* Оглавление * Предисловие * Часть I * Часть II * Часть III * Заключение *

Глава 7 :Глава 8 :Глава 9 :Глава 10

 

 

Часть третья:  ИСТОКИ СЛАВЯНСКОЙ МИФОЛОГИИ

 

       Глава седьмая РОЖДЕНИЕ БОГИНЬ И БОГОВ

       Глава восьмая РОД И РОЖАНИЦЫ

       Глава девятая РУССКИЕ ВЫШИВКИ И МИФОЛОГИЯ

       Глава десятая МИФЫ, ПРЕДАНИЯ, СКАЗКИ

 

 

Глава десятая:  МИФЫ, ПРЕДАНИЯ, СКАЗКИ

 

      Божества славянского пантеона  с  разной  степенью  подробности

  многократно упоминались в предшествующем изложении. Много раз мы  с

  чувством глубокой неудовлетворенности дочитывали  до  конца  скупые

  строки источников, сожалея о неполноте сведений.

      Средневековым  церковникам  в  значительной  мере  удалась   их

  задача -- изгнать со страниц книжности все  богомерзкие  "басни"  и

  "кощуны",  как  назывались  тогда  мифы;  басня   стала   синонимом

  недостоверности,  а  "кощуна"  --  символом   надругательства   над

  святыней, кощунством  1.  И  тем  не  менее  мы  можем  предпринять

  последнюю попытку отыскать  фрагменты  славянской  мифологии  путем

  сопоставления различных источников, что уже не раз помогало нам.

 

      1 В русских средневековых  источниках  и  "баснь"  и  "коштюна"

  почти в равной степени отвечали греческому mythos -- миф. Греческие

  мифы назывались "басни еллинские". Но глагол "баяти" мог относиться

  вообще к произнесению чего-либо, например к заговору: "Бають брашно

  бааници и чмиком влъхвующе". Здесь речь идет о колдовских заговорах

  муки и ячменя.  Слово  "кощуна"  более  соответствовало  словесному

  исполнению мифа: "В кощун место преславных делес повести сказывати";

  "Ни чаров внемли, ни кощуньных вълшеб" (Срезневский И. И. Материалы

  для словаря древнерусского языка. М., 1958, т. I, стлб. 1308).

 

      Общеизвестно, что древние  торжественные  языческие  обряды  по

  мере выветривания веры в их магическую силу превращались в  веселую

  забаву   деревенской   молодежи   и   постепенно    снижались    до

  полуосмысленной детской игры.  В  этом,  почти  неузнаваемом,  виде

  многие из них дожили до XX в. Точно так же и древние мифы,  некогда

  выражавшие мировоззрение первобытных людей, со  временем  (если  не

  было поэтов, обессмертивших их) превращались в волшебные сказки или

  лаконичные прозаические предания. Термин "волшебная сказка"  новый,

  чисто кабинетный, но в нем заключен глубокий языческий смысл -- ведь

  "волшебник"  --  это  жрец,  волхв,  занимающийся  "волшвением"  --

  гаданием и заклинанием добра и зла.

      Жрецы-кудесники, волхвы,  дожившие  до  позднего  средневековья

  (в Новгороде в 1218 г.  сожгли  четырех  волхвов),  были,  по  всей

  вероятности, хранителями древних "кощун", сказителями далеких мифов.

      Постепенно мифологический элемент впитался в  сказки,  создавая

  новый жанр волшебной сказки, наслоившийся на  еще  более  архаичный

  жанр сказок о животных.

      Для  поиска   древних   мифологических   сюжетов   в   обширном

  сказочном фонде,  осложненных  бродячими  сюжетами  и  конвергентно

  возникающими сходными образами и  ситуациями,  необходима  надежная

  путеводная нить, приводящая к более или  менее  точно  датированной

  исходной точке.

      У  нас  есть  два  основания  для  такого  поиска:   во-первых,

  летописные строки о Свароге и Дажьбоге 1114 г., а во-вторых, записи

  Геродота середины V в. до н. э.

      В первом случае датирующим признаком  являются:  ковка  металла

  и небесные клещи. Сложность заключается в том, что  в  истории  той

  территории,  которая  была  заселена  праславянами,  ковка  металла

  появлялась дважды. Впервые появилась в III  тысячелетии  до  н.  э.

  ковка чистой  меди,  но  люди,  знавшие  тогда  обработку  металла,

  носители трипольской культуры, не были славянами; самое большее это

  то, что  они  могли  быть  в  числе  языковых  предков  позднейшего

  славянства  и  частично  являться  субстратом  юго-восточной  части

  славянства.  Вторично  ковка  металла  (на  атот  раз  уже  железа)

  появляется на рубеже II и I тысячелетий до н. э.

      Это событие уже  прочно  связано  с  праславянами,  и,  как  мы

  увидим далее, в фольклоре отразились и  другие  черты  исторической

  ситуации именно этой эпохи: борьба с киммерийцами, постройка первых

  в истории славянства укреплений.

      Вторая точка отсчета, связанная с записями  Геродота,  содержит

  две  трудности:  во-первых,  необычность  отнесения   геродотовских

  сведений  к  славянам,  а  во-вторых,   такая   же   двойственность

  хронологических признаков, как и в случае со Сварогом. Геродот пишет

  о начале пашенного, плужного земледелия (с использованием быков)  и

  дает мифологическую датировку, которую не  так  легко  перевести  в

  абсолютную хронологию, так как вспашка ралом тоже начиналась дважды

  и в те же самые сроки,  что  и  ковка  металла,  --  в  трипольской

  культуре    и    после    значительного    интервала    снова     в

  белогрудовско-чернолесское время у праславян.

      Отложив окончательный выбор  исходной  даты  рождения  мифов  о

  первом кузнеце и о первом пахаре до ознакомления со всем материалом,

  мы уже можем сказать, что у этих мифов даже по  минимальному  счету

  вполне почтенная давность --  три  тысячи  лет  в  глубь  веков  от

  современного этнографического материала.

 

                                   *

 

      Рассмотрим более подробно, чем  это  было  сделано  во  вводной

  главе, летописные мифологические заметки, помещенные под 1114 г., и

  связанный с ними фольклорный материал о божественном кузнеце.

      Основной  текст   летописи,   повествующий   якобы   о   начале

  египетской  истории,  восходит   через   болгарский   хронограф   к

  византийской  хронике  Иоанна  Малалы.  В  нем  много  путаницы   и

  средневековой легендарности, но для нас совершенно  особый  интерес

  представляют комментарии русского летописца  (автора  окончательной

  редакции "Повести временных лет" 1118 г.), рассчитанные на читателя,

  знакомого со славянской мифологией. Речь там идет о мифических царях

  Египта; третьим по счету был Феоста-Гефест, а  следующим -- сын его

  Солнце. Славянские отождествления таковы:

 

      "Феоста" -- "иже и Сварога нарекоша египтяне"

      "...  прозъваша  и  --  бог  Сварог".  "Солнце"  --  "сын   его

  [Сварога] именем Сълньце, его же наричють Дажьбог..."

      "Сълньце цезарь, сын Сварогов, еже есть Дажьбог...".

 

      С каждым из  этих  божественных  царей,  мифических  культурных

  героев, связаны различные новшества в человеческой жизни, создающие

  определенные эры.

 

      1. Досварогова эра. Первобытность.

      Каменный   век.   Люди   "палицами   и   камением    бивахуся".

  Первобытный гетеризм, отсутствие семьи.  "Жены  блудяху,  к  немуже

  хотяху, и бяху акы скот блудяще".

 

      2. Эра Сварога.

      Ознакомление с металлом: "во  время  цесарьства  его  [Сварога]

  съпадеша клеще с небесе и нача ковати оружие".

      Установление моногамной  семьи.  Сварог  "устави  единому  мужю

  едину жену имети и жене за един мужь посагати".

 

      3. Эра Дажьбога, сына Сварога. Дажьбог -- царь и Солнце.

      Возникновение  государства:  "начата   человеци   дань   давати

  цесарем".

      Появляются люди "богатые и в сану сущие".

      Царская власть поддерживает закон Сварога: "яже  прелюбы  деюще

  -- казнити повелеваше".

      Установление солнечного календаря.

      Раньше не умели считать время: "ови по луне  чьтяху,  а  друзии

  дьньми лета чьтяху". Но, начав платить царям  дань,  "дъвою  бо  на

  десять месяцю число по томь уведоша", т. е.  научились  вести  счет

  двенадцатимесячными  солнечными  годичными  циклами,  по   которым,

  очевидно, и взималась царская дань 2.

 

      2 Шахматов А. А. Повесть временных лет. Пг., 1916, с. 350-352.

 

      Русский летописец  обратился  к  византийской  книжности  после

  того, как ему подарили в Ладоге коллекцию старинных бус X в.,  "яже

  выполоскываеть вода" на берегу  Волхова,  и  рассказали  легенду  о

  выпадении в Арктике ("за Самоядью") из большой тучи "вевериц младых,

  акы топерво рожена" и "оленьцов малых".  Историк  привел  несколько

  книжных примеров чудесного падения разных предметов с неба (пшеница,

  серебряные крошки, клещи) и, к нашему  счастью,  дал  интереснейшее

  сопоставление  византийских  представлений  о  начале  истории  (не

  связанных с библейской трактовкой) со славянскими мифами о  Свароге

  и Дажьбоге.  Следует  прежде  всего  сказать,  что  историк  времен

  Мономаха не просто подставил славянские имена в чужой текст. Сближая

  Сварога  с  Гефестом,  он  имел   в   виду   славянское   божество,

  функционально близкое Гефесту,  своего,  славянского  бога-кузнеца.

  Проверка показывает, что божество с двумя внешне ничем не связанными

  функциями (первого кузнеца и покровителя брака) доживает в народных

  представлениях вплоть до начала XX в. К этому времени  имя  Сварога

  уже забылось, его  вытеснил  христианский  персонаж  "Кузьмодемьян"

  (образован из имен двух братьев Кузьмы и  Демьяна  по  созвучию  со

  словом "кузнь"), который, как и Гефест-Сварог, является божественным

  кузнецом, а также и покровителем брака.

      Попытаемся из мифологической  периодизации  летописной  вставки

  о  Свароге  и  Дажьбоге  извлечь  какие-либо  признаки   абсолютной

  хронологии, которые помогли бы нам определить  время  возникновения

  этих культов.

      В  установлении  моногамии  Сварогом  легко  усматривается   не

  матриархальная,  а  патриархальная  направленность:  суровые   меры

  обращены прежде всего против женщины; Дажьбог, "не хотя отьца своего

  закона рассыпати",  устанавливает  слежку  за  знатной  женщиной  и

  примера ради подвергает ее пыткам и позору "пусти ю водити по земли

  в укоризне..." 3.

 

      3 Шахматов А. А. Повесть временных лет, с. 352.

 

      Патриархальный  переворот   на   землях,   где   сформировались

  праславянские племена, происходил в эпоху шаровых амфор и  шнуровой

  керамики, т. е. еще до обособления самих праславян.  Предшествующая

  эпоха для  областей  охотничьего  хозяйства,  по  всей  вероятности

  (надежных данных нет), знала небесных  "рожаниц"  охотничьего  типа

  (см.  выше),   а   на   триполъском   земледельческом   юго-востоке

  существовали  космические   удвоенные   лики,   воспроизводящие   в

  дублированном виде двух богинь мироздания, подобных  Адити,  матери

  богов, иди Гекате, "космической богине, управляющей решительно всем

  в мире"  4,  или  Гее,  рождающей  Урана-Небо.  Мужские  персонажи,

  угадываемые  в  трипольской  росписи,  носят  явно  второстепенный,

  подчиненный  характер.  Таковы  Варуна-Уран,  показанный  in  statu

  nascendi, и четверорукий титан Пуруша (или четверорукий  Аполлон?),

  прародитель людей.

 

      4 Лосев А. Ф. Античная мифология в  ее  историческом  развитии.

  М., 1957, с. 65.

 

      Идеология трипольских  художниц  еще  полностью  матриархальна.

  Как  уже  говорилось,  юго-восток  области  славянского  этногенеза

  налегал на часть области существовавшей ранее трипольской культуры;

  остаточные  субстратные  воздействия  вполне   допустимы,   и   они

  прослеживаются в восточнославянских этнографических материалах.

      Зародившийся в бронзовом веке пастушеский патриархат,  по  всей

  вероятности,  не  особенно  интенсивно  развивался  в  первые  века

  обособленной  жизни  праславян,  когда  расселение  шнуровиков  уже

  завершилось, а хозяйство велось не на скотоводческой, а на смешанной

  основе.  Новым  толчком  для  усиления  патриархальных  форм  могло

  оказаться только дальнейшее развитие социальных отношений: выделение

  дружин, возрастание власти вождей. А это становится заметным лишь к

  самому концу бронзового века и особенно ярко  обозначается  в  пору

  открытия железа. Таким образом, праславянский  патриархат  был,  по

  всей вероятности, значительно более поздним явлением, чем патриархат

  Средиземноморья и Малой Азии.

      К этой же дате,  к  началу  ковки  железа,  приводит  и  миф  о

  кузнечных клещах, упавших с неба  во  время  царствования  Сварога.

  Первое знакомство праславян с железом относится, быть может, к концу

  белогрудовской культуры, а широкое применение кованого железного  и

  стального оружия -- к чернолесской культуре, к IX -- VIII вв. до н.

  э.

      К  этой  же  чернолесской  культуре  следует,  как  мы  помним,

  отнести и серьезные сдвиги в социальной области:  выделение  дружин

  всадников, организацию постройки больших крепостей на юге в связи с

  киммерийской опасностью.

      Таким образом, для праславянской области миф  о  Свароге-Феосте

  может быть приурочен к началу I тысячелетия  до  н.  э.,  к  рубежу

  бронзового и железного веков.

      Может показаться противоречивым, что в летописном  тексте  речь

  идет о рубеже каменного века и века металла. Для Египта, с  которым

  византийский автор связывал миф о Гефесте-Феосте, действительно,  и

  патриархат, и широкое применение металлического оружия, заменившего

  "палицы и камение", следует относить к  значительно  более  древним

  временам -- к энеолиту или к началу  бронзового  века.  Русский  же

  комментатор, уравняв Феоста со Сварогом, передвинул рубеж двух эпох,

  выкинул весь бронзовый веки представил дело так, что  каменный  век

  был сразу сменен тем веком, когда оружие  ковали,  т.  е.  железным

  веком, -- бронзу  не  куют,  а  льют.  Он  был  прав,  так  как  те

  праславянские  культуры,   которые   хронологически   относятся   к

  общеевропейскому бронзовому веку, на самом деле еще широко применяли

  камень для своих основных изделий (серпы, ножи, стрелы), а  бронза,

  привозимая со стороны, применялась преимущественно (кроме долот) для

  украшений.

      Сварог -- несомненно небесное божество и  более  всеобъемлющее,

  чем греческий Гефест, так как Солнце определяется как сын  Сварога.

  Давно уже сопоставляли славянское "Сварог" с санскритским  "swarga"

  -- небо, что вполне согласуется с тем, что дают нам обрывки мифа  в

  летописи.

      При  хронологическом  определении  "эры  Дажьбога"  мы   прежде

  всего   должны   учесть   два   обстоятельства:    во-первых,    ту

  последовательность, которую дает нам источник, --  Дажьбог  --  сын

  Сварога, а во-вторых,  иранскую  (скифскую)  форму  имени  младшего

  божества. В. Георгиев  придает  большое  значение  изменению  имени

  божества в религиозной жизни праславян. Он намечает три этапа.

      1. "Деус" ("Дый", "Див")  --  общеиндоевропейская  форма  (Deus

  -- римский, Зевс -- греческий, Дьяус -- индийский и т. п.).

      2. "Бог" (boh)  --  иранская  форма,  проникшая  к  славянам  в

  эпоху наиболее сильного скифского влияния на славян, т. е. примерно

  в VI -- IV вв. до н. э.

      3.  "Господь"  --  христианская  форма,  проникшая  к  славянам

  около IV в. н. э. под влиянием южных соседей христиан-готов 5.

      В славянском  пантеоне  Владимира  мы  знаем  двух  богов,  при

  именах которых есть дополнительное определение "бог"; это -- Дажьбог

  и Стрибог. Кроме того,  там  названы  еще  два  божества  иранского

  происхождения: Хоре -- Солнце и Симаргл -- священный крылатый  пес,

  божество семян и всходов 6. Воздействие иранской, скифской среды на

  праславян I тысячелетия до н. э. не подлежит сомнению.

 

      5 Георгиев В. Трите фази  на  славяне  ката  митология.  София,

  1970.

      6 Рыбаков В. А. Русалии и бог Симаргл-Переплут.  --  СА,  1967,

  № 2, с. 91 -- 116.

 

      Рассмотрение единственного  мифологического  фрагмента  XII  в.

  на общем фоне наших сведений о религиозных представлениях праславян

  лужицко-скифского   времени   установило   полную   созвучность   и

  синхронность сведений о Свароге и  Дажьбоге,  с  одной  стороны,  и

  археологических данных -- с  другой.  Мы  получили  надежную  точку

  отсчета. Хронологическое приурочение мифа о Свароге  и  Солнце-царе

  Дажьбоге позволяет нам попытаться воссоздать мифологическую картину

  мира праславян, отдаленных от средневековых обличителей язычества на

  две-три тысячи лет.

      Легенды о божественном  кузнеце,  ковавшем  первый  плуг  в  40

  пудов, победившем страшного "черноморского" Змея и  пропахавшем  на

  этом Змее целую оборонительную линию, защищавшую Среднее Поднепровье

  с юга, широко известны в украинском фольклоре того же  Поднепровья.

  Близость этих легенд к летописному рассказу  о  Свароге,  научившем

  людей ковать оружие, заставляет нас подробнее рассмотреть тот раздел

  истории праславян,  который  связан  с  постройкой  первых  крупных

  оборонительных сооружений, т. е. эпоху чернолесской культуры,  "эру

  Сварога", когда началось освоение  ковки  железа,  и  прежде  всего

  оружия, так как праславянам с юга, со стороны Черного моря, грозили

  киммерийцы.

      Одновременно   с    развитием    земледелия    в    лесостепной

  праславянской  зоне  в  соседней,  более   южной,   степной   зоне,

  заселенной, по всей вероятности, 'еще  в  бронзовом  веке  (срубная

  культура) протоиранскими скотоводческими племенами, тоже происходила

  прогрессивная  перестройка  хозяйства:   полуоседлое   скотоводство

  заменилось новой системой кочевого скотоводства  с  несколько  иным

  составом стада и значительно более широким охватом новых пастбищных

  пространств.

      К началу железного века во многих  областях  Европы  происходит

  переход на высшую ступень первобытности, когда усиливаются  дружины

  и возрастает роль племенных вождей. Широким полукольцом  охватывали

  праславянские земли с юга кельты, даки и киммерийцы.  У  всех  этих

  народов  родо-племенной  строй  достиг  своей  высшей  стадии,  что

  выражалось в увеличении дружин, в возрастании их роли  в  племенной

  жизни и в росте могущества военных  вождей.  Праславяне  испытывали

  натиск соседей в особенности там, где они не были прикрыты барьером

  среднеевропейских гор, т. е. на западе,  со  стороны  Эльбы,  и  на

  юго-востоке, со стороны степей Причерноморья.

      Взаимоотношения с соседями были, как всегда бывает  в  истории,

  как мирными,  так  и  враждебными.  Мирные  периоды  способствовали

  сближению  культур,  восприятию   праславянами   ряда   технических

  новшеств, стилевых особенностей и т. п. Все это хорошо проявилось во

  влиянии  гальштатской  культуры  на  западную,  лужицкую   половину

  славянства  и  киммерийско-скифской  --  на   восточную   половину.

  Враждебные столкновения могли иметь три  формы:  набеги  славян  на

  соседей,  завоевание  славян   соседними   дружинами   и   создание

  укрепленных рубежей, сохранявших известное равновесие.

      О нападениях славян на  соседей  мы  ничего  не  знаем,  и  они

  маловероятны для того времени, когда военный потенциал соседей  был

  выше славянского. Подчинение части пограничных праславянских племен

  кельтам или киммерийцам в те или иные периоды допустимо: это  могли

  быть отношения временного данничества, не  мешавшие,  а,  наоборот,

  содействовавшие диффузии соседних  культур  в  глубь  праславянских

  земель.

      Покорения  праславян  кельтам  или  киммерийцам,  очевидно,  не

  было, о чем убедительно говорят археологические материалы.  Область

  богатых кельтских гробниц с  колесницами  простирается  на  востоке

  только до самого края праславянских земель в  верховьях  Эльбы,  не

  заходя на собственно праславянскую территорию 7.

