Ср. Цицерон, "Об обязанностях", I, 50; II, 78. "Почет" (см. ниже) - избрание в консулы. 131 Об Арате см. прим. 63. Обращаться к Зевсу, начиная речь, - античная традиция. Ср. Цицерон, "О законах", II, 7; Вергилий, "Сельские поэмы", III, 60; Феокрит, "Идиллии", XVII, 1. 132 Ср. Цицерон, "О природе богов", II, 4; Гомер, "Илиада", I, 527 сл.; Вергилий, "Энеида", IX, 105; X, 2, 115. 133 Варварами греки называли всех не греков, а римляне - всех не греков и не римлян. 134 Согласно традиции, цари были изгнаны из Рима в 509 г.; диалог отнесен к 129 г. 135 Царь Тарквиний Гордый. 136 Царь Сервий Туллий. 137 Ср. Цицерон, "Тускуланские беседы", IV, 78. Об Архите см. выше, § 16. 138 Familia rustiсa - рабы, находящиеся в усадьбе, в сельской местности, в отличие от familia urbana - рабов, находящихся в городском доме, в Риме. 139 Ср. выше, §§ 2 и 51. 140 Имеется в виду Марк Фурий Камилл. См. выше, § 6; Ливий, V, 32. 141 Согласно традиции, это были Луций Брут и Коллатин; последний вскоре вернулся к частной жизни, и на его место был избран Публий Валерий Публикола (Попликола). Эти магистраты вначале назывались преторами, т.е. идущими впереди (войска), - от глагола praeire; впоследствии - консулами. 142 Fasces - связки прутьев, принадлежность ликторов, почетной охраны магистратов с империем; вне пределов померия в эти связки втыкались секиры. При диктаторе было 24 ликтора, при консуле - 12, при преторе - 2 в Риме и 6 в провинции. Ликторы приводили в исполнение наказания, а в провинции также и смертную казнь. См. ниже, кн. II, 53; Ливий, II, 7. Связки были опущены перед народом в знак признания его верховной власти. 143 Согласно традиции, провокация к народу (апелляция со стороны гражданина, осужденного на смерть) восходит к правлению царя Тулла Гостилия: случаи с победителем Горацием, убившим свою сестру за то, что она оплакивала смерть своего жениха Куриация, врага Рима. Традиция знала три Валериевых закона о провокации - 509, 445 и 300 гг. Исторически достоверен только последний из них, приписывавшийся Публию Валерию Попликоле (прим. 141). См. ниже, кн. II, 53 слл.; речи: "Об ответах гаруспиков", 16; " В защиту Милона", 7; Ливий, I, 26; X, 9. 144 Известно пять случаев такого "исхода" плебса из Рима, в связи с его борьбой за свои права: в 494 и 449 гг. на Авентинский холм, в 445 г. на Яникул, в 342 и 287 гг. 145 Аппелляция - жалоба на действия магистрата, обращенная к равному или к высшему магистрату. 146 Скорее всего имеются в виду чрезвычайные полномочия, которые сенат предоставлял консулам в случае крайней опасности для государства, вынося особое постановление, так называемое senatus-consultum ultimum или s.-c. de re publica defendenda по формуле: Videant consules, ne quid dеtrimenti res publica capiat (Да примут консулы меры, дабы государство не понесло ущерба). Оно давало консулам право казнить римского гражданина без формального суда. Впервые оно было принято в 121 г. для борьбы с движением Гая Гракха, затем в 100 г. для борьбы против Сатурнина, в 77 г. - против Лепида, в 63 г. - против Катилины, затем - в 62, 52, 49, 48 и 40 гг. 147 Имеется в виду диктатор, которого назначают. См. Ливий, II, 18. 148 Лелий и Сципион Эмилиан входили в состав коллегии авгуров. См. ниже, кн. II, 26 и прим. 11 и 26. 149 Энний, "Анналы", фрагм. 117 слл. Уормингтон. 150 Энний, "Анналы", фрагм. 119 Уормингтон. 151 Царь Тарквиний Гордый. 152 Ср. выше, § 44 сл. 153 Ср. Цицерон, "Речь в защиту Сестия", 96: расширенное толкование понятия "оптиматы". 154 Ср. Платон, "Государство", VIII, 562С-563Е. Цицерон дает сокращенный пересказ. 155 См. Цицерон, речи: "В защиту Суллы", 21; "Против Ватиния", 23. 156 Термин, относящийся к боям гладиаторов. 157 Ср. Цицерон, "Об обязанностях", 11, 43, 72 слл., 85. 158 Писистрат - афинский тиранн (прим. 123), пришедший к власти в 560 г., изгнанный после 5 лет правления, возвратившийся в 545 г. и бывший у власти до своей смерти (527 г.). См. Плутарх, "Солон", 30; Аристотель, "Политика", V, 9, 23. 159 Ср. Аристотель, "Политика", II, 3, 10. 160 Ср. выше, § 52 сл., "Речь в защиту Сестия", 98 слл., "Письма к близким", I, 4, 7 слл. (97). 161 Эмилий и Корнелий Сципионы. 162 Взятие Карфагена в 146 г. и Нуманции в 133 г. Ср. Цицерон, "Речь в защиту Мурены", 28, 78; "О дружбе", 11. 163 Отрывок из Гая Луцилия (II в.); см. Плиний, "Естеств. история", предисловие 7. Манилий - участник диалога. Гай Персий был образованным человеком того времени. Марк Юний Конг Гракхан был историком и интересовался римскими древностями. См. Цицерон, "Речь в защиту Планция", 58; "Брут", 99; "Об ораторе", I, 256; II, 25. Смысл отрывка: автор предназначает свой труд для широкого круга читателей. 164 Ср. выше, § 4 слл. 165 Этот фрагмент можно было бы отнести к концу § 44. О ЗАКОНАХ Участники диалога 1. Марк Туллий Цицерон. 2. Квинт Туллий Цицерон, младший брат оратора, родился в 103 или 102 г. и воспитывался вместе со старшим братом, вместе с которым в молодости совершил поездку в Грецию, где они слушали философов и риторов. Он был эдилом в 65 г. и претором в 62 г., затем в течение трех лет пропретором в провинции Азии. В 56 г. Квинт Цицерон был легатом Помпея, ведавшего снабжением Италии хлебом, в 54 г. - легатом Цезаря и отличился в галльской войне; в 51 г. был легатом брата Марка во время его проконсульства в Киликии. Во время гражданской войны Квинт Цицерон, как и брат Марк, был на стороне сената, но после поражения Помпея под Фарсалом покорился Цезарю. После убийства Цезаря Квинт Цицерон встал на сторону сената и был убит в 43 г. по воле триумвиров. Квинт Цицерон был женат на Помпонии, сестре Тита Помпония Аттика. До нас дошли письма Марка Цицерона к брату Квинту и большое письмо Квинта к Марку, известное под названием "Краткое наставление по соисканию консульства", написанное в 64 г., когда Марк Цицерон выставил свою кандидатуру в консулы; кроме того, до нас дошли фрагмент поэмы и две эпиграммы Квинта Цицерона. 3. Тит Помпоний Аттик (109-32), близкий друг Цицерона, богатый римский всадник, эпикуреец. Он не занимал магистратур и по многу лет жил вне Рима - в Афинах (в связи с этим он и получил прозвание "Аттик") и в своих поместьях в Эпире и в Италии. Аттик давал крупные денежные ссуды городским общинам Греции. Если судить по письмам Цицерона, советовавшегося с Аттиком по многих случаях, когда ему предстояло принять важное для него решение, то Аттик обладал большим политическим опытом и пользовался влиянием. Аттик интересовался литературой и искусством и устроил у себя "издательство": многочисленные рабы переписывали и размножали (на продажу) сочинения