      В Восточной Европе происходило следующее: с  появлением  железа

  на базе возросших хозяйственных возможностей (пашенного  земледелия

  в праславянской лесостепи и достигшего кочевого уровня скотоводства

  в степи) стали  усиленно  выделяться  племенные  дружины.  Они  уже

  существенно отличались от  первых  конных  воинов  культуры  боевых

  топоров. Это были всадники, оснащенные  луками,  стальными  мечами,

  копьями, управлявшие боевыми конями  с  помощью  специальных  удил,

  оснащенных боковыми псалиями. Такие всадники известны нам в  начале

  I тысячелетия до  н.  э.  и  на  юго-востоке  праславянских  земель

  (чернолесская культура), и в южных киммерийских степях 8.

 

      7 Piggott S. Ancient Europe. Edinburgh, 1967, p. 180, fig. 100.

      8 Тереножкин А. И. Киммерийцы. Киев, 1976, с. 104-160.

 

      Соседи праславян --  киммерийцы  представляют  собой  важное  и

  интересное историческое явление. А. И. Тереможкин связывает  ранних

  киммерийцев  со  срубной  культурой  бронзового  века  и   подробно

  прослеживает  последний   предскифский   период   их   жизни.   Эти

  скотоводческие  племена,  по  всей  вероятности  иранского   корня,

  размещались в бронзовом веке в Нижнем Поволжье, а затем заняли  все

  южнорусские степи, пока в  VII  в.  до  н.  э.  не  были  вытеснены

  родственными им (тоже иранцами по языку) скифами.

      Одновременно  с  освоением  железа  у   киммерийцев   произошел

  прогрессивный переход  от  полуоседлого  к  кочевому  скотоводству,

  которое позволяло осваивать необозримые пространства  всех  степных

  пастбищ. Киммерийцы доходили до Северного Кавказа,  до  Керченского

  пролива ("Боспора Киммерийского"), а на западе  достигали  Дуная  и

  Балканского полуострова, где найдены богатые  курганы  киммерийских

  царей.

      Кочеванье  со   стадами   в   степных   просторах   усилило   у

  киммерийцев процесс выделения конных дружин и облегчило консолидацию

  племенных войск в бесчисленные кавалерийские  полчища  под  властью

  временных или наследственных царей.

      Приднепровские праславяне оказались  впервые  в  своей  истории

  под ударами первых кочевников-степняков. "В  опустошенных  пожарами

  поселениях ранней чернолесской культуры (белогрудовский  этап),  --

  пишет  Тереножкин,  --  в  Среднем  Поднепровье  ...  можно  видеть

  свидетельство ранней военной агрессии степных киммерийцев" 9. Однако

  праславяне-"борисфениты", жившие в приднепровской лесостепи,  нашли

  в себе достаточно сил для того, чтобы, во-первых, создать по образцу

  киммерийского свое вооруженное всадничество, а во-вторых, выстроить

  примерно в IX -- VIII вв. до н. э. на границе с киммерийской степью

  целую систему крепостей, в которых могло  укрыться  от  набега  все

  население  окрестного  племени.  Эти  крепости-городища  находились

  преимущественно в бассейне  р.  Тясмина  (летописный  Тисмень),  на

  правом    берегу    Днепра    на    южной    окраине     лесостепи.

  Земледельцы-праславяне  сумели  уберечься  от  неожиданных  наездов

  кочевников  и  оградить  пограничными  крепостями   свои   основные

  лесостепные земли.

 

      9 Тереножкин А. И. Киммерийцы, с. 214.

 

      В  более  позднее  скифское  время,  несмотря   на   восприятие

  среднеднепровскими   праславянами   многих    элементов    скифской

  всаднической  культуры  (оружие,  сбруя,  звериный  стиль),   линия

  пограничных крепостей продолжала существовать и пополнялась  новыми

  огромными городищами. Сама оборонительная линия протянулась далее на

  запад. Это свидетельствует о длительном существовании  противоречий

  между  земледельцами  и  кочевниками,  а  также  и  о  политической

  самостоятельности земледельческого севера по отношению  к  кочевому

  югу. Потребность в укреплениях и право осуществить их  постройку  в

  одинаковой  мере  говорят  о  суверенном   положении   лесостепного

  праславянского севера в скифское время.

      Кочевой образ жизни, приведший к  распространению  киммерийских

  племен по всему простору причерноморских степей, настолько увеличил

  военную мощь киммерийского всадничества  и  настолько  содействовал

  объединению многих племен, что  уже  в  конце  VIII  в.  до  н.  э.

  киммерийские войска отправились  в  далекий  поход  и  оказались  в

  Закавказье у границ Урарту. В VII в. до н. э.  киммерийцы  воюют  с

  Ассаргаддоном и Ашурбанипалом -- царями Ассирии, оказываются в Малой

  Азии и нередко действуют в этих походах совместно со скифами.

      Возможно,  что  с  первыми  далекими  походами  киммерийцев   в

  сторону, противоположную праславянскому Поднепровью, связано крупное

  событие в жизни самих праславян -- колонизация  части  Левобережья.

  Еще в тшинецкое время Днепр  не  был  препятствием  к  консолидации

  племен на обоих его берегах.  Так  называемая  сосницкая  культура,

  являющаяся, по всей вероятности, лишь локальным вариантом тшинецкой,

  расположена главным образом на левом, восточном берегу Днепра.  Она

  располагалась в бассейне Десны и Сейма. По всей вероятности,  здесь

  происходило соприкосновение праславянских племен  с  пралитовскими.

  Более южные лесостепные районы Левобережья не дают нам материалов о

  связях с тшинецкими праславянами.

      В  VIII  в.  до  н.  э.  чернолесские   праславянские   племена

  Правобережья двинулись на  восток,  перешли  Днепр  (оставив  слева

  полосу солончаков) и  оказались  на  черноземных  лесистых  берегах

  Ворсклы (летописного Вороскола), которые они  надолго  заселили.  В

  скифское время, в VI -- IV вв. до н. э., связь вороскольских пахарей

  со своей правобережной метрополией была вполне ощутима, и  одна  из

  исследовательниц Левобережья называла ворсклинскую группу  скифских

  памятников  "островом  правобережного  населения  на  левом  берегу

  Днепра" 10.

      Праславяне вклинились здесь, на  Левобережье,  в  иноэтническую

  туземную среду, по  всей  вероятности  пралитовскую  (геродотовские

  будины). Вопрос об этнической принадлежности самих  переселенцев  с

  правого  берега  на  левый  решается,  как  мы  уже  видели,  очень

  убедительно на основании гидронимических изысканий О. Н. Трубачева.

  Архаичные славянские гидронимы в  Среднем  Поднепровье,  выявленные

  этим лингвистом, сами по себе не содержат  даты,  но  поразительное

  совпадение их ареала с ареалом чернолесской культуры VIII -- VII вв.

  до н. э. после  расселения  чернолесцев  на  Левобережье  позволяет

  отнести их  именно  к  этой  эпохе  и  вместе  с  тем  подтверждает

  славянский характер чернолесской культуры 11.

 

      10 Ковпаненко Г. Т. Племена скiфського часу на  Ворсклi.  Київ,

  1967, с.  49;  Ильинская  В.  А.  Скифы  днепровского  лесостепного

  Левобережья. Киев, 1968, с. 173.

      11  Трубачев  О.  Н.  Названия   рек   Правобережной   Украины:

  (Словообразование. Этимология. Этническая интерпретация). М., 1968,

  карта № 11 на с. 271.

 

      Утверждение праславян в конце VIII -- начале VII в.  до  н.  э.

  по Ворскле на самой границе со степью не только по времени совпадает

  с действиями киммерийцев за тысячи километров от наших степей  (722

  -- 611 гг. до н.  э.),  но  и  по  существу,  очевидно,  связано  с

  ослаблением киммерийского потенциала в этих степях.

      Когда  в  VII  в.  до  н.  э.  скифы   окончательно   вытеснили

  киммерийцев из причерноморских степей  и  заняли  их  пастбища,  на

  ворсклинский "остров" надвинулось одно из скифских  объединений  --

  гелоны.  У  правобережных  праславян  к  этому  времени,  как   уже

  говорилось, сложилась мощная система обороны. Левобережные колонисты

  должны  были  создавать  свою  систему.  Она  оказалась  необычной:

  поселения оставались, как  правило,  неукрепленными  (кроме  группы

  городищ близ устья Боромли), но в центре праславянского "острова" на

  Ворскле было построено гигантское, крупнейшее в  тогдашней  Европе,

  Бельское городище. Историю его возникновения можно представить себе

  так: в VII в.  до  н.  э.  праславяне-сколоты  (см.  выше  главу  о

  праславянах),  занявшие  лесистые  и  плодородные  берега  Ворсклы,

  реагировали на вытеснение киммерийцев новыми кочевниками -- скифами,

  построив в середине своей  земли  крепость,  превышавшую  по  своим

  размерам  греческий  Херсонес  и  даже  Ольвию  (Западное  Бельское

  городище) 12.

 

      12 Шрамко Б. А. Крепость скифской эпохи у с.  Бельск  --  город

  Гелон. -- В кн.: Скифский мир. Киев, 1975, с. 94  --  128;  Он  же.

  Восточное  укрепление  Бельского  городища.  --  В  кн.:   Скифские

  древности. Киев, 1973, с. 111.

 

      Родственные  скифам  гелоны,  расселяясь   по   Левобережью   и

  частично оттесняя туземцев-будинов на север, окружили праславянский

  "остров" по Ворскле с севера и востока. В 4  км  на  восток  от  их

  крепости гелоны построили в VII -- VI вв. до н.  э.  свою  крепость

  (Восточное  Бельское  городище).   Пришельцы   с   Правобережья   и

  отделившиеся от скифов гелоны жили, судя по всему, мирно.

      В  VI  в.  до  н.  э.,  когда  степные  скифы,  закончив   свои

  переднеазиатские  походы,   начали   утверждать   свою   власть   в

  Причерноморье и в степях, т. е. у племен, живших на  самой  окраине

  земледельческой лесостепи, на пограничной со степью реке Пантикапе,

  возникла необходимость в принятии новых оборонительных  мер.  Тогда

  совместными усилиями жителей  Западного  и  Восточного  городищ  и,

  вероятно, с участием  всего  населения  Повор-сколья  было  создано

  небывало громадное укрепление, охватившее площадь около 40 кв.  км.

  Периметр его стен равен почти 30  км.  Для  того  чтобы  конкретнее

  представить себе размеры этого городища, скажу, что по площади  оно

  равно Москве конца XIX в. (в рамках Окружной железной дороги). Этот

  огромный деревянный город был известен Геродоту под именем  Гелона;

  очевидно, гегемония на Левобережье принадлежала не  будинам-балтам,

  оттесненным   гелонами   за   Сейм,   и   не   праславянам-пахарям,

  переселившимся сюда с киевско-тясминского  Правобережья  Днепра,  а

  недавним  кочевникам  гелонам,  близким  к  скифам,  говорившим  на

  скифском языке и являвшимся носителями типично  скифской  культуры.

  Возможно, что  имя  Гелона  сохранилось  в  Глинске,  средневековом

  городе, примыкавшем к южному краю Бельского городища. Если Западное

  городище Бельского комплекса принадлежало правобережным праславянам,

  то Восточное естественнее всего связывать с гелонами.

      Весь  комплекс  справедливо   рассматривают   как   укрепление,

  построенное для союза племен, разместившихся по Ворскле. На  случай

  опасности здесь действительно могли укрыться десятки тысяч людей со

  своими пожитками и стадами.

 

                                   *

 

      Итак, праславяне конца бронзовой эпохи и  начала  эпохи  железа

  предстают перед нами совершенно в ином виде, чем в период первичной

  консолидации протославянских, индоевропейских в большинстве  своем,

  племен.

      Праславяне   на   первом   этапе,   отраженном   археологически

  тшинецко-комаровской (н отчасти  сосницкой)  культурой,  жили,  так

  сказать, классическим  первобытнообщинным  строем  с  присущей  ему

  медлительной эволюцией. Хозяйство было равномерно комплексным,  без

  заметного преобладания той или иной отрасли. Племенная администрация

  обозначена, но не контрастно.

      Мирное  тшинецкое  время  --   немая   для   нас   пока   эпоха

  праславянской жизни.

      Иное дело -- праславяне  на  чернолесско-скифском  этапе.  Темп

  жизни  заметно  ускоряется,  плужное  земледелие  прочно   занимает

  главенствующее положение,  возникают  кузницы,  и  кузнецы,  кующие

  железное оружие, воины-всадники возвышаются над  племенной  массой.

  Праславяне  на  Тясмине  и  на   Ворскле   --   на   пограничье   с

  киммерийско-скифской  степью   --   строят   разнообразные   мощные

  укрепления, требовавшие всенародного участия.  Здесь  первобытность

  подходит к своему высшему пределу, и  мы  вправе  ожидать  рождения

  новых представлений и вправе искать их следы в позднейшем фольклоре.

  Филологи справедливо считают эпоху  металла  и  патриархата,  когда

  происходит этническая и политическая консолидация,  когда  общество

  стоит на пороге военной демократии, временем зарождения новой формы

  -- героического эпоса. В древнейших  эпических  поэмах  усматривают

  воспевание "первопредка"  и  "культурного  героя-демиурга",  какими

  являются Прометей, кузнец Гефест, кузнец Ильмаринен, кузнец  Амиран

  и др. 13

 

      13 Мелетинский Е.  М.  Происхождение  героического  эпоса.  М.,

  1963, с. 71, 224, 428, 429.

 

      Соглашаясь  с  Е.  М.  Мелетинским  в  общей   оценке   истоков

  героического  эпоса  и   их   датировке,   следует   сказать,   что

  противопоставление "культурного героя" богатырям, очищающим землю от

  чудищ, и разъединение их во времени едва ли применимо к  славянской

  исторической действительности; схема Мелетинского более пригодна для

  пояса древнейших цивилизаций,  но  не  подлежит  сомнению  то,  что

  крупнейшие изменения в хозяйственной  и  общественной  жизни  людей

  породили новые формы общественного творчества.

      В   праславянской   области   рождение   плуга,    кузницы    и

  воинов-богатырей происходит в единое время; культурный герой-кузнец

  и воин, защищающий свой народ, хронологически слиты воедино. Поэтому

  мы вправе ожидать, что в  восточнославянской  среде  могли  уцелеть

  какие-то фрагменты того первичного, зародышевого героического эпоса,

  который можно стадиально связывать с эпохой познания ковки  металла

  и первых битв со степными врагами.

      И такие следы действительно есть, и встречены они  именно  там,

  где происходил процесс  первичного  овладения  железом,  где  землю

  пахали плугом  и  где  строили  порубежные  укрепления  от  степных

  киммерийцев и скифов. Это -- легенды и сказки о божественном кузнеце

  или о двух кузнецах, ковавших плуг и победивших  зловредного  Змея,

  требовавшего человеческих жертв; кузнецы запрягли Змея и  пропахали

  гигантские  борозды,  называемые  до  сих  пор  "змиевыми  валами".

  Несмотря на то что эти легенды были частично введены  в  науку  уже

  более ста лет тому назад 14, многие литературоведы и фольклористы по

  совершенно непонятным причинам проходили  мимо  этих  интереснейших

  материалов.  Даже  в  тех  случаях,  когда   одним   из   предметов

  исследования  являлась  тема  змееборства,   прямо   связанная   со

  змееборческими украинскими легендами, исследователи не упоминали  о

  них 15. А между тем божественным кузнецам-змееборцам посвящены  две

  значительные работы, основанные на  широком  сборе  этнографических

  фольклорных материалов, -- статьи В. В. Гиппиуса и В.  П.  Петрова,

  вышедшие еще в 1929 и 1930 гг. 1б

      Выводы  обоих  авторов  из  одного  и  того  же  материала   не

  совпадают. Гиппиус, пожалуй, был ближе к истине, когда считал,  что

  легенды о  божественных  кузнецах  Кузьме  и  Демьяне  возникли  из

  обожествления реальных кузнецов, игравших важную  роль  в  народной

  жизни; отсюда и связь со свадебными обрядами, и некоторое раздвоение

  качеств  кузнеца:  кузнец  может  сковать  счастье,  но   может   и

  околдовать, принести зло. Свой доклад, читанный в 1918 г.,  Гиппиус

  назвал очень интересно -- "Русский Гефест", но в печатной статье он

  от  сопоставления  кузьмодемьянских  легенд  с  темой  Гефеста,   к

  сожалению,  отказался  и  не  стал  продолжать  рассмотрение  этого

  интересного вопроса 17. Петров считал легенды о  Кузьме  и  Демьяне

  фрагментами "особого цикла фольклорных  тем,  связанных  с  Киевом,

  Переяславлем и вообще с княжеской Киевской Русью" 18.

      Если легенды, содержащие много весьма  архаичных  черт,  дожили

  до начала XX в. (анкеты Этнографической комиссии Украинской Академии

  наук), то вполне логично считать, что они бытовали в какой-то среде

  и во времена Киевской Руси. С этой позиции можно  вполне  разделить

  горький упрек автора: "Удивительно, --  пишет  Петров,  --  сколько

  труда  положили   русские   и   украинские   ученые   на   изучение

  севернорусских былин, но никто из них не поставил  задачи  изучения

  украинских пересказов киевского цикла" 19.

 

      14 Потебня А. А. О  мифическом  значении  некоторых  обрядов  и

  поверий. -- ЧОИДР, 1865, кн. 2, с. 8 -- 15.

      15 Пропп В. Я. Русский героический эпос.  Л.,  1955.  Нас.  172

  -- 227 помещен раздел "Герой в борьбе с чудовищами", в котором  нет

  ни одного обращения к интереснейшим данным змееборческих легенд. Нет

  этих легенд и в упомянутой выше книге Е. М. Мелетинского, но найдем

  мы их  и  в  работе  Б.  Н.  Путилова  "Русский  и  южно-славянский

  героический эпос" (М., 1971), имеющей специальный раздел  "Песни  и

  былины о борьбе со змеями и чудовищами" (с. 32 -- 77).

      16 Книга В. В. Иванова и В. Н. Топорова "Исследования в области

  славянских древностей" (М., 1974), посвященная в значительной своей

  части попыткам анализа мифа о борьбе Бога Грозы со Змеем,  содержит

  лишь попутные упоминания легенд о кузнецах-змееборцах,  опирающиеся

  на очень  старые  лаконичные  публикации  середины  XIX  в.  М.  А.

  Максимовича, А. А. Потебни и А. Н. Афанасьева (см.: указ, соч. В. В.

  Иванова и В. Н. Топорова, с. 161, 173). В книге Иванова и  Топорова

  не упомянуты, ни бог Сварог, покровитель кузнечного  дела,  ни  бог

  Род, являвшийся в известной мере двойником Перуна, которому  авторы

  посвятили почти всю книгу. 16 Гiппiyc Василь. Коваль  Кузьма-Дем'ян

  у фольклорi. -- В кн.: Етнографiчний вiсник. Kиїв, 1929, кн.  VIII,

  с. 3 -- 51; Петров Biкmop. Кузьма-Дем'ян в українському  фольклорi.

  -- В кн.: Етнографiчний вiсник. Київ, 1930, кн. IX, с. 197 -- 238.

      17 Гiппiyc Василь. Коваль  Кузьма-Дем'ян...,  с.  12,  33,  34,

  51.

      18 Петров Виктор. Кузьма-Дем'ян..., с. 234.

      19 Петров Виктор. Кузьма-Дем'ян..., с. 234

 

      Упрек  в  невнимании  к  легендам  "киевского  цикла"  остается

  справедливым и  по  отношению  ко  всем  позднейшим  исследователям

  русского  эпоса,  не  заглядывавшим  в  этот  интереснейший  раздел

  восточнославянского  фольклора.  Однако  согласиться  с  тем,   что

  кузьмодемьянские   легенды    о    кузнецах-змееборцах    возникают

  одновременно с былинами в эпоху Киевской Руси, никак  не  возможно:

  легенды  несравненно  архаичнее  былин,  они  явно  уводят  нас   к

  "культурным героям" первобытности.

      В 1948 г. в процессе работы над  историей  русского  ремесла  я

  стремился использовать благодарный материал Гиппиуса и Петрова  для

  характеристики отражения  в  идеологии  переворота,  произведенного

  открытием железа. Этнографические данные украинских  исследователей

  были   сопоставлены   мною   с   известной   летописной    глоссой,

  отождествлявшей античного Гефеста со славянским Сварогом. Это  дало

  возможность возвести миф о божественном кузнеце к отдаленной  эпохе

  начала   железного   века,   т.   е.,   говоря    исторически,    к

  киммерийско-скифскому времени 20.

      Божественное  происхождение  кузнечного  дела  отражено  в  тех

  фрагментах  славянского  мифа,  которые  русский  летописец   эпохи

  Владимира Мономаха добавил к своему переводу  византийской  хроники

  Иоанна Малалы 2l.