античных авторов, в том числе и произведения Цицерона. До нас дошли 16 "книг" - писем Цицерона к Аттику, являющиеся весьма важным историческим источником и памятником эпистолярной литературы. Возможно, что Аттик принимал участие в подборе писем Цицерона для выпуска их в свет уже после смерти оратора. Письма Аттика к Цицерону до нас не дошли. Книга I 1 Написанная Цицероном в молодости поэма о Гае Марии (см. "О государстве", прим. 29 к кн. 1). Марий родился в Арпине в 159 г., Цицерон - в 106 г. Арпин получил права римского гражданства в 188 г. См. Цицерон, "Письма в Аттику", II, 15; 3 (43). 2 Квинт Цицерон занимался поэзией и писал трагедии. См. Цицерон, "Об ораторе", II. 10; "Письма к Квинту", III, 4, 4 (151); 5, 7 (153); 9, 6 (157). 3 Скорее всего имеется в виду Квинт Муций Сцевола Авгур, консул, 117 г., участник диалога "О государстве". Возможно, Сцевола был одним из персонажей поэмы. 4 По мифу, между Афиной и Посейдоном возник спор насчет имени, которое должно было быть дано городу. Афина ударила в землю Акрополя копьем, после чего на этом месте выросла олива; Посейдон ударил в землю своим трезубцем, и из земли вышел конь; боги решили спор в пользу Афины, и город был назван Афинами. 5 Гомер, "Одиссея", VI, 162 слл. 6 См. Цицерон, "О предвидении", I, 106 слл. Стих из "Мария", Речь идет об орле, полет которого по направлению к востоку считался благоприятным знамением. См. "О государстве", прим. 11 к кн. II. 7 Ср. Цицерон, "О государстве", II, 20. 8 См. Платон, "Федр", 229 В. По мифу, Орифия была дочерью афинского царя Эрехфея. 9 См. Цицерон, "О государстве", II, 25 слл.; Ливий, I, 21. 10 См. Ливий, I, 34. О фламинах см. "О государстве", прим. 44 к кн. II. 11 Феопомп Хиосский (род. в 380 г.) написал историю современной ему Греции. См. Цицерон, "Брут", 66. 12 Имеется в виду подавление движения Катилины, что Цицерон всегда ставил себе в заслугу. 13 См. Цицерон, "Об ораторе", II, 62; "Оратор", 66. 14 Ср. Цицерон, "Об ораторе", II, 52. 15 Фабий Пикто (260 - 190) - один из первых анналистов, довел историю Рима до второй пунической войны. 16 Имеется в виду Марк Порций Катан Старший. Ср. Цицерон, "О государстве", I, 1; II, 2. 17 Луций Кальпурний Писон Фруги - консул 133 г., анналист. См. Цицерон, "Брут", 106. 18 Гай Фанний Страбон, зять Гая Лелия младшего, анналист. 19 Венноний упоминается только здесь и в письме Цицерона к Аттику, XII, 3, 1. (616). 20 Луций Целий Антипатр написал историю второй пунической войны. См. Цицерон, "Об ораторе", II, 54. 21 Дионисий Галикарнасский упоминает о двух Геллиях, Сексте и Гнее, чьими трудами он пользовался. 22 Клодий Квадригарий и Публий Семпроний Аселлион были анналистами; последний написал историю нумантинской войны. См. Авл Геллий, II, 13, 1; V, 18, 8. 23 Гай Лициний Макр - трибун 73 г., анналист. См. Цицерон, "Брут", 238. 24 Луиий Корнелий Сисенна - претор 78 г., легат Помпея в 67 г., написал историю гражданской войны, доведя ее до смерти Суллы. "Речи" - речи, которые автор приписывает историческим лицам. См. Цицерон, "Брут", 228, 259. 25 Возможно, намек на Цезаря, писавшего в 52 г. свои записки о галльской войне, или на Луция Лукцея; см. Цицерон, "Письма к близким", V, 12 (112). 26 Клитарх - историк, биограф Александра Македонского, сопровождавший царя во время его похода на Восток. См. Цицерон, "Письма к близким", II, 10, 3 (225). 27 См. Цицерон, "Речь о Манилиевом законе", 27 слл. Это место свидетельствует о том, что диалог был написан до 49 г.; кроме того, после 48 г. между братьями Марком и Квинтом Цицеронами произошла ссора. Иронический тон Аттика можно объяснить тем, что Помпей в 58 г. отказал в помощи Цицерону, когда ему грозило изгнание. См. III, 26; Письма: "К Аттику", III, 15, 4 (73); X, 4, 3 (380); "К брату Квинту", III, 15, 4 (72); Плутарх, "Цицерон", 31. 28 Год консульства Цицерона (63 г.), ознаменовавшийся подавлением движения Катилины В 60 г. Цицерон написал поэму о своем консульстве (утрачена). См. "Письма к Аттику", I, 19, 10 (25); II, 1, 3 (27); 3, 4 (29). 29 К этому времени Цицерон уже выпустил в свет диалоги "Об ораторе" и "О государстве" и ряд своих литературно обработанных речей. См. "Письма к Аттику", II, 1, 3 (27). 30 Имеется в виду legatio libera, т. е. поездка, которую сенатор совершал за счет казны как официальное лицо, но по своим делам; см. III, 18. Как консул Цицерон боролся с этим обычаем. Цезарь в 59 г. ограничил свободные легатства своим законом о вымогательстве (lex Iulia de repetundis). См. Цицерон, речи: "О земельном законе", I, в; II. 45; "В защиту Флакка", 86; "Письма к Аттику", II, 18, 3 (45); XV, 11, 4 (746). 31 Ср. Цицерон. "Об ораторе". I, 199; II, 143, 226; III, 133. 32 Актер Квинт Росций Галл, по делу которого Цицерон выступал в 76 или 70 г. Флейты сопровождали так называемый кантик, т. е. сольную партию или монолог. См. Цицерон, "Речь в защиту поэта Архия", 17; "Об ораторе", I, 130, 258; "Брут", 290; "Оратор", 57; "Письма к близким", IX, 22, 1 (638). 33 О подготовке к произнесению речи см. Цицерон, "Брут", 139. 34 Имеется в виду деятельность юрисконсульта. См. Цицерон, "Речь в защиту Мурены", 22 сл.; Гораций, Сатиры, I, 1, 9 сл. 35 Имеется в виду Квинт Муций Сцевола "Понтифик", консул 95 г., под чьим руководством Марк и Квинт Цицероны изучали право. См. II, 47. 36 См. Цицерон, "Речь в защиту Мурены", 23 слл.; "Об ораторе", I, 236. 37 Имеются в виду городские сервитуты. Сервитутом называлось право частичного пользования чужим имуществом, создававшее выгоды для определенного лица и налагавшее обязательства на владельца этого имущества. В данном случае имеется в виду отведение дождевой воды от участка соседа (или же отведение дождевой воды на участок соседа) и использование общей стены двух смежных городских владений. См. II, 47; "Речь в защиту Мурены", 22; "Оратор", 72. 38 Стипуляция - устная торжественная форма обязательства, касавшегося имущества; она содержала вопрос заимодавца и ответ должника. Торжественная формула произносилась и при иске (legis actio). См. "О государстве", прим. 104 к кн. II; "Речь в защиту Мурены", 25 слл. 39 Согласно традиции, древние судебные формулы были собраны писцом Гнеем Флавием в конце IV в. (lus Flavianum); другой список формул приписывали Сексту Элию Пету (начало II в.); эти формулы применялись еще во времена Цицерона, как и формулы из списка Мания Манилия. См. Цицерон, "Об ораторе", I, 186; "Речь в защиту Мурены", 25; "Письма к Аттику", VI, 1, 8 (251); Ливий, IX, 46. 40 Ср. Платон, "Законы". I, 1. Далее упоминаются участники этого диалога. 