 

      20 Рыбаков Б. А. Ремесло древней Руси. М.,  1948,  с.  485-490.

  В своей работе о русском эпосе я коснулся вновь этой  темы,  отнеся

  древнейшие сказания к I тысячелетию до н. э.  (см:  Рыбаков  Б.  А.

  Древняя Русь. Сказания, былины, летописи. М., 1963, с. 12-14); Б. Н.

  Граков использовал эти данные (без ссылки  на  предшественников)  в

  курсе лекций, изданном посмертно: См.: Граков Б. Н. Ранний железный

  век. М., 1977, с. 14 -- 16.

      21 Шахматов А. А. Повесть временных лет, с. 350.

 

      В  Киевской  Руси,  судя  по  комментариям  автора   летописной

  статьи 1114 г., древнее языческое имя покровителя огня и кузнечного

  дела Сварога не было еще вытеснено именами христианских святых.

      Сфера  деятельности  Сварога-Гефеста,  несомненно,  значительно

  шире, чем только ковка оружия, кузнечное дело. Он -- отец Солнца  и

  родоначальник огня (в "Слове  об  идолах":  "...  огневи  Сварожицю

  молятся..."); огонь связывает кузнецов со Сварогом, но сам Сварог не

  кузнец; при нем: только упали небесные клещи, необходимые кузнецам.

  Сварог скорее божественный культурный герой, открывший людям железо

  и учредивший семейные порядки.

      В  украинских  легендах  о   кузнецах-змееборцах   божественные

  кузнецы действуют не в языческом обличье, а под именами христианских

  святых Кузьмы и Демьяна, которые по их  церковным  житиям  являлись

  братьями,  занимавшимися  врачеванием  и   не   имевшими   никакого

  касательства к кузнечному делу. Превращение их на славянской  почве

  в кузнецов произошло по принципу  простого  ассонанса:  "кузня"  --

  "Кузьма". Двое братьев оказались удобными и в другом  отношении  --

  кузнецов в кузнице всегда двое: один держит клещами изделие и кладет

  на него "кладиво" (малый молот), а другой, подручный  кузнец,  бьет

  молотом по кладиву и осуществляет самую ковку. Иногда  вместо  пары

  Кузьма -- Демьян появляется в легендах другая  популярная  пара  --

  Борис и Глеб. Иногда же двое святых превращаются  в  одного  "бога"

  Кузьмодемьяна.  Связь  Кузьмы   и   Демьяна   с   кузнечным   делом

  прослеживается повсеместно и в русских и в белорусских областях.  В

  кузнечных слободах средневековых городов ставили патрональные церкви

  Кузьмы и Демьяна, вокруг которых  группировались  цеховые  братства

  кузнецов 22.

 

      22 Рыбаков Б, А. Ремесло древней Руси, с. 748-754.

 

      Фольклорные  кузнецы-змееборцы  известны  нам,  во-первых,   по

  самостоятельным кузьмодемьянским легендам (точнее, по  прозаическим

  пересказам древних легенд, утратившим  все  жанровые  признаки),  а

  во-вторых, как один из эпизодов распространенных богатырских сказок

  о борьбе со Змеем, где этот сюжет  является  дополнительным.  Мотив

  волшебных кузнецов известен и в заговорах.

      Обратимся   прежде   всего   к    кузьмодемьянским    легендам,

  добросовестно собранным в 1920-е годы украинскими исследователями.

      В каждом элементе легенды мы  ощущаем  архаику,  мифологический

  гиперболизм и устойчивую четкость исходного замысла.

      Рассмотрим  основные  звенья  легенды,  частично  дополняя   их

  данными сказок и заговоров.

      1. Кузнецы. Волшебные кузнецы Кузьма и  Демьян  (изредка  Борис

  и Глеб) действуют в сказочной кузнице. Кузня может раскинуться на 12

  верст, у нее  12  дверей,  а  иногда  упоминается  12  молотов  или

  молотобойцев. В просторную кузницу въезжает всадник, а иногда в ней

  спасаются люди. Кузня иногда оказывается золотой; золотыми бывают и

  молоты. Кузнечные клещи, которыми хватают  Змея,  весят  12  пудов.

  Часто повторяющееся число 12 связывает кузьмодемьянские  легенды  с

  годичным  циклом  из  12  месяцев  и  придает  волшебным   кузнецам

  космический оттенок.

      Кузнецы  куют  рало,  соху,  плуг.   Известны   варианты,   где

  божественные кузнецы "кували перший плуг для  людей"  (Гиппиус,  с.

  13).

      "Кузьма-Дем'ян, кажуть старi люди, що вiн  був  первий  чоловiк

  у бога як свiт очинявся. Цей  Кузьма-Дем'ян  первий  був  коваль  и

  первий плуг зробив у cвiтi".

      "Гадають,  що  Кузьма  i   Дем'ян   були   пaxapi   адамовськi,

  "...nepшi на землi були орачi ... "Вони  i  видумали  перше  рало".

  "Тодi ще нiде не було плугiв -- вони першi його видумали"  (Петров,

  с. 231).

      Иногда добавляется, что этот первый плуг  был  сказочного  веса

  и что ковали его кузнецы целых 40 лет (Петров, с. 202).

      В кузьмодемьянской  украинской  легенде  о  кузнецах-змееборцах

  вторая ипостась Сварога -- покровитель брака -- не выступает, но  в

  свадебных песнях; в заклинаниях, свадебных заговорах и  оберегах  у

  всех восточных славян она проявляется постоянно:

 

           1. Господи, благослови! Кузьмодемьян, скуй нам свадьбу!

 

           2. Святой Кузьма-батюшка, боже мой, боже мой!

           Пречистая матушка, заиграй нам свадебку!

 

           3. Ты святой боже, Кузьмадемьян,

           Приходи на свадьбу к нам

           Со твоими апостолами (sic!).

 

           4. О святэй Кузьмадемьян,

           Приходи на свадьбу к нам

           Со своим святым кузлом

           И скуй ты нам свадебку.

 

      В момент приезда жениха в дом невесты, где их  ставят  на  одну

  половицу и связывают вместе полотенцем, с печного столба (т.  е.  с

  самого священного места в избе) кричат:

 

                     Ты, Кузьма-Демьян!

                     Скуй свадебку

                     Крепко-накрепко, долго-надолго!

                                          (Гиппиус, с. 10--11)

 

      Из этого  свадебного  Кyзьмодемьяна  явно  выглядывает  дpевний

  Сваpог,  наyчивший  людей  ковать  оpyжие  и  стpого  следивший  за

  пpочностью и чистотой yстановленной им моногамной семьи.

      2.  Змей.  Змей  в  легендах  подpобно   не   описывается.   Он

  находится где-то на юге, y моpя, и от моpя (или из моpя)  пpилетает

  на нашy землю за человеческими жеpтвами.

      Междy людьми нашей земли и Змеем  сyществyет  тяжелый  договоp:

  люди должны ежегодно (ежедневно) посылать к немy "на пожеpенье"  по

  человекy (чаще -- это девyшка, цаpева  дочь).  Иногда  в  ваpиантах

  отсyтствyет pегламентация взаимоотношений и говоpится только о том,

  что Змей нападает и ест людей: "Коли виходила з моpя змiя, щоб їсти

  людей, то люди не могли спастися и змiя всiх людей поїла...".

      Иногда  в   пеpесказе   легенд,   обычно   весьма   лаконичных,

  пpостyпают pитм и обpазность эпической поэзии:

 

                  Ця змiя безпощадно пожиpала людей,

                  Hе минаючи нiкого: нi стаpого, нi малого

                  Там, де вона з'являлась.

                  Люди гинyли, як тpава пiд ногами скотy

                  I як пpосо на сонцi.

                                          (Петpов, с. 200)

 

      Сами  обpазы  вытоптанной  стадом  тpавы  и  засyшенного  зноем

  пpоса, одного  из  дpевнейших  злаков,  может  быть,  ведyт  нас  в

  бpонзовый век, к шиpоко pасселявшимся тогда пастyшеским племенам?

      3.  Победа  над  Змеем.  Кyзьма  и  Демьян  (или  Кyзьмодемьян)

  yкpывают в своей кyзнице очеpеднyю  обpеченнyю  жеpтвy  и  запиpают

  толстые железные двеpи кyзницы.  Когда  Змей  оказывается  y  самой

  кyзни, кyзнецы пpедлагают емy  пpолизать  языком  дыpy  в  железной

  двеpи, обещая выдать yкpываемого (или одного из кyзнецов): "пpолижи

  в двеpях дipкy, тод! я посадю To6i на язика Кyзмy" (Петpов, с. 202).

      Змей начинает  лизать  железнyю  двеpь  кyзни;  кyзнецы  в  это

  вpемя pазогpевают клещи, что иной pаз длится 20 сyток. Когда Змей в

  конце концов пpосовывает головy или язык  в  пpолизаннyю  им  дыpy,

  кyзнецы хватают Змея за язык pаскаленными клещами и побеждают его.

      4. Пpопахивание "змиевых  валов".  Победив  Змея,  божественные

  кyзнецы запpягают  его  в  выкованный  ими  плyг  и  пашyт  на  нем

  гигантскyю боpоздy. Доpвавшись, наконец, до  большой  воды  (Днепp,

  моpе), Змей пил, пил и лопнyл. Из его чpева вылетели всяческие гады

  и насекомые. Кyзьма и Демьян пpопахали на Змее длинный вал со  pвом

  на южной стоpоне. "Вони пеpеоpали всю землю", и "коли вони йшли, то

  нагоpнyли вал" "остатки боpозни залишилися й  досi".  "Колись  наша

  стаpа ходила до Київа i бачила тy боpознy". Рассказчики легенд сами

  видели этy боpоздy-вал: "Хто i зна, що воно [вал], бо воно тягнется

  хто зна вiдкiль i хто зна кyди i piвне як стpyна" (Петpов, с. 199).

 

      Геогpафия  "величезной   боpозны"   совпадает   с   pазмещением

  "змиевых валов" на Укpаине.  Очень  часто  отпpавной  или  конечной

  точкой являются Киев и его окpестности. Если начинали оpать на Змее

  где-то в стоpоне от Киева, то в большинстве слyчаев  допахивали  до

  Днепpа:

 

      "А вaли тi, що Кyзьма и Демян змiею обоpyвали Київ, i  досi  е;

  на них i тепеp кажyть -- "Змiїнi вали", тiлько  вони  вже  не  такi

  високi, як бyли, бо коли змiя лопнyла, то земля  звоpyшилась  й  тi

  глyбочезнi pови позасовyвалися" (Петpов, с. 204).

      "Вiд  Житомиpа  до  Київа  Кyзьма  за  плyгом  ходив...";  "...

  начали оpать ним [змеем] аж до Днiпpа пpотягли боpознy ним" (Петpов,

  с. 199). "Дооpавши до Днiпpа, вона [змея] влiзла в  водy  й  почала

  пити..."; Кyзьма и Демьян "об'їхали нею [запpяженной змеей] веpтаючи

  боpознy плyгом, yсю кpаїнy кpyгом" (Петpов, с. 200).

      "Коло   Київа   такy   канавy   пpооpали,   що   и    досi    е

  великий-пpевеликий piв".

      "Пpооpали piвнy боpознy аж вiд Чеpнiгiвськой гyб. та  пpямо  до

  Днiпpа. Як дооpали до Днiпpа, змiй дyже втомився и  хотiв  пити..."

  (Петpов, с. 202).

      Иногда pассказ pасцвечивался кpасочными подpобностями:

 

      ...I оpyть  тею  змiею,  обоpyють  Київ  i  такi  великi  скиби

  повеpнyли -- завбiльшки як цеpква".

      "Обiйшли вони чимало и хотiли кpyгом Київа обоpать,  але  тpохи

  не дооpали, бо змiя втомилася й як тiлько дооpали до Днiпpа, вона не

  витpимала й кpyнyла пpямо до беpега й як пpипалася до води, то  так

  пила, що аж pевло!

      Демян бyв дyже голосний  i  став  на  каменi  й  гyкав,  щоб  с

  човнами тiкали -- бо втягне змiя..." (Петpов, с. 203).

 

      В pяде пеpесказов легенды пахота на Змее оканчивается  y  моpя,

  но днепpовский ваpиант более yстойчив.  Есть  ваpианты,  в  котоpых

  мотивиpyется необходимость пpопахивания боpозды-вала; когда чyдесный

  кyзнец схватил Змея  клещами,  то  Змей  пpедложил:  "Довольно,  --

  говоpил он, -- бyдем миpиться: пyсть бyдет вашего света половина, а

  половина -- нашего...  пеpеделимся".  Кyзьма  и  Демьян  пpедлагают

  тогда: "...лyчше пеpеоpать свет, чтобы  ты  не  пеpелезал  на  нашy

  стоpонy бpать людей -- беpи только своих" 23.

 

      23 Ляскоpонский В. Г. Змиевы валы в пpеделах Южной  России,  их

  соотношение  к  кypганам-майданам  и   пpиблизительная   эпоха   их

  возникновения. -- Тpyды XIII аpхеол. съезда. М., 1907, т. I, с. 200.

 

      В   многочисленных   записях   кyзьмодемьянской   змеебоpческой

  легенды пеpед нами встает дpевний миф, еще не пеpешедший  полностью

  в аpхаичный богатыpский эпос, но yже близкий к немy. Это чpезвычайно

  интеpесный   сюжет,   важный   как   в    истоpическом,    так    и

  фольклоpистическом отношении. Поэтомy особое  значение  пpиобpетает

  датиpовка вpемени возникновения пеpвичной фоpмы змеебоpческого мифа.

      Данные  для  датиpовки  содеpжатся  как  в  основных  элементах

  самого  мифа,  так  и  в  геогpафии  pаспpостpанения  его  наиболее

  лаконичных, не осложненных сказочной пестpотой ваpиантов.

      Основных элементов в змеебоpческом мифе тpи:

 

      1. Кузнецы-змееборцы (или кузнец-змееборец).

      2. Змей.

      3. Валы, созданные после нападения Змея.

 

      Исходной формой змееборца следует, очевидно,  считать  не  пару

  кузнецов, а одного кузнеца-демиурга, так как, несмотря на  парность

  христианских святых Кузьмы и Демьяна, рассказчики легенд  постоянно

  сбивались на единственное  число,  создавая  причудливую  форму  --

  коваль Кузьмодемьян.

      Кузнец-змееборец -- это первый кузнец, выковавший  первый  плуг

  (иногда научивший земледелию). Он несомненно близок к  Сварогу  или

  даже тождествен с ним,  так  как  подчеркнутая  летописцем  функция

  Сварога -- охранителя брака целиком перенесена в восточнославянском

  фольклоре на Кузьмодемьяна. Кузьмодемьян -- позднейший христианский

  псевдоним древнего языческого Сварога.

      Первые кузнецы появились у праславян в  чернолесское  время,  в

  IX -- VIII вв. до н. э. Около  этого  времени  появились  и  первые

  плуги. Если, вспоминая Сварога, говорить о возникновении моногамной

  семьи, то для праславян (судя по небольшим жилищам Пустынки) процесс

  ее вычленения начался еще до появления кузнецов, в бронзовом  веке.

  Все сходится на том, что сложение мифа о  демиурге  Свароге  должно

  быть отнесено к тому исключительно важному времени, когда произошло

  открытие железа, т.  е.  ко  времени  чернолесской  археологической

  культуры в Среднем Поднепровье.

      На основании  археологических  данных  можно  даже  говорить  о

  приурочении мифа к ранней стадии чернолесской культуры, так как  ни

  в одном из вариантов кузьмодемьянской  легенды  герои-змееборцы  не

  превращаются в воинов, всадников.  Они  появляются  в  легенде  как

  первопахари или кователи первого плуга и завершают свои героические

  дела как чудесные пахари, выворачивающие глыбы величиной с  церковь

  и пропахивающие вал, тянущийся  "хто зна куда",  "аж до Днiпра".  И

  побеждают они Змея не мечом, не "вострым копьем", а своим кузнечным

  инструментом -- клещами, правда (судя по легенде о Свароге) упавшими

  с небес. А в археологическом материале VIII в. до н. э.  уже  часты

  находки  мечей,  псалий  (признак  воина-всадника)  и   встречаются

  воинские погребения всадников с богатым уздечным набором и  оружием

  (копье, стрелы). Эти  первые  конные  воины  еще  не  отразились  в

  первичных кузьмодемьянских легендах краткого вида, и появляются они

  лишь в богатырских сказках,  оттесняя  там  архаичных  кузнецов  на

  второй план.

      Образ Змея правильно  расценивается  исследователями  фольклора

  как "гиперболизированное олицетворение реальной опасности" 24. С. А.

  Плетнева правильно рассматривает образ змея в  русской  сказке  как

  олицетворение степняков-кочевников, конных воинов, сжигавших деревни

  и города" 25.

 

      24 Новиков Н. В. Образы  восточнославянской  волшебной  сказки.

  Л., 1974, с. 191.

      25 Плетнева С. А. Змей в русской сказке. -- В кн.:

  Древние славяне и их соседи. М. 1970, с. 129-131.

 

      Вполне возможно, что, однажды сложившись,  этот  образ  степной

  конной многоголовой орды служил для обозначения не только  половцев

  (о которых писала Плетнева), но и всех прибывавших "от моря"  южных

  кочевников вообще. Первым натиском степняков на Среднее Поднепровье

  был натиск киммерийцев, первых кочевников (кочевье с X -- IX вв. до

  н.  э.)  южных  степей.   Это   они   сжигали   поселки   праславян

  белогрудовского   в   раннечернолесского   времени,    оставив    в

  археологических памятниках прослойки пожарищ X -- IX вв. до н. э.

      Легенда  о  кузнеце-змееборце   отразила   этот   первый   этап

  киммерийско-праславянских отношений: Змей уже победил людей, он уже

  ел их, требовал новых жертв. Не герои идут  на  Змея,  а  Змей  сам

  приходит к людям и угрожает им, осаждает по  20  суток  кузню,  где

  укрываются беглецы.

      Оптимистическая легенда  сложилась,  однако,  не  как  плач  по

  погибшим, а как апофеоз борьбы с кочевниками, которая  могла  стать

  победоносной лишь в  силу  двух  причин:  праславяне  создали  свои

  кузницы, научились ковать оружие (все  это  лаконично  охватывалось

  образом чудесного кузнеца), и, кроме того, после победы  над  Змеем

  праславяне построили небывалую до тех пор оборонительную линию.

      Перейдем  к  рассмотрению  третьего  элемента  кузьмодемьянских

  легенд, к  знаменитым  "змиевым  валам".  Прежде  всего  необходимо

  отметить  полное   совпадение   области   распространения   кратких

  кузьмодемьянских легенд с областью "змиевых валов". Если мы нанесем

  на карту пункты, из которых В. В. Гиппиус и В. П.  Петров  получили

  свою информацию, то увидим овал, вытянутый в широтном  направлении;

  Днепр пересекает его наискось. Крайними пунктами будут (по  часовой

  стрелке): Киев -- Прилуки -- Новомиргород -- Полтава --  Глинск  --

  Днепропетровск -- Златополь -- Миргород -- Житомир -- Киев.

      Сюда входят и  "змиевы  валы"  Правобережья,  изученные  В.  Б.

  Антоновичем, и система валов Левобережья, бегло обозначенная В.  Г.

  Ляскоронским.

      К сожалению, дата насыпки первоначальных валов  нам  достоверно

  неизвестна. Есть данные, говорящие о  строительных  работах  первой

  половины  I  тысячелетия  н.   э.;   существует   предположение   о

  возникновении валов в скифское время. Валы, как и сказания  о  них,

  могли жить много веков, пока существовала угроза степных наездов.

      При этих условиях совпадение двух ареалов нам ничего  не  дает:

  валы и сказания могут  быть  синхронны  (воспевался  факт  создания

  укреплений); сказания могли  осмыслить  наличие  созданных  некогда

  кем-то оборонительных линий, и, наконец, сказания о каких-то древних

  укреплениях (может быть, и не в виде таких  валов)  прикрепились  к

  более поздним валам в этих же местах. В таком случае факт  создания

  новых  укреплений  должен  был  содействовать  закреплению  древних

  преданий.

      Очевидно, следует считаться с возможностью  того  варианта,  по

  которому  "змиевы  валы"  возникают  позднее  сказаний  о   кузнеце

  (кузнецах)-змееборце.   Но   означает   ли   это,   что    в    век

  славяно-киммерийской   борьбы   не   создавалось   вообще   никаких

  укреплений, построенных для того, чтобы змей "не перелезал на  нашу

  сторону брать людей"? Мы  достоверно  знаем,  что  не  означает.  В

  чернолесское время у земледельческих племен  Среднего  Поднепровья,

  признаваемых  многими  исследователями  за   праславян,   возникают

  превосходно укрепленные  городища.  "Только  учащающимися  походами

  киммерийских отрядов на север можно объяснить появление  на  второй

  ступени чернолесской культуры, приблизительно в IX  в.  до  н.  э.,

  целой системы городищ", -- пишет исследователь киммерийской эпохи А.

  И. Тереножкин 26.

      Линия пограничных крепостей IX -- VIII вв.  до  н.  э.  шла  на

  границе лесостепи и  степи  по  Тясмину.  Главной  крепостью  было,

  очевидно,  само  Чернолесское  городище,  самое  южное   из   всех.

  Поперечник его достигал 1,5 км,  а  длина  всех  валов  (внешних  и

  внутренних)  --  около  6  км.  Несколько  позже   на   Левобережье

  переселенцами  с  правого  берега  строится  грандиозное   Бельское

  городище, геродотовский Гелон, с периметром валов свыше 30  км.  От

  этого городища отходит вал, называемый, как и валы самого городища,

  "змиевым" 27. Вполне возможно, что при начале  работ,  когда  нужно

  было обозначить на местности направление будущего вала, прибегали к

  пропахиванию  длинной  борозды,  которая  служила  ориентиром   при

  земляных  работах  по  насыпке  вала.  Отсюда  уже  один   шаг   до

  фольклорного образа змея, вынужденного пропахивать борозду-вал. Если

  создавалась такая ситуация, что  славяне  применяли  при  постройке

  своих первых укреплений пленных киммерийцев или хотя бы  отбитый  у

  них рабочий скот, то фольклорный образ приобретает вполне  ощутимый

  реальный каркас.

 

      26 Тереножкин А. И. Киммерийцы, с. 214.

      27 Ляскоронский В. Г.  Городища,  курганы  и  длинные  (змиевы)

  валы по течению рек. Псла и Ворсклы. -- Труды ХIII археол.  съезда,

  т. I, с. 174, 178 -- 179

 

      В  зоне  чернолесской  культуры  много  типичных   киммерийских

  вещей, которые могли быть получены как  путем  обмена,  так  и  при

  победах над киммерийскими всадниками. Среди  южных  вещей  в  земле

  праславян встречаются такие,  как,  например,  пояс,  изготовленный

  северокавказскими соседями киммерийцев (кобанская культура). В этом

  случае трофейный вариант получения пояса праславянами кажется более

  убедительным, чем коммерческий.

      Остается сказать, что ареал чернолесской  культуры  IX  --  VII

  вв. до н. э. совпадает  с  ареалом  кузьмодемьянских  змееборческих

  легенд, а также, как мы помним, и с  ареалом  архаичных  славянских

  гидронимов. Все это взаимно  дополняет  одно  другое  и  упрочивает

  сделанные выводы.

      В  уцелевших   до   нашего   времени   драгоценных   фрагментах

  змееборческого эпоса мы видим слияние мифов  о  "культурном  герое"

  (первый плуг, первая пахота, ковка железа), каким являлся, очевидно,

  Сварог, с первичной формой  богатырского  эпоса,  повествующего  об

  одолении змея-кочевника.

      Упомянутая   выше   концепция   хронологического    расчленения

  мифотворчества  о  культурных  героях  и  эпического  творчества  о

  племенных богатырях, очевидно, не может быть признана универсальной.

  В Восточной Европе, где на две с половиной тысячи лет  установилось

  противостояние земледельцев и кочевников, где одновременно с началом

  этого  противостояния  произошел  быстрый  переход  от   смешанного

  хозяйства к земледельческому, от каменного  века  к  железному,  --

  здесь творение  мифов  о  первокузнецах  и  первопахарях  неизбежно

  сливалось во времени с первыми мифологизированными сказами о первых

  поражениях и о первых победах. Культурный герой сам совершал первый

  богатырский подвиг.

      Происходило все это на территории чернолесской культуры  IX  --

  VII вв. до н. э., т. е. в Среднем Поднепровье, на правом берегу  от

  Волыни до Киева и от Днестра до Тясмина, а на левом -- по Ворскле и

  Суле.

      Демиургом-богатырем  был  Сварог,  представлявшийся   книжникам

  XII в. н. э. и богом, и земным царем, связанным с небом: при нем  с

  неба падают кузнечные  клещи,  а  его  сын  --  "бого-царь"  Солнце

  (Дажьбог).

      В какой мере  современник  Мономаха  отразил  в  своих  кратких

  глоссах первичные представления праславян начала I тысячелетия до н.

  э., отстоявших от него на две тысячи лет, мы решить не можем.  Судя

  по   устойчивости   всех   основных   элементов    кузьмодемьянских

  змееборческих легенд на всей области их распространения,  первичное

  мифо-эпическое  произведение  праславянских  племен   должно   было

  выглядеть так.

      Сварог начал первым ковать железо.

      Сварог сделал первый плуг, научил земледелию.

      Сварог победил (киммерийского) змея.

      Сварог начал строить мощные укрепления.

      Когда в дальнейшем на этой же  территории,  но  для  защиты  от

  нового "змея" начали  строить  такие  грандиозные  укрепления,  как

  "змиевы валы", требовавшие поистине эпических  усилий,  то  к  этой

  первичной основе (чернолесские городища) добавилась  такая  деталь,

  как прямые, "як струна", борозды, пропаханные поперек всего  света,

  "аж  до  Днiпра".  Они  органически  вошли  в  сказания  о   первых

  укреплениях.

      К характеристике  Сварога  следует  добавить  еще  то,  что  мы

  почерпнули из свадебных песен и письменности Киевской Руси.

      Сварог установил законы прочной семьи.

      Сварог -- отец Солнца -- Дажьбога и отец или дед  Сварожича  --

  огня.

      В средние века, но,  очевидно,  позднее  эпохи  Киевской  Руси,

  примерно в XIV -- XV вв., древний языческий Сварог был заменен  (по

  созвучию с его основной кузнечной функцией) Кузьмодемьяном или двумя

  святыми: Кузьмой и Демьяном.

      В деревенском христианском  пантеоне  Кузьмодемьяну  отводилось

  весьма  почетное  место  --  нередко  сразу  после  господа-бога  и

  богородицы. Его иногда величают богом.  Вне  змееборческой  легенды

  Кузьма и Демьян как покровители семьи и  кузнечного  дела  известны

  очень широко  во  всех  восточнославянских  землях,  что  позволяет

  считать  их  прямыми   наследниками   языческого   Сварога,   героя

  праславянского мифа и эпоса.

      Анализ кузьмодемьянских  легенд,  рассмотренных  на  конкретном

  историко-археологическом фоне, привел нас к выводу, что  зарождение

  мифо-эпических сказов у праславян можно  с  достаточным  основанием

  датировать временем чернолесской археологической культуры X -- VIII

  вв. до н. э.  Это  дает  нам  вполне  надежную  точку  отсчета  при

  дальнейшей работе  над  фольклорным  материалом.  Тотемические  или

  охотничьи элементы в  сказках  следует  относить  к  предшествующим

  тысячелетиям   первобытной   жизни,   а   богатырские   сказки    с

  героем-всадником -- к более позднему временя.

      Героический  элемент  был   внесен   вторжениями   киммерийцев,

  сжигавших праславянские поселки, и последующим переходом  праславян

  к активной обороне, к постройке могучих укреплений на южных рубежах

  своей земли. Это были первые войны  объединенных  племен  и  первые

  крепости, воздвигнутые в исторической  жизни  праславян.  Для  этих

  войн, для обороны этих крепостей и ковали оружие чудесные кузнецы.

 

                                   *

 

      Устное  народное  творчество,  передаваемое  из   поколения   в

  поколение, донесло до нас воспоминания о наездах южных степняков  в

  разные периоды истории восточного славянства. Одинаковость основной

  ситуации на протяжении  двух  тысяч  лет  (конные  орды,  сожженные

  деревни, угон полона) сглаживала и нивелировала признаки  отдельных

  нашествий; все они сливались в единый  образ  внезапно  налетающего

  Змея. По признаку первых "кузнецов железу" и первых  оборонительных

  сооружений мы угадываем в ряде фольклорных легенд отголоски  борьбы

  с киммерийцами в X -- VIII вв. до н. э. По признаку наличия у врага

  воинственных  женщин,  "змеиных  сестер"  девичьего   царства,   мы

  предполагаем,   что   речь   идет   о   более   позднем   нашествии

  "женоуправляемых" сарматов в III -- II вв. до н. э. Но  выделить  в

  сказочно-легендарном  материале  промежуточное  нашествие   скифов,

  овладевших южными степями в VII -- VI вв. до н. э., очень трудно.

      Вторжение и вселение скифов в  степи  завершились  своего  рода

  симбиозом скифов и праславян, воспринявших  многие  черты  скифской

  всаднической  культуры.  Граница  между   пахарями-праславянами   и

  номадами-скифами   сохранялась.   Старые   укрепления,   защищавшие

  праславян со стороны степей, обновлялись и дополнялись  в  скифское

  время,  что   свидетельствует   о   сложности   и   неоднозначности

  славяно-скифских взаимоотношений. Очевидно, были времена и  мира  и

  войны.

      Распространение  скифской  культуры  на  пахарей   Правобережья

  (оправдывающее отчасти суммарное рассмотрение исследователями всего

  разноплеменного   пространства    "Скифии")    свидетельствует    о

  длительности  мирных  отношений,   а   наличие   линии   крепостей,

  перегораживающей Правобережье  на  северную  (славянскую)  и  южную

  (скифскую) половины, говорит о происходивших тогда наездах  царских

  скифов на праславянскую область в районе таких знаменитых  городищ,

  как Мотронинское,  Пастерское  и  другие  крепости  земледельцев  в

  бассейне Тясмина.

      Единственным,  да  и   то   не   очень   надежным,   отражением

  скифо-славянских  отношений  в  фольклоре   может   быть   прозвище

  "сколотный" в одной  из  русских  былин.  Геродот,  как  мы  знаем,

  выяснил, что часть земледельческого населения Скифии (приднепровские

  праславяне),  ошибочно  причисляемая  к  скифам,  носила   название

  "сколотов".

      Былина повествует о том, что Илья  Муромец  побывал  в  степях,

  прижил там с местной женщиной-богатыршей сына и возвратился на Русь.

  Выросшего без отца юношу мать называла  Сокольником,  а  сверстники

  дразнили "сколотным" 28. Сокольник едет  на  Русь  мстить  отцу  за

  покинутую мать. Происходит бой Сокольника с отцом, не знающим,  что

  степной богатырь -- его  сын.  Сюжет  "бой  отца  с  сыном"  хорошо

  известен иранскому эпосу ("Рустем и Зораб").

 

      28 Пропп В. Я. Русский героический эпос, с. 251.

 

      Все изложенное как будто бы дает право на  углубление  исходной

  формы  былинного  сюжета  доскифского  времени.  Во-первых,   сюжет

  известен как потомкам славян, так  и  родственным  скифам  иранцам.

  Во-вторых,   поездка   сколотского   воина   на   юг,    в    землю

  скифов-кочевников, вполне исторична,  так  как  сколоты-земледельцы

  торговали хлебом  с  приморской  Ольвией,  расположенной  на  земле

  царских скифов. В-третьих, мать  Сокольника-"сколотника"  выступает

  как хранительница подземного золота, в чем можно видеть фольклорное

  отражение богатых скифских курганов с их изобилием золотых сокровищ.

  Область Герр, где скифские цари хоронили своих предков  в  огромных

  курганах, находилась близ днепровских порогов, всего в 5 -- 6  днях

  конного  пути  от  земли  сколотов-праславян.  Четвертым  косвенным

  подкреплением мысли о связи сюжета былины с ситуацией VII -- III вв.

  до н. э. может служить имя юного степного  богатыря:  образ  хищной

  птицы был одним  из  излюбленных  скифских  военных  символов;  имя

  Сокольника могло означать его принадлежность к воинству, почитавшему

  сокола.

      Однако  все  эти  построения,  верные  сами  по  себе,  еще  не

  подтверждают исторической достоверности термина "сколотный". Дело в

  том, что в местах записи большинства былин, в  бывш.  Архангельской

  губ., "сколотным", "сколотком" называли внебрачного ребенка  29,  а

  былинный  Сокольник  именно  таким  и  был.  Впрочем,  прежде   чем

  окончательно  отбросить   связь   "сколотного"   с   геродотовскими

  сколотами,  необходимо   учесть,   что   слово   "сколоток"   имеет

  узколокалыюе распространение только  в  той  самой  местности,  где

  записывались былины (а их записано 75 текстов) 30. Не произошло  ли

  здесь рождение термина под влиянием  собственного  имени  реального

  лица или литературного героя подобно тому, как  образовались  слова

  "донжуан", "силуэт" (от маркиза Силуэта), "обломовщина",  "галифе",

  "френч", "буденовка" и другие подобные им? Не былина ли о внебрачном

  сыне  повлияла  на   употребление   прозвища   героя   в   качестве

  нарицательного?

      При    недостаточности    фольклорных    материалов,    могущих

  ретроспективно осветить славяно-скифские отношения VII -- III вв. до

  н. э., следует обратиться к археологии и  к  прикладному  искусству

  звериного стиля. К сожалению,  современные  исследователи,  подобно

  эллинам геродотовского времени, в большинстве случаев рассматривают

  "скифский квадрат" Геродота как единое целое, забывая об отмеченной

  отцом истории его этнической пестроте.  Выше  мне  уже  приходилось

  писать  о  том,  что  весьма  плодотворным  было  бы   рассмотрение

  "скифского" материала с учетом размещения таких  крупных  массивов,

  как собственно скифы, скифоидные гелоны и сколоты. Кое-что  в  этом

  направлении уже сделано 31.

 

      29 Даль В. И. Толковый  словарь  живого  великорусского  языка.

  М., 1955, т. IV, с. 201.

      30 Пропп В. Я. Русский героический эпос. с. 250.

      31  См.  сб.:  Скифо-сибирский  звериный  стиль   в   искусстве

  народов Евразии. М., 1976.

      Особенно интересна здесь статья: Шкурка  А  .  И.  О  локальных

  различиях в искусстве лесостепной Скифии, с. 90 -- 105.

 

      Прежде всего  необходимо  выделить  из  большой  массы  сюжетов

  звериного стиля те, которые можно твердо связать  с  географией,  с

  определенной ландшафтной  зоной,  с  известным  нам  фаунистическим

  ареалом. Здесь на первом  месте  следует  назвать  лося,  на  образ

  которого в зверином стиле уже обращалось внимание.

      Лось не водится в степи; его область --  леса,  густые  чащи  с

  болотами, озерами, старицами рек. На юге  лоси  заходят  в  большие

  лесные острова в лесостепной зоне, но никогда не выходят  в  чистую

  ковыльную степь. Другими словами, лось -- животное, не  совместимое

  с областью кочевания скифов,  но  обычное  для  области  расселения

  праславян (от границы со степью на север до Припятских болот) и  их

  восточных соседей будинов (леса на север от Сейма). И именно в этой

  лесостепной зоне и  встречены  в  "скифском"  прикладном  искусстве

  изображения лося: в Посемье -- меньше, в днепровском Правобережье --

  значительно больше. Лосей в сколотском Правобережье  изображали  на

  нашивных бляшках, псалиях,  навершиях  стягов,  украшениях  конской

  сбруи. Особый  интерес  представляет  замечательный  набор  роговых

  пластин, украшавших сбрую, найденный в кургане VII -- VI вв. до  н.

  э. близ Жаботина 32.

 

рис. 139  Символическая схема обороны семейства лосей от хищных степных птиц. Костяные пластины из кургана в Жаботине. VII-Vi в. до н. э.

 

      Две пластины с массивным  ушком  (нащечники?)  украшены  каждая

  изображениями лосихи с молодым лосенком. Этот архаичный сюжет сразу

  заставляет вспомнить охотничьи мифы о  двух  лосихах  --  матери  и

  дочери, являющихся Небесными Хозяйками Мира.

      Еще  большее  значение  для  нашей  темы  представляют   четыре

  длинные пластины, очевидно нашивавшиеся на паперсь (ремни на  груди

  коня, удерживающие седло). Пластины публиковались то полностью  33,

  то частично 34. По поводу изображений исследователи спорят.

      М. И.  Вязьмитина  считает,  что  на  пластинах,  изготовленных

  местным мастером,  "изображены  натуралистические  сцены  из  жизни

  лосей",  которые  в  своей  сумме  "выражают  идею   плодородия   и

  производительности природы"  35.  В.  А.  Ильинская  полагает,  что

  пластины делал не местный мастер, а скифский  и,  следовательно,  в

  изображениях  не  следует  искать  никакой  системы,  так  как   "в

  раннескифском зверином стиле животные никогда не бывают  объединены

  в осмысленную сцену" 36.

 

      32 Хвойко В. В. Древности Поднепровья. Киев, т. II.

      33  Вязьмитина  М.  И.  Ранние  памятники  скифского  звериного

  стиля. -- СА, 1963, № 2, с. 158 -- 170. Изображения пластин см.  на

  с. 160 -- 161, рис. 2, 3 и 4.

      34 Ильинская В.  А.  Раннескифские  курганы  бассейна  Тясмина.

  Киев, 1975, с. 19. Рисунки на табл. VI.

      35 Вязьмитина М. И. Ранние памятники..., с. 160, 163, 169.

      36 Ильинская В. А. Раннескифские курганы..., с. 158.

 

      М. И. Вязьмитина  не  писала  о  подчинении  всех  изображенных

  животных единой композиционной схеме; она утверждала  лишь  наличие

  нескольких разрозненных сцен: лосиха,  облизывающая  новорожденного

  лосенка, лось, отгоняющий хищную птицу, и др. Возражавшая ей В.  А.

  Ильинская,  исходя  из  своей  уверенности  в   скифском   (т.   е.

  кочевническом, а не местном земледельческом) происхождении пластин,

  категорически  отвергла  даже  это  половинчатое  объяснение  своей

  предшественницы и, может быть, поэтому опубликовала в своей книге о

  курганах на Тясмине не все четыре, а только три пластины.

      Роговые орнаментированные пластины из кургана №  2  в  Жаботине

  заслуживают более внимательного отношения. Что касается  этнической

  принадлежности художника, гравировавшего изображения на  пластинах,

  то здесь главным аргументом является превосходное знание художником

  быта  и  анатомии  лосей  разных  возрастов;  он  хорошо  изобразил

  новорожденного лосенка, молодого  лося  с  прорастающими  выступами

  рогов и могучего сохатого с тяжелыми рогами, лежащими на спине. Все

  это  было  недоступно  скифам-степнякам,  ездившим  в  кибитках  по

  безлесной степи, и, наоборот, было вполне естественно  для  жителей

  окрестности  Жаботина,  где  с  одной  стороны  находились  большие

  городища-крепости, являвшиеся  средоточием  ремесла,  а  с  другой,

  северной стороны подступал огромный лесной остров в сотню квадратных

  километров (правобережье Роси). Приступая к  анализу  пластин,  нам

  прежде всего нужно определить их взаимное  положение  по  отношению

  друг к другу.

      В комплекте имеются две пластины с  хищными  птицами  (грифами,

  орлами?); обе они обломаны, так как, по всей вероятности, находились

  в верхней части паперси, наиболее  подверженной  ударам  извне.  На

  одной пластине птицы летят вправо, а на  другой  --  влево.  Считая

  верным наблюдение М. И. Вязьмитиной относительно лося,  отгоняющего

  птицу, мы должны в крайней  правой  позиции  поместить  пластину  с

  птицами, летящими влево, на лосей; тогда будет понятна  поза  лося,

  отгоняющего грифа, -- его  морда  направлена  против  птиц.  Птицы,

  летящие вправо, должны находиться на крайней левой позиции, а рядом

  с  ними  должна  быть  помещена  (правее  их)  пластина  с  лосями,

  повернувшими головы к этим птицам. Тогда  композиционно  все  будет

  очень  законченно  и  стройно.  Середину  композиции  занимают  две

  пластины с лосями, а на краях находятся  две  пластины  с  птицами,

  летящими к лосям; головы всех лосей повернуты к тем птицам, которые

  ближе к ним, летят на них, левые лоси смотрят на левых птиц, правые

  лоси -- на правых птиц.

      Смысл всей  композиции  определяется  без  труда:  стая  хищных

  степных птиц, похожих на  грифов  с  гипертрофированными  огромными

  клювами, нападает на стадо (семью) лосей в момент отела самок, когда

  у  хищников  есть  еще  надежда  унести  предполагаемую  добычу  --

  новорожденных маленьких лосят. Стадо лосей расположено именно  так,

  как оно должно располагаться в момент опасности: в  середине  стоит

  лосиха с молодым лосенком (эта пара повторяет изображения  на  двух

  нащечниках); около ее зада -- новорожденный (показан вниз  головой,

  почти in statu nascendi), которого  загораживает  от  птиц  молодой

  лось-двухлеток (?) с небольшими рогами. На правой лосиной  пластине

  изображен  еще  один  молодой  лось  (а  не  лосиха,   как   думала

  Вязьмитина), прикрывающий мордой другого  новорожденного,  висящего

  вниз головой. Как правило, лосиха телится двумя лосятами;  оба  они

  здесь и показаны. На правом  краю  стада  выгравирован  лось-вожак,

  единственный взрослый лось во всей группе.  Он  в  прыжке  отгоняет

  одного из грифов, заставляя его лететь обратно в стаю.