41 Городской претор, приступая к исполнению своих обязанностей, издавал эдикт, т. е. постановление, в котором он разъяснял некоторые законы и сообщал основные положения, руководствоваться которыми он намеревался. Это так называемый edictum реrpetuum. Он был действителен только во время данной претуры, но мог быть частично или полностью принят претором следующего года (edictum tralatitium). Преторские эдикты легли в основу так называемого ius honorarium, важного источника римского права. 42 См. Цицерон, "О государстве", II, 61. 43 In iurе. Речь идет о предварительном разборе гражданского дела перед городским претором. После принятия дела претором и указания им формулы, на основании которой оно должно было разбираться, дело рассматривал назначенный им судья; это была процедура in iudicio или apud iudicem. См. Цицерон, "Речь в защиту Мурены", 26. 44 Возможно, имеется в виду Сервий Сульпиций Руф (105-43), консул 51 г., известный юрист. См. Цицерон, "Речь в защиту Мурены"; "Филиппики", IX; "Брут", 150 слл. 45 Имеются в виду стоики, взгляды которых излагаются ниже. 46 Греческое слово nomos (закон) одного корня с глаголом nеmo (уделять). 47 Ср. Цицерон, "Речь в защиту Милона", 19. Оратор доказывает законность убийства при самозащите, исходя из естественного права. 48 Имеется в виду диалог "О государстве"; Цицерон подчеркивает связь между обоими диалогами. 49 Тит Помпоний Аттик был эпикурейцем. 50 Ср. Эпикур, письмо к Менекею, 123; Лукреций, "О природе вещей", II, 646 слл.; Гораций, Сатиры, I, 5, 101. 51 Положение стоицизма, формулированное Хрисиппом. См. Цицерон, "О природе богов", I, 25, 45; II, 16 52 Об империи см. "О государстве", прим. 17 к кн. I. "Власть" (potestas) - гражданская власть римских магистратов. 53 Положение стоицизма. См. Цицерон, "О природе богов", II, 154. "Предержащее божество" - Юпитер. 54 Агнаты - свободнорожденные, подвластные одному и тому же главе ветви рода (pater familias; см. прим. 132 к кн. II). Агнация - связи между агнатами. 55 Ср. Цицерон, "О государстве", VI, 21. 56 Теренций, "Самоистязатель", 77. Измененный перевод А.В.Артюшкова. Ср. Цицерон, "Об обязанностях", I, 30. 57 Ср. Цицерон, "Об обязанностях", III, 11. 58 В тексте лакуна. Дается одна из предложенных конъектур. Ср. Цицерон, "Об обязанностях", I, 56. 59 Ср. Цицерон, "О пределах добра и зла", I, 70. 60 Имеются в виду стоики, последовательно рассматривающие философские вопросы; древние философы - сократики, академики и перипатетики. 61 Намек на строгую диалектику более новых школ (перипатетики и стоики) в противоположность более общему методу рассмотрения, характерному для Платона. 62 После смерти Платона Старую Академию возглавил Спевсипп. Его сменил Ксенократ (338-314), а затем Полемон (314-269). Средняя Академия была основана Аркесилаем (315-241), Новая Академия - Карнеадом (213-129). Школа была названа по имени владельца усадьбы, Академа, в саду у которого Платон собирал своих слушателей. 63 Цицерон объединяет со школой Платона также и Аристотеля (384 - 322), ученика последнего, и Феофраста (372 - 287), сменившего Аристотеля. Феофраст был главой школы перипатетиков; он занимался этикой и естествознанием, главным образом ботаникой. Школа Аристотеля открылась в Ликее в 335 г. 64 Зенон (334 - 262 гг.) - основоположник стоицизма. Вел занятия в Афинах в портике, известном под названием ???? ???????; ?????? название школы. 65 Аристон Хиосский (около 275 г.) - был учеником Зенона и развил этическую. сторону его учения. 66 Имеются в виду эпикурейцы с их политическим абсентеизмом. Ср. Цицерон, "О государстве", I, 1 и 8. Эпикур вел занятия в саду. В 173 г. эпикурейцы Алкей и Филиск были изгнаны из Рима. 67 Ср. Цицерон, "О государстве", кн. III. 68 Ср. Цицерон, "О государстве", III, 19. Возможно, намек на очистительные обряды пифагорейцев. Римляне применяли окуривания серой с целью очищения оскверненного предмета или человека. См. Цицерон, "Речь в защиту Клуенция", 193; Катон, "Земледелие", 141; Пропорций, Элегии, V, 8, 81. 69 По греческой мифологии, эринии (у римлян фурии) Алекто, Тисифона и Мегера изображались в виде змееволосых женщин с зажженными факелами в руках. Ср. Эсхин, "Речь против Тимарха", 190 cл.; Цицерон, речи: "В защиту Секста Росция", 24; "Против Писона", 20. 70 Ср. Цицерон, "О государстве", III, 21 (из Лактанция). 71 Ср. Цицерон, "О государстве", III, 20; "О пределах добра и зла", II, 52, 59; "Об обязанностях", III, 37 cл., 77. 72 См. Цицерон, "О государстве", I, 44; III, 32; прим. 123 к кн. I. 73 Имеется в виду закон, проведенный в конце 82 г. интеррексом Луцием Валерием Флакком и одобривший все действия Суллы как консула и проконсула; этот закон предоставил Сулле неограниченные полномочия, право жизни и смерти по отношению к римским гражданам. См. Цицерон, речи: "Против Верреса", (II) III, 82; "О земельном законе", III, 5; "О доме", 49. 74 Имеются в виду постановления трибутских комиций (plebis scita). 75 Ср. Лукреций, IV, 478 cл.; Цицерон, "О пределах добра и зла", I, 22. 76 Ср. Цицерон, "О государстве", III, 21. 77 Текст испорчен. Ср. Цицерон, "Об ораторе", I, 120. Имеются в виду эпикурейцы. 78 Точка зрения эпикурейцев. Ср. Цицерон, "О пределах добра и зла", I, 42. 79 Луций Геллий - друг Цицерона, современник ораторов Луция Лициния Красса, консула 95 г., и Марка Антония, консула 99 г. См. Цицерон, "Брут", 105, 173. 80 Федр - видный эпикуреец, современник Цицерона. См. Цицерон, "Письма к близким", XIII, 1, 2 сл. (198). 81 Антиох Аскалонский - философ-стоик, ученик Филона, был учителем Цицерона, Марка Брута, Аттика и Варрона. 82 Имеется в виду учение Эпикура. 83 См. выше, § 36. 84 Игра слов. Вначале речь идет о границах добра и зла, затем о так называемой usucapio, получении прав собственности в силу давности владения и пользования (по законам Двенадцати Таблиц, для недвижимого имущества - два года); при этом полоса земли шириной в 5 футов, проходившая между смежными владениями, не подлежала отчуждению. Мамилиев закон (165 г. ?) требовал участия третейского судьи при этой процедуре. Указание границ (demonstratio finium) было важным юридическим актом при передаче прав собственности. См. Цицерон, "Речь по делу Туллия", 17. 85 Текст испорчен. 86 О Ликурге см. Цицерон, "О государстве", II, 1, 9 сл. 87 См. Цицерон, "О государстве", II, 59. 88 Харонд - легендарный основатель Локр (Сицилия). 89 Т. е. Аполлона. Над входом в храм Аполлона в Дельфах, по преданию, было высечено изречение: "Познай самого себя"; о нем говорится ниже. Ср. Цицерон, "Тускуланские беседы", I, 52. 90 Ср. Платон, "Пир", 215 В. 91 Ср. Цицерон, "О государстве", VI, 9 слл., "Сновидение Сципиона". 92 Имеется в виду диалектика.