      Перед нами  противостояние  небольшого  семейного  стада  лосей

  налету крупных пернатых хищников. В составе стада представлены  три

  поколения: лось-сохатый с  лосихой-матерью;  прильнувшая  к  матери

  молодая лосиха и два молодых лося,  принимающих  прямое  участие  в

  спасении только что родившихся крохотных лосенят. Справа и слева от

  обороняющейся семьи показаны длинные ряды летящих на добычу  грифов

  37.

 

      37 Если восстановить обломанные концы  пластин  с  птицами,  то

  на них должно уместиться по пять грифов с каждой стороны.

 

      Художник,  гравировавший  эту  замечательную  композицию,  явно

  находился   на   стороне   лосей.   Он   тонко   показал   разумную

  организованность стада; враждебных  птиц  он  изобразил  гротескно,

  почти заменив фигуру  птицы  одним  чудовищным  клювом.  Он  выбрал

  необычайно драматический момент -- час рождения беззащитных  телят.

  Кроме того, он показал результат  оборонительных  действий  лосиной

  семьи: вожак заставил отступить наиболее нахальную передовую птицу.

      Анализируя символический смысл композиции,  мы  вправе  думать,

  что в исторических условиях VII -- VI вв. до п.  э.,  когда  скифы,

  победив степных киммерийцев, вторглись  в  приднепровские  степи  и

  стали непосредственными соседями праславян, подобный образ  лосиной

  семьи, подвергшейся  нападению  степных  хищников,  вполне  отвечал

  исторической ситуации и выражал  идею  защиты  северной,  "лосиной"

  земли от степняков.

      Выбор для символического  показа  противостояния  именно  лосей

  и  грифов  точно  отвечал  географическому  положению   жаботинских

  курганов: они находились на пограничной линии крепостей, отделявших

  славянский земледельческий мир от южного, скифского. Кроме того, они

  оказались па самом южном  краю  той  ландшафтной  зоны,  в  которой

  водились лоси.  Далее  шла  степь  с  ее  безлесными  просторами  и

  гнездовьями орлов и грифов. Символика  была  основана  на  реальной

  возможности:  именно   здесь,   в   районе   Жаботина,   Матронина,

  Пастырского, и могли степные птицы настигнуть забредшее сюда лосиное

  стадо.

      Отождествлению в символической композиции  скифов  со  степными

  птицами могла содействовать  символика  скифских  паверпшй  стягов.

  Хищная птица с преувеличенно загнутым клювом широко представлена  в

  ранних навершиях из кубанских скифских курганов VII -- VI вв. до н.

  э. 38 Под этими птичьими знаменами совершались первые наезды скифов

  по возвращении их из далеких восточных странствий.

      Позднее, когда скифы уже заняли все  степи  и  создали  "страну

  священных  гробниц"  близ  днепровских  порогов  ("область  Герр"),

  ситуация была такова: от устья Пантикапы-Ворсклы 39 вверх по Днепру

  на 10 -- 11  дней  плавания  жили  праславянские  племена  пахарей,

  воспринявшие многое из скифской культуры и достигшие к этому времени

  довольно высокого уровня развития. От  устьев  Сулы  и  Ворсклы  до

  излучины Днепра, близ современного Днепропетровска, была своего рода

  нейтральная степная полоса в 3 -- 4 дня конного пути.

 

      38 Iллiнсъка В. А.  Про  скiфськi  навершники.  --  Археологiя.

  Kиїв, 1963, т. XV, с. 34 -- 38.

      39 Рыбаков Б. А. Геродотова Скифия. М.,  1979,  с.  39  --  46,

  карта на с. 117.

 

      В  районе  же  Днепропетровска,  где   Днепр   поворачивает   к

  порогам, была самая северная точка земли царских скифов. Здесь, как

  бы у ворот области царских гробниц, должна была находиться какая-то

  стража, охранявшая вход в эту область от  разных  северных  племен,

  которые, спускаясь по Днепру, могли интересоваться богатыми царскими

  курганами  Припорожья.  Недаром  в  фольклоре  отложилось   столько

  воспоминаний о подземном золоте в степных и приморских местах.

      И  действительно,  у  самой  излучины  Днепра   выше   порогов,

  несколько в отрыве от основной территории священных гробниц, как бы

  прикрывая ее с севера, известны курганы скифских  военачальников  с

  большим количеством наверший знамен (Красный Кут, Александропольский

  курган). Многие знамена (или бунчуки) были увенчаны головами хищных

  птиц  с  нарочито  изогнутым  клювом,'фигурами  крылатых  грифонов,

  гиппокампов, терзающих ягнят. Все это вполне соотносится с той стаей

  степных птиц, которая нападает на лосей в  гравированных  пластинах

  жаботинского кургана.

      Самым  замечательным  скифским  памятником  этого  пограничного

  района является знаменитое бронзовое "навершие" с Лысой  горы  близ

  Днепропетровска.  Оно   представляет   собой   нечто   вроде   двух

  перекрещенных луков, поставленных отрогами вверх; над  перекрестием

  помещена  фигура  бородатого  мужчины,  а  на  отрогах  лука  сидят

  крючконосые птицы с расправленными для  полета  крыльями.  По  всем

  четырем отрогам бегут волки. Вся композиция является олицетворением

  степи. Бородатого мужчину считают  скифским  Зевсом-Папаем  40,  но

  может быть предложено  и  другое  толкование:  волки  и  ястребы  в

  греческой мифологии связаны с Аполлоном,  стрелком  из  лука.  Быть

  может, и здесь представлен не Папай, а Гойтосир-Аполлон?

      Лысогорский  священный   предмет   нельзя   считать   навершием

  обычного бунчука или стяга, так как у него непомерно широка втулка,

  но он явно был предназначен для  того,  чтобы  увенчивать  какой-то

  вертикальный столбик, подставку. Место находки  --  Лысая  гора  --

  наводит на мысль о святилище. Упрощенный  вид  этого  лукообразного

  предмета дает нам одно из наверший Александропольского кургана: там,

  на отрогах "лука" и средней планке (стрела?) сидят три хищные птицы.

      Итак, на северном рубеже земли кочевых царских  скифов  имелось

  какое-то священное место с символом  степных  просторов  и  курганы

  военачальников  со  штандартами,  украшенными  во  многих   случаях

  изображениями хищных птиц. А севернее, по ту сторону пустой  полосы

  и линии пограничных крепостей,  мы  видим  навершия  в  виде  лося,

  лежащего на птичьей лапе 41, и большое количество изображений  лося

  на разных предметах дружинного быта.

 

      40 Траков Б. Н. Скифы. М., 1971, с. 83 -- 84.

      41 Артамонов М. И.  Сокровища  скифских  курганов.  Прага;  Л.,

  1966, рис. 123.

 

      Жаботинские    роговые     пластины     представляют     особый

  историко-культурный  интерес  как  символическое  выражение  первых

  скифских наездов на пограничные праславянские земли: хищные степные

  птицы -- скифы VII -- VI вв. до  н.  э.,  а  успешно  обороняющееся

  семейство лосей -- символическое изображение славян.  К  сожалению,

  такое обобщение, достигающее мифологического уровня, не  удержалось

  в фольклорной памяти, хотя образы  лося  или  двух  лосих"  (иногда

  заменяемые оленями) хорошо  сохранились,  как  мы  видели  выше,  в

  восточнославянском искусстве (писанкиг вышивки) вплоть до конца XIX

  в.

 

рис. 140  Лосиные сюжеты лесостепной зоны праславянского мира (левая половина) и хищные птицы и грифоны днепровского Правобережья и степей. Условная схема.

 

 

                                   *

 

      Проследив историю мифа о божественном  кузнеце  от  эпохи  веры

  в Сварога Небесного до украинских легенд о Кузьмодемьяне, обратимся

  ко второму сюжету, записанному не этнографами  XIX  --  XX  вв.,  а

  "отцом истории" Геродотом в V в. до  н.  э.,  побывавшим  на  южной

  окраине Скифии. Сомневаясь и проверяя, он все же внес в свои записи

  рассказ о неврах-оборотнях,  которые  раз  в  году  превращаются  в

  волков. Это, очевидно, информация о ежегодных "волчьих праздниках",

  на которых участники могли. рядиться в волчьи шкуры. Это древнейшая

  запись  о  славянских  "волкодлаках"  или   вурдалаках,   так   как

  геродотовские невры, без сомнения, славяне.

      Еще больший интерес представляют  сведения  Геродота  о  разных

  "скифских" генеалогических легендах, записанных им как у  туземцев,

  так и у припонтийских эллинов (Геродот. История, IV-5-11).

      Обращаясь к  этим  общеизвестным  легендам,  я  должен  заранее

  предупредить,  что  все  мои  предшественники  расценивали  их  как

  скифские, собственно скифские (кочевнические), ирано-скифские. Мысль

  о каком бы то ни было отношении к славянской истории и мифологии или

  просто о выходе за пределы узкоскифского круга никогда не возникала,

  и  появление  подобной  мысли   не   предполагалось.   Вот   это-то

  обстоятельство  и  заставило  меня  обратиться   к   детальному   и

  придирчивому пересмотру многих точек  зрения  на  Геродота,  заново

  определить  маршрут  его  путешествия,  географическое   размещение

  описываемых им племен и  высказать  свое  отношение  к  фольклорным

  записям  историка  42-43.  Признание  всех  рассказов  и  легенд  о

  происхождении  скифов  только  исключительно  скифо-кочевнически-ми

  представляется мне априорным и бездоказательным. Собственно говоря,

  доказательства не приводились  потому,  что  эта  точка  зрения  не

  представлялась  спорной;  она  преподносилась  как  аксиома.  Самым

  опасным мне  представляется  отношение  к  разным  легендам  как  к

  "вариантам" единого предания о происхождении всех скифов и их царей.

 

      42-43 Рыбаков Б. А. Геродотова Скифия, с. 210 -- 219.

 

      Приступая  к  анализу,  прежде  всего  отделим  легендарное  от

  исторического. Геродот, сообщив о  наличии  двух  разных  преданий,

  отнесся к ним скептически и писал (Геродот. История, IV -- 11), что

  "существует еще и третье сказание, ему я сам [Геродот] больше всего

  доверяю. Оно гласило так: кочевые племена скифов  обитали  в  Азии;

  когда массагеты вытеснили их оттуда военной  силой,  скифы  перешли

  Араке и прибыли в Киммерийскую землю...".

      С большими подробностями это предание  передано  автором  I  в.

  до н. э. Диодором  Сицилийским,  который,  впрочем,  соединил  этот

  рассказ,  в  котором  нет  ничего  мифологического,  с   одной   из

  мифологических легенд.

      "Сначала они [скифы] жили  в  очень  незначительном  количестве

  у реки Аракса [в данном случае -- Волга] и были презираемы за  свое

  бесславие. Но еще в древности под управлением одного  воинственного

  и отличавшегося стратегическими способностями  царя  они  приобрели

  себе страну в горах до Кавказа, а в низменностях прибрежья Океана и

  Меотийского озера -- и прочие области  до  реки  Танаиса".  Потомки

  скифских царей "подчинили себе обширную страну за рекою Танаисом до

  Фракии... и распространили  свое  владычество  до  египетской  реки

  Нила..." 43

 

      44 Тереножкин А. И. Киммерийцы, с. 23.

 

      Рассказы Геродота и Диодора взаимно дополняют друг друга  и  не

  противоречат один  другому:  скифы  жили  первоначально  где-то  за

  Волгой; оттуда их потеснили  закаспийские  массагеты,  они  перешли

  Волгу и заняли степи Северного Кавказа вплоть до Азовского  моря  и

  побережья Черного моря, которое рассматривалось (и справедливо) как

  залив океана. Отсюда, с Кубани, перейдя Дон,  скифы  двинулись  еще

  дальше на запад, в  причерноморские  степи,  занятые  киммерийцами.

  Диодором вскользь упомянуты азиатские походы до египетских владений.

      В этой схеме все ясно, просто и  исторично.  Пребывание  ранних

  скифов на Северном Кавказе подтверждено археологическими материалами

  из скифских курганов на Кубани, а вытеснение киммерийцев в VII в. до

  н. э. документировано сменой культур в степях.  Археологи-скифологи

  считают теперь, что скифы действительно пришлый, а  не  автохтонный

  народ в степях 44.

      В  этих  исторических  справках,  которым  верил  Геродот,  нет

  ничего фантастического. Здесь идет речь о том, откуда взялись скифы,

  и именно кочевые степные скифы в Северном Причерноморье. Здесь дана

  точная география,  называются  реально  существовавшие  племена;  к

  мифологии все это отношения не имеет.

      Целиком мифологичны две другие  легенды.  Прежде  чем  изложить

  их и подвергнуть разбору, я еще  раз  напомню,  что  Геродот  очень

  настойчиво убеждал своих читателей в том, что собственно  скифы  --

  скотоводы, кочевники, живущие в кибитках  в  безлесной  степи,  без

  оседлых поселений, без пашен. Особенно подчеркивается то,  что  "не

  земледельцы ведь они, а кочевники" (Геродот. История, IV -- 2) 45.

 

      45 Рыбаков Б. А. Геродотова Скифия.  Подборка  из  11  пунктов,

  определяющих неземледельческий характер скифов,  дана на с. 106  --

  108.

 

      Рассмотрение  мифологических  легенд  начнем  с  той,   которая

  относится именно к этим  настоящим  кочевым  скифам,  наездникам  и

  стрелкам из лука. Легенда не касается ни перемещения  скифов  из-за

  Волги под натиском массагетов, ни походов в Переднюю Азию.  Легенда

  начинается с того, что Геракл в повозке, запряженной  конями,  гнал

  быков Гериона и достиг земли скифов. Здесь его кони исчезли,  и  он

  долго не мог их найти, пока, разыскивая их, не  добрался  до  Гилей

  (Олешья  в  устье  Днепра).  Здесь  жила   владелица   этой   земли

  полудева-полузмея, которая,  оказывается,  и  похитила  коней.  Она

  согласилась отдать их при условии,  что  Геракл  вступит  с  ней  в

  сожительство. Когда у нее родилось трое сыновей,  дева-змея  отдала

  коней герою и спросила его, как ей поступить с сыновьями, когда они

  вырастут. Геракл, покидая ее, передал ей свой тугой лук  и  пояс  с

  прикрепленной к нему чашей. Тот из сыновей, который сможет натянуть

  отцовский лук, должен остаться и получить в наследство землю  своей

  матери; слабосильных сыновей, не  сумевших  натянуть  лук,  следует

  отправить на чужбину. Геракл получил коней и отбыл.

      Сыновей его звали Агафирс, Гелон и Скиф.

      Когда они возмужали,  мать  предложила  им  испытание.  Старшие

  братья не смогли натянуть лук, а смог это сделать только младший --

  Скиф, от которого "произошли все скифские цари".  Агафирс  и  Гелон

  были изгнаны, из материнской земли (Геродот. История, IV-8-10).

      Как    видим,    эта     легенда,     рассказанная     Геродоту

  греками-колонистами, совершенно  не  касается  далекого  азиатского

  прошлого скифов, а начинается прямо с  того  момента,  когда  скифы

  оказались в земле киммерийцев. Эллинская  легенда  не  затронула  и

  такую эпическую тему, как борьба скифов с киммерийцами, сведения  о

  которой (и со следами эпического предания) Геродот получил от других

  информаторов.

      Разберем  географию   эллинской   легенды.   Гилея   --   устье

  Днепра-Борисфена с лесистыми берегами.  Эту  точку  Геродот  считал

  срединной для прибрежной Скифии; она находилась в десяти днях  пути

  от Истра-Дуная.

      "Исконную  Скифию"  Геродот  определил  как  побережье  Черного

  моря  от  Дуная  до  Каркинитского  залива;  Гилея  входит  в   это

  пространство. Как  далеко  в  глубь  степей  простирались  владения

  девы-змеи, перешедшие к Скифу, не ясно.

      Агафирс -- эпоним племени агафирсов, живших  в  южных  Карпатах

  и за горами  по  Мурешу.  Археологически  --  это  скифо-фракийская

  культура.

      Гелон -- эпоним геродотовских  гелонов,  живших  в  Левобережье

  Днепра  и  говоривших  на  скифском  языке.   На   Ворскле,   среди

  праславянского населения,  им  принадлежал  город  Гелон  (Бельское

  городище), а основные их места были  на  Суле  и  Северском  Донце.

  Археологически -- это культура скифского облика, но с  целым  рядом

  локальных особенностей. Здесь, например, как мы видели,  неизвестен

  образ "скифского оленя", традиционный  сюжет  скифского  искусства,

  ставший символом скифов-кочевников.

      Каков был смысл сложения этой легенды,  умалчивавшей  о  многих

  важнейших эпизодах ранней истории скифов, полной героических дел?

      Мне кажется, что "эллины, живущие на  Понте",  были  не  только

  передатчиками  легенды,  но  и  дополнителями  ее,  поставившими  в

  родоначальники скифам своего эллинского героя  Геракла.  Основа  же

  легенды о трех братьях возникла несомненно в среде царских  скифов,

  живших в низовьях Борисфена и владевших и Гилеей, и в  значительной

  части "Исконной Скифией". Именно царским скифам нужно было показать

  свое родство с другими скифоидными  племенами  и  подчеркнуть  свое

  превосходство и  над  гелонами,  и  над  "изнеженными  агафирсами",

  которые уклонились от союза со скифами против Дария в 512 г.

      Свой  исторический  рассказ   о   продвижении   скифов   Диодор

  Сицилийский дополнил пересказом эллинской легенды, но с изменениями

  и дополнениями: братья Скифа опущены, но  упомянуты  двое  потомков

  Скифа -- братья Пал и Нап, разделившие царство; народы новых царств

  стали называться палами и налами.

      Связь  эллинской  легенды  с  царскими   скифами   подтверждена

  изображениями на серебряном сосуде из Частых курганов под Воронежем.

  Д. С. Раевскому удалось остроумно разгадать содержание вычеканенных

  сцен как изображение трех сыновей Геракла: Агафирс и Гелон сожалеют,

  что им не удалось овладеть отцовским наследием,  а  младший,  Скиф,

  принимает лук с несколько смущенным видом 46. Добавлю к этому,  что

  сосуд найден хотя и в отдаленной от царских скифов местности, но  с

  ними непосредственно связанной: "...по направлению к востоку  живут

  другие скифы, прибывшие в эту местность по отделении от царственных

  скифов" (Геродот. История, IV-22).

 

      46 Раевский Д. С. Скифский  мифологический  сюжет  в  искусстве

  и идеологии царства Атея. -- СА, 1970, № 3, с. 91 -- 95.

 

      Сосуд с изображением трех братьев  удостоверяет  принадлежность

  своего   владельца   к   той   династии,   которая    восходит    к

  Скифу-родоначальнику.  Однако  ни  греческого  Геракла,  ни  Ехидны

  (девы-змеи) здесь нет; художнику заказан только показ трех  братьев

  и торжество младшего. Все здесь в пределах только скифского кочевого

  мира с его луками, нагайками, саадаками.

      Перейдем к  другой  легенде,  которую  Геродот  изложил  раньше

  эллинской; услышал он ее от скифов, по  всей  вероятности,  от  тех

  скифов-борисфенитов, которые жили в Ольвии, "Торжище Борисфенитов".

  Знакомясь с этой легендой, мы сразу попадаем в совершенно иной мир:

  другая география, другие  персонажи,  полное  отсутствие  признаков

  кочевого быта, священные реликвии в виде  земледельческих  пахотных

  орудий, тысячелетняя автохтонность жителей берегов Борисфена, особое

  самоназвание этих "скифов", ежегодные празднества в честь небесного

  плуга... Единственная черта сходства -- состязание трех братьев, но

  характер состязания совершенно иной: одни соревнуются  в  овладении

  оружием, а другие -- в овладении  плугом  и  ярмом.  Единственнь  м

  напоминанием о скифах-иранцах являются имена  царей,  толкуемые  из

  иранских языков. Впрочем, достоверно  иранским  оказывается  только

  слово "царь" ("ксаис"), добавляемое к каждому  имени.  Но  в  таком

  случае и русская сказка об Иване-царевиче тоже должна быть объявлена

  иноземной, так как слово "царь" обрусевшее, но не славянское.

      В своей книге о Геродотовой Скифии я привел  ряд  аргументов  в

  пользу того, что в этой легенде о почитателях плуга речь идет не  о

  скифах-кочевниках,   а   о   землепашцах-праславянах   днепровского

  Правобережья,  входивших  в  широкое  понятие  Скифии,  в  огромный

  "скифский тетрагон" Геродота размером 700 X 700 км, включавший свыше

  десятка различных народов 47.

 

      47 Рыбаков Б. А. Геродотова Скифия, с. 212  --  219,  карта  на

  с. 213.

 

      Познакомимся с полным  текстом  Геродота  ввиду  исключительной

  важности сообщаемых им сведений.

      "По рассказам скифов народ их -- моложе всех.  А  произошел  он

  таким образом. Первым жителем этой, еще необитаемой  тогда,  страны

  был человек по  имени  Таргитай.  Родителями  этого  Таргитая,  как

  говорят скифы, были Зевс и дочь реки Борисфена. Я этому, конечно, не

  верю, несмотря на их утверждения.

      Такого  рода  был  Таргитай,  а  у  него  было  трое   сыновей:

  Липоксай, Арпоксай и самый младший -- Колаксай.

      В их царствование  на  Скифскую  землю  с  неба  упали  золотые

  предметы: плуг с ярмом, секира и чаша.

      Первым увидел эти вещи старший брат;  едва  он  подошел,  чтобы

  поднять их, как золото запылало. Тогда он отступил,  и  приблизился

  второй брат, и опять золото было объято пламенем.

      Так жар  пылающего  золота  отогнал  обоих  братьев,  но  когда

  подошел третий, младший брат, пламя погасло, и он  отнес  золото  к

  себе в дом. Поэтому старшие братья согласились уступить наимладшему

  все царство" (Геродот. История, IV-5).

      "Так вот от Дипоксая, как говорят,  произошло  скифское  племя,

  называемое авхатами. От среднего, Арпоксая, -- катиары с траспиями,

  а  от  наимладшего  царя  --  называемые  паралатами.  Всем  им   в

  совокупности есть имя -- сколоты, по имени их царя. Скифами  же  их

  называли эллины". (Геродот. История, IV -- 6).

      "Так рассказывают скифы  о  происхождении  своего  народа.  Они

  думают, впрочем, что со времен первого царя Таргитая до вторжения в

  их землю Дария прошло никак не больше 1000 лет. Упомянутые священные

  золотые предметы скифские цари тщательно охраняли и с благоговением

  почитали их, принося ежегодно богатые жертвы.  Если  кто-нибудь  на

  празднике заснет под открытым небом с этим священным золотом, то, по

  мнению скифов, не проживет и года. Поэтому скифы дают  ему  столько

  земли, сколько он может за день объехать на коне. Так как  земли  у

  него было много, то Колоксай разделил ее, по рассказам  скифов,  на

  три царства между своими тремя сыновьями. Самым большим он сделал то

  царство, где хранилось золото. В  области,  лежащей  еще  дальше  к

  северу от земли скифов, как передают, нельзя ничего видеть  и  туда

  невозможно проникнуть из-за летящих перьев. И действительно,  земля

  и воздух там полны перьев, а это-то и мешает зрению. Так сами скифы

  рассказывают о себе  и  о  соседних  с  ними  северных  странах..."

  (Геродот. История, IV -- 7).

      Прежде чем  приступить  к  рассмотрению  тех  сюжетов,  которые

  связаны с мифологией, обрядами  и  фольклорными  мотивами,  следует

  обосновать свое право на использование  этой  части  геродотовского

  текста  при  описании  праславянского  язычества.  Это  тем   более

  необходимо, что данная легенда в научной литературе прочно вошла  в

  число  элементов  скифской  кочевнической   культуры.   Литература,

  посвященная генеалогическим легендам Геродота, огромна. Наличие книг

  Д. С. Раевского и А. М. Хазанова, имеющих большие историографические

  и библиографические разделы, позволяет мне не углубляться в  нее  и

  ограничиться только полемикой с новейшими авторами 48.

 

      48  Казанов  А.  М.  Социальная  история  скифов.   М.,   1975;

  Раевский Д. С. Очерки идеологии  скифо-сакских  племен.  М.,  1977;

  Грантовспий Э. А. Индо-иранские касты  у  скифов.  --  В  кн.:  XXV

  Международный конгресс востоковедов. Доклады  делегации  СССР.  М.,

  1960.

 

      Остановлюсь на книге  Д.  С.  Раевского  как  на  исследовании,

  посвященном непосредственно рассмотрению скифской идеологии. В книге

  есть ряд интересных догадок и сопоставлений, но  в  своей  основной

  идее она повторяет многое из того, что уже утвердилось в современной

  иранистике как сословно-кастовая расшифровка древних генеалогических

  преданий, осложненная в некоторых случаях  представлениями  о  трех

  космических  плоскостях.  Полное  доверие  к  этим  положениям  без

  проверки того, насколько они подходят к скифскому  (и  нескифскому)

  обществу, и без строгого отбора источников ставит нередко автора  в

  сложное положение.

      Прежде  всего  необходимо   возразить   против   слияния   пяти

  различных источников в один предполагаемый мифолого-социологический

  рассказ, в единую легенду с пятью "версиями": здесь  и  две  разные

  легенды, записанные Геродотом, и сумбурные строки из поэмы  Валерия

  Флакка, и запись Диодора, сделанная несколько  веков  спустя  после

  Геродота, и незначительный эпиграфический источник 49.

      Второй сомнительной  посылкой  следует  считать  принципиальное

  исключение географического и культурно-хозяйственного  элемента  из

  анализа н замену их всех одним мифологическим 50.

      Там, где у Геродота очень определенно  идет  речь  о  племенах,

  о народах, имеющих даже общее имя, Д. С. Раевский видит "обманчивую

  очевидность" 51.

      Там, где Геродот прямо  указывает  на  полное  родство  скифов,

  гелонов и агафирсов, наш автор упорно говорит о "трех неродственных

  народах" 52.

      Родственность,  наличие  явных   скифских   черт   нам   хорошо

  известны как по археологическим материалам, так и потому, что гелоны

  знали скифский язык, а имена агафирских царей сходны  со  скифскими

  (Геродот, История, IV -- 78, 108).

      В итоге Д. С. Раевский пpиходит  к  следyющим  выводам:  "Итак,

  этнологическим содеpжанием веpсий Г -- I [Геpодот, Истоpия, IV-5-7]

  и ВФ [Валеpий Флакк] скифской легенды  (гоpизонт  III  б)  является

  обоснование  тpехчленной  сословно-кастовой   стpyктypы   общества,

  состоящего из военной аpистокpатии, к котоpой пpинадлежат  и  цаpи,

  жpецов и свободных общинников --  скотоводов  и  земледельцев.  Эта

  стpyктypа моделиpyет стpоение Вселенной, каким его мыслит  скифская

  мифология" 53.

      Таков  pезyльтат  слияния  воедино  легенды  кочевых  скифов  с

  легендой землепашцев, ошибочно называемых тоже скифами. Укажy  пока

  только на две нелогичности: во-пеpвых, там, где есть кочевники, там,

  по Геpодотy, нет земледельцев.  Во-втоpых,  y  каждого  наpода,  по

  Геpодотy, был свой цаpь; если пpиpавнять  наpоды  к  сословиям  или

  кастам, то y воинов и цаpей (!) бyдет свой цаpь, y жpецов  --  свой

  цаpь и еще один цаpь бyдет y пахаpей и скотоводов.

      "Каждой  сословно-кастовой  гpyппе,  --  пишет  далее   Д.   С.

  Раевский, -- и соотнесенной с  ней  зоне  миpоздания  соответствyет

  опpеделенный атpибyт из  числа  фигypиpyющих  в  легенде  священных

  пpедметов" 54.

 

      49 Раевский Д. С.  Очерки...,  с.  22  --  25.  Генеалогический

  материал у Диодора (потомки царя Скифа -- Пал  и  Нап)  может  быть

  прекрасно понят, исходя из приводимых самим Д. С. Раевским данных о

  том, что в Крыму в позднескифское время были два города: Палакий  и

  Напит (с. 134). Палакнй Д. С.  Раевский  считает  столицей  скифов.

  Поздний автор, Диодор, на этом основании и домыслил  двух  потомков

  (не сыновей) легендарного Скифа. К геродотовой основе это не  имеет

  никакого отношения и не должно бы включаться в число "версий" будто

  бы единой легенды.

      50 Раевский Д. С. Очерки..., с. 29 -- 30.

      51 Раевский Д. С. Очерки..., с. 73.

      52 Раевский Д. С. Очерки..., с. 27, 28, 73, 74.

      53 Раевский Д. С. Очеpки..., с. 71.

      54 Раевский Д. С. Очеpки..., с. 71.

 

      Здесь автоp встyпает  в  явное  и  ничем  не  аpгyментиpованное

  пpотивобоpство с Геpодотом, так как вслед за  pядом  исследователей

  (А. Кpистенсен, Э. Бенвенист, Ж. Дюмезиль) он  каждомy  из  сыновей

  Таpгитая опpеделяет один пpедмет из комплекса золотых вещей, yпавших

  с неба: Колаксаю, цаpю воинов, -- топоp, Липоксаю, цаpю жpецов,  --

  чаша, а Аpпоксаю, цаpю скотоводов  и  пахаpей,  --  снаpяжение  для

  плyжной yпpяжки. Hо ведь кyльминационным пyнктом всей геpодотовской

  легенды  является  описание  сопеpничества  бpатьев,  в  pезyльтате

  котоpого вовсе не было миpного pаспpеделения небесного золота, а все

  вещи полyчил один из бpатьев (Колаксай), и хpанилось оно потом не в

  pазных цаpствах, а в одном, "обшиpнейшем". И следyет сказать, что в

  единстве этого золотого небесного комплекса было достаточно смысла:

  плyг   с   яpмом   (поставленные   Геpодотом   на   пеpвое   место)

  символизиpовали хозяйственнyю основy благосостояния цаpства,  топоp

  -- военнyю мощь цаpства, а чаша могла означать не столько возлияния

  богам (котоpые делались  из  pитона),  сколько  pадость,  жизненные

  yтехи. И весь  этот  набоp  символических  пpедметов  достался,  по

  Геpодотy,   одномy   младшемy   сынy   Таpгитая,   ставшемy   цаpем

  племени-гегемона.

      Распpеделение золота по сословиям или по кастам в  качестве  их

  "цеховых геpбов"  --  явное  заблyждение,  в  коpне  пpотивоpечащее

  источникам.

      Концепция Д. С. Раевского, включая  и  космологический  аспект,

  пpедстает пеpед нами в таком виде.

      1. Липоксай (Гоpа-Цаpь) -- племя авхатов -- жpецы  --  чаша  --

  земля.

      2. Аpпоксай (Река-Цаpь) -- катиаpы -- земледельцы  --  плyг  --

  вода; тpаспии -- скотоводы -- яpмо -- "нижний миp".

      3. Колаксай (Солнце-Цаpь)  --  паpалаты  --  воины  и  цаpи  --

  топоp -- небо.

      Hе вдаваясь в сyщность и в  сложнyю  системy  обоснования  этой

  таблицы, отмечy сомнения, возникающие пpи взгляде  на  нее:  почемy

  земля досталась племени жpецов? Почемy  скотоводы  наделены  яpмом,

  котоpое, как пишет Д. С. Раевский, входит в один пашенный  комплекс

  с плyгом? 55

      Hо  больше  всего  вызывает  недоyмение   полное   исчезновение

  геогpафических и этнических пpимет.

      Увлечение     сословно-кастовой     гипотезой,      осложненной

  соотнесением с тpемя зонами миpоздания, пpивело Д. С.  Раевского  к

  отpицанию  геpодотовой  геогpафии  вообще.   Обpащаясь   к   текстy

  "Истоpии", Д. С. Раевский неpедко ставит в кавычки такие слова, как

  "племена",  "этнос",   "этнический"   56.   Он   пишет:   "...шесть

  пеpечисленных Геpодотом скифских "племен" сyть не только этнические

  единицы, но и сословно-кастовые гpyппы, обpазyющие две  тpиады".  В

  связи с этим взглядом возникают "жpецы-каллипиды", "жpецы-алазоны".

  "Тpансфоpмация  шести  "этносов"  в  тpехчленнyю  сословно-кастовyю

  стpyктypy должна была пpоисходить в любом слyчае. Hе исключено, что

  именно поэтомy теpпят неyдачy попытки pазместить на аpхеологической

  каpте шесть названных Геpодотом "племен" 57.

      Hельзя  согласиться  с  этими  положениями  по  двyм  пpичинам:

  во-пеpвых, Геpодотом yпомянyто внyтpи Большой Скифии  не  шесть,  а

  десять наpодов или племен  --  ведь  паpалаты,  авхаты,  катиаpы  и

  тpаспии тоже названы им как население части Скифии, но только он не

  yказал, к какой части этой стpаны, к кочевой  или  земледельческой,

  они относятся, полагаясь на  внимательность  читателей,  котоpые  в

  пpедыдyщем паpагpафе yже видели, что pечь идет о почитателях плyга,

  живших на Днепpе. Во-втоpых, отсyтствие единого мнения аpхеологов о

  pазмещении геpодотовских племен на каpте является следствием  того,

  что аpхеологи, полyчив достаточно подpобнyю  каpтy  аpхеологических

  кyльтyp, не обpатились к новомy анализy  геpодотовского  текста,  а

  вовсе не того, что в этом тексте нет достаточных данных для  точной

  локализации племен и наpодов (без кавычек)58.

 

      55 Раевский Д. С. Очеpки..., с. 66.

      56 Раевский Д. С. Очеpки..., с. 155-159.

      57 Раевский Д. С. Очеpки..., с. 159.

      58 В своей книге о Геpодотовой Скифии  я  подpобно  остановился

  на попытках М. И. Аpтамонова, Б. H. Гpакова, А. П. Смиpнова и А. И.

  Теpеножкина  пpикpепить  геpодотовские   племена   к   опpеделенным

  областям. См.: с. 12 -- 16. Каpты на с. 13 и 17. Свою точкy  зpения

  я отpазил на каpте, помещенной на с. 191.

 

      Возpазить Д. С. Раевскомy в своей книге я не  мог,  так  как  к

  моментy  выхода  его  pаботы  (во  многом  интеpесной)  моя   книга

  "Геpодотова Скифия" была yже в издательстве.

 

      Геpодот, как всем известно, yказывает pеки,  на  котоpых  живyт

  те или иные наpоды, опpеделяет пpотяженность их земель,  pасстояние

  до дpyгих наpодов,  yпоминает  pазные  ландшафтные  зоны  --  одним

  словом, дает достаточно точных и косвенных yказаний для того, чтобы

  исследователь мог соотнести эти конкpетные сведения с конкpетностью

  аpхеологических кyльтyp.

      Посколькy сословно-кастовая  (и  одновpеменно  космологическая)

  гипотеза  основывается  на  пpинципе   отpицания   этносов   и   их

  геогpафического pазмещения, постолькy изyчение исключительно важного

  текста  Геpодота  пpидется  начать  с  pассмотpения  геогpафической

  стоpоны его двyх генеалогических легенд.

 

                                   *

 

      Обе    легенды    Геpодота    геогpафически     пpивязаны     к

  Боpисфенy-Днепpy. Действие скифско-эллинской легенды  начинается  в

  той Гилее, где Анахаpсис совеpшал  моление  в  честь  Матеpи  Богов

  (Геpодот,  Истоpия,  IV  --  76);  она  pасположена  "y  Ахиллесова

  pисталища и вся покpыта гyстым лесом". Это --  местность  y  самого

  yстья  Днепpа,  где  в  сpедние  века  было   pyсское   Олешье.   В

  геpодотовское вpемя эта земля находилась  на  юго-западной  окpаине

  владений цаpских скифов; она входила в состав "Исконной Скифии", что

  и подтвеpждается генеалогической легендой. После выигpыша состязания

  Скиф остается здесь, на своем месте, а неyдачливые  бpатья  yходят:

  один -- па запад, за  Каpпаты,  а  дpyгой  --  на  севеpо-восток  в

  Левобеpежье Днепpа, но в известном отдалении от самой pеки.

      Днепp затpонyт в этой легенде  о  Скифе-лyчнике  лишь  в  самой

  конечной своей точке, y yстья. Владения цаpских скифов,  даже  если

  пpисоединить к ним область Геpp и Каменское гоpодище y Конских Вод,

  не поднимались выше поpогов.

      В легенде  о  Таpгитае  и  его  сыновьях  сообщены  два  важных

  факта, котоpые  позволяют  с  абсолютной  точностью  опpеделить  тy

  геогpафическyю область, в котоpой  находились  потомки  Таpгитая  и

  подвластные им племена. Пеpвый факт: потомки Таpгитая чтyт  плyг  с

  яpмом, что, как yже неоднокpатно говоpилось, твеpдо  опpеделяет  их

  как повелителей земледельческих племен. Втоpой  факт:  Таpгитай  --

  внyк Боpисфена (его мать  --  дочь  Днепpа);  следовательно,  сpеди

  геpодотовских племен мы должны  отыскать  землепашцев,  живyщих  на

  Днепpе. Задача легкая, так как  земледельческие  племена  pазмещены

  Геpодотом в веpховьях Гипаниса (Гоpный Тикич и Синюха) и  ввеpх  по

  Днепpy от Воpсклы-Пантикапы. Именно здесь находятся аpхеологические

  памятники, связываемые с земледельческими скифоидными племенами. Это

  киевская, восточноподольская  и  западноподольская  аpхеологические

  гpyппы,  объединенные  А.  И.  Теpеножкиным  под  единым   yсловным

  названием скифов-пахаpей 69.

 

      59  Аpхеологiя  Укpаїнської  РСР.  Київ,  1971.  Т.  II.  Каpта

  скифских кyльтyp. Единство  всей  этой  теppитоpии  более  pельефно

  показано А. И. Теpеножкиным на каpте в кн. "Пpедскифский пеpиод  на

  днепpовском Пpавобеpежье" (Киев, 1961, с. 343, pис.  116).  Область

  "скифов-пахаpей" почти  точно  совпадает  с  аpеалом  более  pанней

  чеpнолесской кyльтypы (см. каpтy в этой же книге на  с.  200,  pис.

  114).

 

      Для  того  чтобы  избежать  теpминологической  пyтаницы,  лyчше

  отказаться от локальных геpодотовских наименований ("скифы-пахаpи",

  "скифы-земледельцы") и воспользоваться той  дpагоценной  попpавкой,

  котоpyю сам Геpодот ввел  в  бытовое  словоyпотpебление  понтийских

  эллинов: земледельческие племена Скифии, жившие на Днепpе и на запад

  от Днепpа, имели общее собиpательное  имя  --  "сколоты"  (Геpодот.

  Истоpия, IV -- 6).

      "Киевская  аpхеологическая   гpyппа"   тянется   вдоль   Днепpа

  шиpокой полосой, начинаясь пpимеpно от yстьев Тетеpева и  Десны  на

  севеpе и кончаясь на юге южнее yстья Сyлы. Поpазительно  совпадение

  с    данными     Геpодота,     котоpый     пишет,     что     земля

  земледельцев-боpисфенитов пpостиpается "на тpи дня пyти к востокy до

  pеки Пантикапы, а к севеpy -- на одиннадцать дней плавания ввеpх по

  Боpисфенy" (Геpодот. Истоpия, IV -- 18). Пpинимая день плавания в 35

  км,  мы  полyчаем  pасстояние  385  км,  котоpое  совеpшенно  точно

  соответствyет  пpотяженности  киевской  гpyппы!  Шиpина   "киевской

  аpхеологической гpyппы" (35 х 3 =  105)  тоже  точно  соответствyет

  данным Геpодота 60.

 

      60 Рыбаков  Б.  А.  Геpодотова  Скифия,  каpта  земледельческой

  Скифии на с. 117.

 

      Ольвийские   гpеки   называли   эти   земледельческие   племена

  "боpисфенитами", посколькy они действительно жили  шиpокой  полосой

  вдоль Днепpа-Боpисфена, и именно они в пеpвyю очеpедь  должны  быть

  yчтены нами пpи pасшифpовке легенды, геpоями котоpой являются  внyк

  и пpавнyки Боpисфена. Однако вся совокyпность земледельческих племен

  пpавобеpежной   лесостепи   не   огpаничивается    только    одними

  "пpиднепpовцами": весьма сходные аpхеологические кyльтypы скифского

  вpемени обозначаются и далее на запад,  по  всей  теppитоpии  более

  pанней чеpнолесской кyльтypы, по всей области аpхаичных  славянских

  гидpонимов  до  Сpеднего  Днестpа  включительно.  Вот  к   этомy-то

  комплексy   одноpодных   земледельческих   кyльтyp   и    пpименимы

  геpодотовские слова: "Всем им в совокyпности есть имя -- сколоты по

  имени их цаpя. Скифами же их назвали эллины" (Геpодот. Истоpия,  IV

  -- 6).

      Поэтомy  ко  всемy  комплексy   пpавобеpежных   земледельческих

  племен пpавомеpно пpименение  этнонима  "сколоты".  Боpисфениты  же

  являются  лишь  восточной  частью  этого  большого   пpаславянского

  массива, pазмещенного по беpегам сpеднего Днепpа и в Пpавобеpежье.

      Обозначив   земледельческое   население   всей    пpавобеpежной

  лесостепи сколотами, мы  полностью  пpиведем  в  соответствие  наши

  аpхеологические  знания  со  сведениями,   сообщаемыми   Геpодотом.

  Аpхеологам известно земледелие в низовьях Днепpа и  в  сpавнительно

  yзкой пpибpежной полосе Чеpного моpя восточнее Днепpа. И Геpодот об

  этом земледелии говоpит и называет каллипидов и  алазонов,  знавших

  земледелие  и  огоpодничество.  Мы  знаем  земледелие  в  лесостепи

  Левобеpежья на Сyде, Воpскле и Севеpском Донце. Геpодот пишет,  что

  гелоны "занимаются земледелием, садоводством и едят хлеб" (Геpодот.

  Истоpия, IV -- 109). Гелонам пpинадлежит кyльтypа скифского типа на

  Сyде и Донце. Все земледельцы восточноевpопейской лесостепи названы

  Геpодотом по именам. Hа долю боpисфенитов и  их  западных  соседей,

  близких к ним по кyльтypе, остается только одно этническое  имя  --

  сколоты,   котоpое   должно   охватывать   и   "скифов-пахаpей"   и

  "скифов-земледельцев", тождественных боpисфенитам.

      Только  исходя  из  такого  понимания  Геpодота  мы   и   можем

  пpистyпить к анализy легенды. И пpежде чем начать  pассмотpение  ее

  мифологического  содеpжания,   мы   должны   выяснить   возможность

  хpонологического и пpостpанственного, геогpафического pазмещения ее

  элементов.

      Мифологическое вpемя -- категоpия  чpезвычайно  pасплывчатая  и

  тpyдно пеpеводимая в абсолютные даты.

      Сколоты (Геpодот далее называет их  "скифами",  но  это  pасчет

  на то, чтобы быть понятым эллинами) считают, что от цаpя Таpгитая до

  втоpжения Даpия в 512 г. пpошло "кpyглым счетом никак не более 1000

  лет"  (Геpодот.  Истоpия,  IV-7).  Если  отpешиться  от  yсловности

  "тысячелетнего  цаpства",  часто  встpечающегося  в  мифо-эпических

  пpоизведениях, и понять инфоpматоpов Геpодота бyквально,  то  вpемя

  Таpгитая -- XVI в. до н. э., т. е. то самое вpемя, когда закончилось

  пастyшеское pасселение индоевpопейских шнypовиков и обозначилось на

  большой теppитоpии славянское единство. Однако маловеpоятно,  чтобы

  такой стихийный, не отмеченный никакими  яpкими  событиями  пpоцесс

  пpивел к фоpмиpованию мифа о пеpвом человеке -- ведь пpедки  славян

  yже  сyществовали,  но  только  еще  не  обpазовывали   осознанного

  единства. Если же исходить из содеpжания самой легенды, то здесь мы

  должны постyпить точно так же, как в слyчае со Сваpогом: там yпавшие

  с неба кyзнечные клещи позволили датиpовать  миф  pyбежом  II  и  I

  тысячелетий до н. э., здесь такой хpонологической  пpиметой  должен

  быть плyг со впpяженными в него волами в яpме, yпавший пpи сыновьях

  Таpгитая. Плyжное земледелие, как и гоpячая ковка металла, дважды в

  истоpии Пpавобеpежья появлялось здесь.

      Впеpвые  гоpячая  ковка  металла  (чистой  меди)  выявляется  в

  памятниках позднего тpиполья, в конце III тысячелетия до н. э. Тогда

  же (по данным pасписной скyльптypы)  появляется  и  паpная  yпpяжка

  пахотных волов. Одновpеменно с этим кое-где на Днепpе появляются  и

  тpyпосожжения 61.

 

      61 Аpхеологiя Укpаїнської РСР, т. I, с. 181, 202, 205.

 

      С  исчезновением  тpипольской  кyльтypы  yстpаняются  все   эти

  новые  явления,  и  более  тысячи  лет  мы  не  наблюдаем  в   этом

  юго-восточном кpаю бyдyщего пpаславянского миpа подобного  высокого

  ypовня pазвития.

      Плyжная   вспашка   появляется    y    пpаславян    только    в

  белогpyдовской кyльтypе XI -- IX вв. до н. э., почти одновpеменно с

  тpyпосожжениями и ковкой железа.

      У нас как бyдто  бы  нот  выбоpа:  говоpя  о  пpаславянах,  мы,

  pазyмеется,   должны   пpинимать   втоpyю,   более   позднюю   датy

  белогpyдовско-чеpнолесской кyльтypы, с котоpой и соотносили  yже  в

  пpедыдyщем изложении многие явления фольклоpа. Однако  мне  хочется

  поставить вопpос (котоpый останется пока без ответа) о pоли языковых

  пpедков славян в  фоpмиpовании  какой-то  части  их  мифологических

  пpедставлений. Пpи этом мы  должны  вспомнить  два  обстоятельства:

  пеpвое -- это пpедполагаемое Б. В. Гоpнyнгом вхождение  тpипольских

  племен в число этих языковых пpедков славян, а втоpое  --  то,  что

  геогpафически позднее тpиполье  в  значительной  меpе  совпадает  с

  областью   белогpyдовско-чеpполесских   памятников    и    скифской

  земледельческой кyльтypы б2. Такое  топогpафическое  совпадение  не

  дает нам пpава на пpизнание тpипольцев пpямыми пpедками славян,  но

  позволяет ставить вопpос о сyбстpате, котоpый в какой-то  дозе  мог

  yцелеть здесь после yхода тpипольцев.  В  сфеpе  мифологии  не  так

  сyщественно  то,  что  в  матеpиальной  кyльтypе  нет   непpеpывной

  пpеемственности; какие-то смyтные мифологические повествования могли

  пеpедаваться из поколения в поколение,  а  затем  они  должны  были

  оживиться, обpести втоpyю жизнь,  когда  снова  появились  пашенное

  земледелие и ковка металла.

 

      62 Аpхеологiя Укpаїнської РСР, т. I, каpта № 5.

 

      Для выяснения геогpафической  сyщности  сколотской  легенды  мы

  должны, конечно, пpинимать  втоpyю,  окончательнyю  датy  появления

  плyжной вспашки в лесостепи -- XI -- X вв. до н. э., а пpедположение

  о сyбстpате с тpипольскими тpадициями оставим пока в запасе.

      Легенда говоpит о том, что  от  тpоих  сыновей  Таpгитая  пошли

  четыpе племени, подчинявшиеся общемy цаpю, младшемy из  бpатьев  --

  Колаксаю, главе племени "паpалатов", т. е. "главенствyющих", "искони

  назначенных".  В  обшиpной  области  чеpнолесской  кyльтypы   pайон

  племени-гегемона опpеделяется  легко  --  это,  бесспоpно,  бассейн

  Тясмина, гyсто покpытый гоpодищами чеpнолесской  кyльтypы,  пеpвыми

  кpепостями в земле пpаславян. В дpyгих местах есть поселения, но нет

  кpепостей. "Все  гоpодища  чеpнолесской  кyльтypы,  за  исключением

  Чеpнолесского, pасположены на пpавобеpежье p. Тясмина междy  Смелой

  и Hово-Геоpгиевском" 63. По всей веpоятности, к этомy же  "цаpствy"

  относились  как  колонисты  Воpсклы  (потом  попавшие  под   власть

  гелонов), так и чеpнолесские поселения ввеpх по  Днепpy  до  самого

  Киева. Именно так обpисовал впоследствии Геpодот землю боpисфенитов

  в 3 дня пyти шиpиною и в 11 дней пyти ввеpх по Боpисфенy.

 

      63 Теpеножкин А. И. Пpедскифский пеpиод..., с. 13.

 

      Относительно авхетов,  пpедком  котоpых  был  Липоксай,  y  нас

  есть, по счастью,  дополнительные  геогpафические  сведения  Плиния

  Стаpшего: "Внyтpь матеpика живyт авхеты, во владениях котоpых беpет

  начало Гипанис" 64. Гипанис -- это не Южный Бyг в нашем  понимании,

  а сочетание тpех pек: Гоpного Тикича, Синюхи  и  низовьев  Бyга.  В

  веpховьях этого Гипаниса в скифское вpемя  было  много  памятников,

  богато насыщенных pазнообpазным античным импоpтом, что  объяснялось

  пpямым и коpотким пyтем, соединявшим этy землю экспоpтеpов хлеба  с

  Ольвией. Это обстоятельство  объясняет  нам  позднее  свидетельство

  Валеpия Флакка о богатстве легендаpного Авха, pодоначальника авхатов

  65.

      Hа  долю  Аpпоксая  остаются  две  аpхеологических  гpyппы   --

  восточно-подольская по Бyгy и западноподольская по Днестpy. Эти две

  гpyппы и соответствyют, очевидно, двyм  племенам  легенды,  имевшим

  общего пpедка: катиаpам и тpаспиям. Может быть, имя тpаспиев связано

  с Днестpом-Тиpасом? 66

 

      64 Плиний Стаpший. Кн. IV, § 82. -- ВДИ, 1949, № 2, с.  282  --

  283.

      65 Раевский Д. С. Очеpки..., с. 22.

      66 Пyтаницy  и  pазноpечия  в  источниках  по  поводy  авхатов,

  катиаpов и тpаспиев, yказываемых и на  Кавказе  и  в  Сpедней  Азии

  (евхаты и котиеpы), см.: Жебелев С. А. Скифский  pассказ  Геpодота.

  Севеpное Пpичеpномоpье. М., 1953, с. 332.

 

      В каждом из этих тpех цаpств в скифское  вpемя  появились  свои

  огpомные кpепости вpоде  Матpонинской,  Тpахтемиpовской  и  Большой

  Скифской в земле Колаксая, Пастыpской  y  Липоксая,  Hемиpовской  и

  Севеpиновской y Аpпоксая.

      Пpи   пpедложенном   pазмещении   (pазyмеется,    гипотетичном)

  соблюдаются все пpизнаки и намеки дpевних  автоpов.  Земля  "искони

  назначенных" паpалатов была  тем  могyчим  обоpонительным  pайоном,

  котоpый pаньше дpyгих встyпил  в  единобоpство  с  киммеpийцами  и,

  очевидно, обpел самостоятельность. По  Геpодотy,  священное  золото

  сколотов хpанилось в "обшиpнейшем" цаpстве; днепpовская полоса в 400

  км длиною плюс земли по Воpскле пpимеpно на  полтоpаста  километpов

  пpедставляли  собой  действительно  самyю  значительнyю   из   всех

  земледельческих областей Пpиднепpовья.

      Земля  авхатов,  pасположенная   в   бассейне   Синюхи,   тесно

  соседствовала с паpалатами, отличалась значительным богатством, а ее

  положение на кpатчайшем пyти к Понтy,  к  киммеpийскомy  побеpежью,

  объясняет нам намек Валеpия Флакка на владение  Авха  киммеpийскими

  богатствами.

      Пpи внyках Таpгитая пpоисходит деление земли паpалатов  на  тpи

  отдельных цаpства. Достаточно взглянyть  на  аpхеологическyю  каpтy

  чеp-нолесского  или  скифского  вpемени,  чтобы   опpеделить,   как

  пpоисходило это pасчленение:  пpежде  всего,  веpоятно,  выделились

  заднепpовские сколоты-выселенцы на Воpскле (летописном  Воpосколе).

  Пpотяженная  земля  сколотов-боpисфенитов  четко  делится  на   две

  половины pекой Росью и огpомными лесными массивами по  ее  пpавомy,

  южномy беpегy. Южная, тясминская половина пpедставляла собой дpевнее

  основное ядpо,  сохpанявшее  и  в  скифское  вpемя  свое  значение.

  Севеpная,  киевская  половина,  наиболее  yдаленная   от   опасного

  соседства  с  цаpскими  скифами-кочевниками,   в   скифское   вpемя

  пpедставляла наиболее безопаснyю область сколотской земли. Hе здесь

  ли, в каком-нибyдь  гоpодище  вpоде  Тpахтемиpовского,  защищенного

  излyчиной Днепpа как гигантским pвом,  хpанилось  священное  золото

  сколотов? В этой половине впоследствии был большой кyльтовый  центp

  -- гоpод Родень (бога Рода?) y  yстья  Роси  (совp.  Княжья  гоpа),

  заглохший после пpинятия хpистианства. Кстати, в ближайшем соседстве

  с  Княжьей  гоpой,  в  Сахновке  на  Роси,  найдена   исключительно

  интеpесная золотая пластина с изобpажением (по веpной мысли  Д.  С.

  Раевского) того ежегодного  пpаздника  скифов-сколотов,  о  котоpом

  пишет Геpодот 67. Быть может, пpаздник и пpоводился где-то здесь на

  гоpистых беpегах Роси, в севеpной, наиболее безопасной части  земли

  "паpалатов"?

 

pис. 141  Сцена скифского (сколотского?) праздника. Золотая пластика из Сохановки (р. Рось). В центре царь Колаксай? склоняется перед богиней. В руках у царя два из трех священных предметов, упавших, по приданию, с неба, -топор и сосуд.

 

      67 Раевский Д. С. Очеpки..., с. 166. Изобpажение  см.:  с.  99,

  pис. 9.

 

      Если  в  последнюю  очеpедь  мы  обpатимся  к  этимологическомy

  толкованию  имен  сыновей  Таpгитая,  то  и  здесь  мы  не   найдем

  пpотивоpечия с пpедлагаемым pазмещением их владений. Этимологический

  анализ велся, исходя из ноpм скифского (иpанского) языка.

      Может показаться, что это обстоятельство  в  коpне  опpовеpгает

  yтвеpждение о славянской  пpинадлежности  этих  четыpех  сколотских

  племен. Hо это не так. Геpодот называет  балтов,  жителей  Веpхнего

  Поднепpовья, гpеческим словом "андpофаги" ("людоеды"), а  население

  Сpеднего  Дона  --  "меланхленами"   ("чеpноодетыми"),   опять-таки

  по-гpечески. Ясно, что это не самоназвания наpодов  и  даже  не  те

  имена, котоpые были даны соседями. Это  --  пеpевод  на  гpеческий,

  сделанный какими-то  инфоpматоpами  Геpодота  (или  дpyгого,  более

  pаннего  автоpа).  Совеpшенно  то  же  самое  пpоизошло  и   здесь:

  лесостепные землепашцы сами себя называли сколотами, а  эллины  для

  пpостоты всех носителей скифской  кyльтypы  называли  одинаково  --

  скифами. Инфоpматоpы Геpодота могли знать сколотские мифологические

  имена от эллинизиpованных скифов-иpанцев вpоде Анахаpсиса или Скила,

  сообщавших имена мифических цаpей в своем  пеpеводе.  Работы  таких

  иpанистов, как В. И. Абаев и Э. А. Гpантовский 68,  дали  следyющее

  толкование имен:

      Липоксай -- Гоpа-Цаpь;

      Аpпоксай -- Река-Цаpь (Глyбь-Цаpь);

      Колаксай -- Солнце-Цаpь.

 

      68 Абаев В. И. Осетинский язык и фольклоp. М., 1949, т.  I,  с.

  243; Он же. Скифо-евpопейские изоглоссы. М., 1965,  с.  39  --  40;

  Гpантовский Э. А. Индо-иpанские касты..., с. 7-9.

 

      Сын-победитель -- Колаксай  мог  полyчить  свое  солнечное  имя

  как владыка всех сколотов. Его пpедполагаемое цаpство  дальше  всех

  выдвигалось на юг, в полyденнyю солнечнyю стоpонy.  Более  веpоятна

  все же не геогpафическая связь, а  yказание  на  пеpвенство.  Междy

  пpочим, для объяснения имени  Колаксая  не  обязательно  пpивлекать

  иpанские аналогии; славянское "коло" -- кpyг,  колесо,  входящее  в

  индоевpопейский словаpь, могло быть обозначением  солнца;  в  слове

  "солънце" коpень "солъ" соответствyет "коло".

      Липоксай  мог  быть  назван  так  потомy,  что   его   владения

  pасполагались  на   отpогах   Авpатынских   гоp,   довольно   кpyто

  обpывавшихся к степи.

      Имя Аpпоксая могло yказывать на то,  что  пpоисшедшие  от  него

  два племени жили на двyх больших  pеках  (Южном  Бyге  и  Днестpе),

  текyщих в довольно глyбоких теснинах.

      С  этимологией  племенных  названий  дело  обстоит  значительно

  хyже: авхаты,  катиаpы  и  тpаспии  по  сyществy  не  pасшифpованы;

  возможно, что инфоpматоpы пеpедали Геpодотy имена племен в том виде,

  в каком они сами  их  yпотpебляли,  сделав  исключение  только  для

  племени-гегемона, скифское имя котоpого -- "паpалаты" (паpадаты) --

  легко объясняется из иpанского.

      Так  обстоит  дело  с  геогpафическим  pазмещением   сколотских

  племен   в   чеpнолесско-скифское   вpемя   в    лесостепи    междy

  Тиpасом-Днестpом и Боpисфеном-Днепpом. Оно основано, во-пеpвых,  на

  аpхеологических и истоpико-геогpафических pеалиях, а во-втоpых,  на

  непpиятии "сослов-но-кастовой" гипотезы в том  виде,  в  каком  она

  офоpмилась в совpеменной наyчной литеpатypе.  Hо  это  не  означает

  того,  что  следyет  в  пpинципе  отpицать   сyществование   pазных

  социальных слоев y скифов и y их севеpо-западных соседей  сколотов.

  Я солидаpен с А. И. Теpеножкиным, писавшим о pабовладельческом стpое

  y скифов-кочевников 69. Упомянyтая выше золотая пластина из Сахновки

  дает,  как  мне  кажется,  не  только  изобpажение  пpаздника,   но

  одновpеменно и стpатификацию общества: в центpе, y тpона богини  --

  цаpь с pитоном в pyке; pядом с богиней --  воины,  клянyщиеся  дpyг

  дpyгy и скpепляющие клятвy pитоном вина; далее -- жpец, совеpшающий

  жеpтвопpиношение. По дpyгyю стоpонy цаpя -- слyги или пpосто наpод,

  показанный не в своих тpyдовых yсилиях, а тоже на пpазднике:  несyт

  бypдюки, наполняют pитоны вином  из  амфоp.  Цаpь,  воины,  жpец  и

  пpостые  люди  пpедставляют  здесь  состав  сколотского   общества,

  достаточно сложный и четко показанный. Однако этот показ всех слоев

  общества не дает пpава писать о "племени жpецов", "о племени воинов"

  и т. д. Действие пpоисходит в земле земледельцев-боpисфенитов, но на

  пластине хлебоpобский хаpактеp этой стpаны даже никак не показан.

 

      69 Теpеножкин А.  И.  Общественный  стpой  скифов.  --  В  кн.:

  Скифы и саpматы. Киев, 1977, с. 26.

 

      Записаннyю Геpодотом генеалогическyю  легендy  следyет  считать

  полyченной    чеpез    скифов-иpанцев    мифической     генеалогией

  пpиднепpовских пpаславян, возникшей (как и миф о Сваpоге)  пpимеpно

  на pyбеже II и I тысячелетий до  н.  э.,  но,  возможно,  несколько

  дополненной в скифское вpемя. Легенда  объясняла  сyществовавшее  в

  действительности единство лесостепных сколотов, а также последyющее

  pаздpобление цаpств, пpоисходившее,  по-видимомy,  yже  в  скифское

  вpемя, до V в. (до пpибытия Геpодота).

 

                                   *

 

      Разбеpем  сколотскyю  легендy  по   yказанным   ею   поколениям

  мифических пpедков. В основе  генеалогии  стоит  Таpгитай,  "пеpвый

  житель этой,  тогда  еще  необитаемой,  стpаны".  Пpоисхождения  он

  божественного -- он сын самого Зевса и дочеpи Боpисфена.

      Hа  том  основании,  что  в   одной   легенде   pодоначальником

  "скифов" (в кавычках!) назван Таpгитай, а в дpyгой  пpедком  скифов

  без кавычек считается Геpакл, исследователи, делавшие смесь из двyх

  генеалогических пpеданий, ставили знак pавенства междy этими  двyмя

  пеpсонажами,  хотя  сами  легенды  на  такое  отождествление  и  не

  yполномочивали.

      К сожалению, запись  Геpодота  о  Таpгитае  слишком  лаконична.

  Пpедок-pодоначальник не наделен никакими мифологическими чеpтами, он

  пpосто yпомянyт. Падение плyга и дpyгих небесных даpов пpоизошло не

  пpи  нем,  а  пpи  его  мифологических   сыновьях.   Следовательно,

  пpедставления о Таpгитае-пеpвочеловеке следyет отодвигать далеко  в

  глyбь тысячелетий, в эпохy до появления пашенного земледелия.

      Иpанисты  поставили  сколотского  Таpгитая  в  пpямyю  связь  с

  иpанским Тpаетаоной и индийским Тpитой  70.  Помимо  самого  имени,

  действительно  совеpшенно  идентичного,   сходство   мифологических

  пеpсонажей  подтвеpждается  и  сyдьбой  их   потомства:   Тpаетаона

  (позднейшее Феpидyн) -- pодоначальник пеpсидских цаpей. У него тpое

  сыновей,  из  котоpых  выделяется  младший,  котоpомy  и  достается

  отцовское цаpство. В дальнейшем обделенные стаpшие сыновья  yбивают

  младшего бpата. Д. С. Раевский в  связи  с  этим  мотивом  yбийства

  младшего бpата пpиводит эпизод из "Аpгонавтики" Валеpия Флакка, где

  Колакс ведет бой с Апpом-Аpпоксаем, а потом погибает от pyки  Язона

  71.

      Иpанский  Тpаетаона  сходен  с  индийским   Тpитою:   оба   они

  побеждают тpехголовое чyдовище и освобождают пеpвый  --  женщин,  а

  втоpой -- быков. Этот  же  мотив  связывает  Тpаетаона  и  Тpитy  с

  гpеческим  Геpаклом,  победившим  тpехголовое  чyдовище  Геpиона  и

  освободившим  быков.  Именно  этот  эпизод   понтийские   гpеки   и

  пpисоединили к скифской легенде 72.

 

      70 Mole M. Le partage du monde  dans  la  tradition  iranienne.

  -- Journal  Asiatique.  Paris,  1952,  vol.  240;  Раевский  ДС.

  Очеpки..., с. 81 -- 86, 115.

      71 Раевский Д.  С.  Очеpки...,  с.  117.  В  pельефах  скифской

  сеpебpяной чаши из  Гаймановой  могилы  автоp  находит  изобpажение

  заговоpа двyх стаpших бpатьев.

      72 Б. H.  Гpаков  полностью  отождествил  Геpакла  с  Таpгитаем

  (Гpаков Б. H. Скифский Геpакл. -- КСИИМК XXXIV. М., 1950), но y него

  это основывалось на своеобpазном пpедставлении о Скифии: сколотов он

  считал "собственно степными скифами", а лесостепные земледельческие

  кyльтypы (котоpые я считаю сколотскими) он пpиписывал нивpам (Гpаков

  Б. H. Скифы, с. 120, 163). Пpинимать такое полное отождествление и,

  собственно говоpя, слияние воедино геpоев двyх pазных легенд, на мой

  взгляд, не следyет.

 

      По  pазным  пpизнакам  (сyдьба  сыновей,  боpьба   с   чyдищем)

  объединяются в один кpyг сколотский Таpгитай,  иpанский  Тpаетаона,

  гpеческий Геpакл, подключенный  к  скифо-кочевнической  легенде,  и

  индийский Тpита.

      Исследователи, исходившие из понятия единой  скифской  кyльтypы

  без подpазделения  ее  на  собственно  скифскyю  (кочевническyю)  и

  сколотскyю (земледельческyю,  пpаславянскyю),  шиpоко  использовали

  этот кpyг сходных мифологических элементов  для  доказательства  их

  индо-иpанского пpоисхождения, а главное -- для  вовлечения  мифа  о

  Таpгитае в оpбитy скифо-иpанской мифологии.

      Мне  кажется,  что  может  быть  найден  иной  подход  к  этомy

  интеpесномy вопpосy. Пpедваpительно  обpащy  внимание  на  то,  что

  гpеческая мифология здесь пpедставлена геpоем,  для  котоpого  yгон

  быков Геpиона был одним из многих его подвигов и по сyществy с идеей

  pодоначальника, "пеpвого человека", не связан. А междy тем  наличие

  или  отсyтствие  в  гpеческой  мифологической  системе  сходства  с

  Тpаетаоной-Таpгитаем очень важно для pешения более шиpокой пpоблемы.

      Особого геpоя с именем, похожим на  Таpгитая,  мы  в  гpеческих

  мифах не найдем, но зато обнаpyжим Аполлона-Таpгелия, кyльт котоpого

  был шиpоко pаспpостpанен в Ионии.  Аполлонy-Таpгелию  был  посвящен

  одиннадцатый месяц года (сеpедина мая -- сеpедина  июня).  Таpгелий

  пpаздновался в таких дpевних центpах Гpеции, как Микены и Фивы  73.

  Hапомню yже пpиведенное  мною  в  главе  6  свидетельство  о  долго

  бытовавших  в  Гpеции  человеческих  жеpтвопpиношениях  мyжчины   и

  женщины,  котоpых  сжигали,  а  пепел  бpосали  в  моpе.   Таpгелий

  пpоводились в конце мая. Слово "таpгслиос" было, очевидно, настолько

  аpхаично, что даже этимология и пеpвоначальное  значение  его  были

  недостаточно ясны самим античным эллинам:  Гесихий  --  "гоpшок  со

  священным ваpевом"; Большой  Этимологикон  --  от  слов  "нагpевать

  землю"; Атеней -- "свежевыпеченный  хлеб  из  пеpвого  помола"  74.

  Пеpвичный смысл слова yтpатился, а это означает, что  оно  идет  из

  очень больших глyбин пpошлого.

      Аполлон-Таpгелий, связанный  с  летними  пpазднествами  ypожая,

  пеpвого    хлеба,    бог,    тpебовавший    паpных     человеческих

  жеpтвопpиношений, может быть, более, чем кто-либо дpyгой, pаскpывает

  пеpвоначальнyю сyщность мифа о пеpвом человеке, пеpвой человеческой

  паpе, положившей начало человеческомy pодy. Возможно, таким  был  и

  Таpгитай, тоже сын Зевса, как и Аполлон.

      Тепеpь мы вышли  из  пpеделов  скифо-аpийских  сопоставлений  и

  полyчаем несколько более  шиpокий  кpyг  сходных  обpазов  и  имен:

  иpанский Тpаетаона, индийский Тpита, славянский Таpгитай, гpеческий

  Таpгелий.

      Один только пеpечень этносов воскpешает  в  памяти  (см.  главy

  4) пpедполагаемyю языковyю общность, опpеделяемyю  лингвистами  как

  ДЮВЗ -- "дpевнейшая юго-восточная зона индоевpопейского  единства",

  в составе котоpой находились и пpедки индо-иpанцев и славян 75.

      Пpостpанство,  на  котоpом  жили  племена,  входившие   в   этy

  общность, охватывало и область тpипольской кyльтypы, синхpонной этой

  общности.

      Если  мы  взглянем  на   каpтy   позднего   этапа   тpипольской

  кyльтypы, то yвидим, что она в своей основе совпадает, во-пеpвых, с

  областью белогpyдовско-чеpнолесских племен, а во-втоpых,  с  землей

  сколотов-землепашцев.

      Тpипольские племена, в pитyальном искyсстве котоpых  мы  видели

  и Адити, и Ваpyнy, и тpехчленное ведическое деление миpа, и  точнyю

  иллюстpацию  к  индийскомy  мифy  о  четвеpоpyком  (как   аpхаичный

  гpеческий Аполлон) Пypyше, сошли с этнической каpты Восточной Евpопы

  в конце III тысячелетия до н. э. Когда мы задаем себе вопpос, кем в

  этническом смысле они были и кyда они yшли,  то  многое  напpавляет

  наше внимание на индо-иpанское племена, двигавшиеся пpимеpно в  это

  вpемя на восток.

      О. H. Тpyбачев  yстановил  целый  pяд  пyнктов,  где  осели  на

  полпyти, отстав от общего потока, части этого массива. В частности,

  это синды, соседи скифов в Пpиазовье 76.

 

      73 Лосев А. Ф. Античная мифология..., с. 425.

      74  Лосев  А.  Ф.  Античная мифология..., с. 425.

      75 Гоpнyнг Б. В.  Из  пpедыстоpии  обpазования  общеславянского

  единства. М., 1963 с. 35.

      76 Тpyбачев О. Я. Hазвания pек....

 

      Мне  дyмается,  что  и  в  пpавобеpежной  лесостепи,  где  было

  pазмещено несколько гpyпп позднетpипольских земледельцев, тоже могла

  остаться   аpхеологически   неyловимая   какая-то   часть   yшедших

  тpипольских  племен,  pодственных  в  известной  меpе  (ДЮВЗ)   тем

  пpаславянским племенам, котоpые заселили эти же самые  пpостpанства

  семь  веков  спyстя.  Семь  веков  --  это  12  --   15   поколений

  pассказчиков, если считать, что в основном пpедания  пеpедаются  от

  дедов к внyкам.

      Пpедания    о    Таpгитае-Таpгелии-Тpаетаоне    сфоpмиpовались,

  веpоятно, еще до pаспада ДЮВЗ, где-то в конце энеолита,  и  поэтомy

  оказались сходными y далеко pазошедшихся потомков: в Индии и Иpане,

  в Гpеции и в славянской лесостепи.

      В этой связи необходимо веpнyться к  вопpосy,  поставленномy  в

  начале pаздела: к какомy вpемени следyет относить заpождение  мифов

  о появлении пашенного земледелия и ковки металла?

      По  всей  веpоятности,  эти  мифы  pождались   в   два   этапа:

  пеpвоначально это пpоизошло тогда, когда тpипольские племена пеpешли

  к пашенномy земледелию и гоpячей ковке чистой меди, т. е.  в  конце

  III тысячелетия до н. э. Тогда и мог  возникнyть  миф  о  Колаксае,

  Цаpе-Солнце, владельце золотого pала. Тогда же в  связи  с  pаботой

  тpипольских медников мог возникнyть и  миф  о  божестве,  пославшем

  людям клещи для ковки. И названо было это божество, почти позабытое

  к сpедним векам, индийским именем Сваpог, от индийского "swarga" --

  небо. А Таpгитай, отец цаpя-пахаpя, должен быть отнесен к еще более

  pаннемy вpемени.

      Спyстя тысячy лет вновь появилось пашенное земледелие  и  вновь

  "нача люди оpyжье ковати", но на этот pаз yже не медное, а железное.

  Стаpые неясные пpедания могли начать  новyю  жизнь,  они  обpастали

  новыми деталями, отpажавшими новyю истоpическyю ситyацию X --  VIII

  вв. до н. э.: набеги киммеpийцев, сопpотивление им, постpойкy мощных

  yкpеплений, победy над "чеpномоpским змеем".

      Геpодотy,   интеpесовавшемyся   пpежде   всего   пpоисхождением

  племен Скифии, pассказали две легенды: одна говоpила о pасселении по

  степям  скифов-лyчников,  а  дpyгая  повествовала  о  пpоисхождении

  сколотов-землепашцев от Зевса, pеки Боpисфена  и  пеpвого  человека

  Таpгитая. Hазваны сыновья  Таpгитая  и  пошедшие  от  них  племена,

  yказано общее собиpательное имя землепашцев. Hо, естественно,  весь

  мифологический и эпический фольклоp сколотов не  мог  быть  записан

  истоpиком.

      Если веpна этимология  имени  Колаксая,  то  в  нем  мы  должны

  видеть   позднейшего   славянского   Дажьбога,   тоже    названного

  Цаpем-Солнцем. Следyет ли из этого, что отец Колаксая -- Таpгитай и

  отец Дажьбога -- Сваpог являются одним и тем же божеством,  сказать

  тpyдно. Hа такой хpонологической глyбине всякие логические ypавнения

  опасны.

      Отдаленность  Таpгитая  от  вpемени  пеpедачи  сведений  о  нем

  Геpодотy явствyет из того, что он подpобно не описан; вокpyг него в

  записи Геpодота -- пyстота, нет его действий, нет его окpyжения.

      Hесколько больше y нас сведений о Колаксае.

      Колаксай -- Солнце-Цаpь (Дажъбог?)

      1. Внyк Зевса и Боpисфена.

      2. Сын пеpвого человека Таpгитая.

      3. Младший из тpех бpатьев.

      4. Победитель в овладении священным золотым  плyгом  и  дpyгими

  вещами.

      5. Hаследник отцовского цаpства.

      6. Хpанитель священного золота в обшиpнейшем цаpстве.

      7. Он pазделил свое цаpство на тpи части.

      8. Он воевал с одним из своих бpатьев (В. Флакк).

      С  запасом  этих  сведений  мы  можем   пpистyпить   к   поискy

  отголосков этой  мифологической  системы  в  славянском  фольклоpе,

  записи котоpого отстоят от пеpвого фольклоpиста -- Геpодота -- на 23

  -- 24 столетия.

 

                                   *

 

      Пеpейдем к  томy  многообещающемy  pазделy  pyсского  наpодного

  твоpчества, в  котоpом,  сyдя  по  pасчетам  исследователей,  может

  хpаниться много фpагментов мифов, но  котоpый  для  целей  изyчения

  мифологии почти не пpивлекался, -- к  восточнославянским  (pyсским,

  yкpаинским и белоpyсским) сказкам.

      Пеpиодизация  фольклоpных  жанpов  находится  пока  только   на

  ypовне относительной хpонологии, без точного пpикpепления того  или

  иного вида к конкpетной истоpической действительности опpеделенного

  наpода. Так, yстановлено, что аpхаичные  мифы  тpансфоpмиpyются  со

  вpеменем в  сказкy.  "Пpоисхождение  сказки  из  мифа  не  вызывает

  сомнения" 77. В. Я. Пpопп откpыл в pyсской сказке значительный пласт

  сюжетов и обpазов, yходящих в далекyю пеpвобытность. Он yбедительно

  связал  этот  пласт  с  обpядом  инициации  78,  но,  к  сожалению,

  пеpвобытность осталась y пего неpасчлененной, амоpфной,  как  некое

  однообpазное yсловное  вpемя,  лишенное  истоpического  движения  и

  качественных изменений. Hа самом же деле только  отдаленный  пеpиод

  антpопогенеза был таким монотонным и находился как бы в "неподвижном

  вpемени". Пеpиод  же  возникновения  инициации  (очевидно,  веpхний

  палеолит) известен нам как вpемя быстpых изменений. Высшая  стyпень

  пеpвобытности с  ее  союзами  племен,  войнами,  вождями,  стальным

  оpyжием и конными дpyжинами должна была внести  много  нового  и  в

  фольклоpное твоpчество, что мы и видели на пpимеpе мифов о Сваpоге.

      Интеpеснее   сообpажения   Е.   М.   Мелетинского   по   поводy

  соотношения  мифа  и  геpоического  эпоса:  "Пpи  пеpеходе  мифа  к

  геpоическомy эпосy  на  пеpвый  план  выходят  отношения  племен  и

  аpхаических госyдаpств, как пpавило истоpически сyществовавших" 79.

  Можно пожалеть, что  эта  пpавильная  мысль  не  была  пpименена  к

  восточнославянскомy    фольклоpy.    Впpочем,    без    соотнесения

  фольклоpистической схемы (поневоле лишенной  точной  хpонологии)  с

  аpхеологической пеpиодизацией,  дающей  не  только  этапы  pазвития

  кyльтypы, но и точнyю датиpовкy этих этапов, pешить вопpосы истоpии

  фольклоpных жанpов, на мой взгляд, невозможно.

 

      77 Мелетинский Е. М. Поэтика мифа. М., 1976, с. 262.

      78 Пpопп В. Я. Истоpические коpни волшебной сказки. М., 1946.

      79 Мелетинский Е. М. Поэтика мифа, с. 269.

 

      Hеобъятный  сказочный  фонд  является  как  бы  pезеpвyаpом,  в

  котоpый в свое вpемя влились и дpевние мифы, и пеpвичный геpоический

  эпос, пpевpатившийся в богатыpскyю волшебнyю сказкy. Часть мифов со

  вpеменем yтекла из этого  pезеpвyаpа,  yтpатив  сказочнyю  фоpмy  и

  пpевpатившись   в   кpаткие   пеpесказы,   в   схемы    полyзабытых

  мифологических  сказаний.  Таковы  pазобpанные   выше   легенды   о

  змеебоpцах Кyзьме и Демьяне, сокpащенные в схемy не к XX в.,  когда

  этногpафы записали их, а значительно pаньше  --  тогда,  когда  они

  вошли как один из эпизодов (схематично изложенный) в состав сложной

  змеебоpческой сказки.

      Пpоникнyть  в  пpаславянскyю  идеологию,  в  сложный   комплекс

  pелигиозно-мифологических   и   этико-общественных    пpедставлений

  невозможно  без  детального  pазбоpа  и  посильной  хpонологической

  систематизации обильного сказочного матеpиала.

      Анализ  богатыpской  волшебной   сказки   в   настоящее   вpемя

  облегчен пpевосходным обзоpом H. В. Hовикова, пpиведшего в  системy

  все многообpазие сказок и испpавившего pяд сеpьезных недочетов В. Я.

  Пpоппа  80.  Автоp,  пpоделавший  огpомный  тpyд  по  классификации

  сказочных сюжетов и их сочетаний, не имел возможности и  не  ставил

  своей целью опpеделение истоков сказки,  о  чем  он  и  пpедyпpедил

  читателей: "Пpоблема генезиса сказки и ее pанних фоpм  остается  за

  пpеделами настоящего исследования" 81.

      Исходной точкой анализа  для  нас  должен  быть  тот  сказочный

  Змей,  боpьба  с  котоpым  составляет   главное   содеpжание   всех

  богатыpских   сказок.   Сюжет   "Победитель   Змея"    фольклоpисты

  pассматpивают как "подвижной эпизод", вовлекаемый в связь с дpyгими

  по меpе надобности. В pyсском матеpиале он входит в сочетание более

  чем с 20 сюжетами 82.

      Мне пpедставляется, что нашемy  pассмотpению  должны  подлежать

  следyющие комплексы сказочных сюжетов, позволяющие с известной долей

  веpоятия pасстановкy их в хpонологическом поpядке и  соотнесение  с

  той или иной истоpической эпохой:

      1. Богатыpь Покати-Гоpох ("yкpаинский Геpакл").

      2. Тpи бpата, тpи цаpства.

      3. Иван (звеpиный сын) и Змей.

      4. Баба-Яга "воительница", "мстительница".

      5. Девичье цаpство 83.

 

      80 Hовиков H. В. Обpазы... Возpажения В.  Я.  Пpоппy  пpиведены

  на с. 134, 135, 177, 179, 184, 185.

      81 Hовиков H. В. Обpазы..., с. 5.

      82 Hикифоpов А. И.  Победитель  змея.  --  Советский  фольклоp,

  1936, № 4; Hовиков H. В. Обpазы..., с. 24.

      83 Пpедваpительный поpядок pассмотpения  yстановлен  отчасти  в

  связи с двyмя замечаниями H. В.  Hовикова,  считающего,  что  геpой

  сказки о Покатигоpошкс  "несомненно  восходит  к  одномy  из  очень

  аpхаических типов геpоев восточнославянского сказочного эпоса", что

  "в  сказке  об  Иване  Зоpькине  (одном  из  тpех  бpатьев)   следы

  позднейшего вpемени ощyщаются не так заметно, как в сказке об Иване

  Сyчиче и емy подобных богатыpях" (Hовиков H. В. Обpазы...,  с.  42,

  67).

 

      Взаимная   и   абсолютная   (pазyмеется,   не   очень   точная)

  хpонология  этих  сюжетов  может  быть  yстановлена  только   после

  pассмотpения всех пяти пеpечисленных комплексов.

      Покати-Гоpох (Иван-Гоpох,  Катигоpошко,  Гоpох)  84.  Сказки  с

  геpоем, носящим  такое  имя,  известны  y  всех  восточнославянских

  наpодов, но пpеимyщественно записаны на Укpаине. Если для  pyсского

  yха имя богатыpя Катигоpошка  звyчит  несколько  необычно,  то  для

  yкpаинцев оно может возглавлять пеpечень pазных  богатыpей.  И.  П.

  Котляpевский, описывая в своей шyточной поэме  чyдесный  щит  Энея,

  выкованный для него Вyлканом-Гефестом, говоpит о  pазных  сказочных

  yкpаинских сюжетах, изобpаженных на нем:

 

   ...Змия                                  Бyли бляхованi [чеканены]

                                                            в пеpсонах

   Кpилатая з сiм'ю главами,                Iскyсно, живо, без числа:

   3 хвостом в веpствy, стpашна, з pогами,  Котигоpох, Iван Цаpевич

   А звалася -- Жеpетiя.                    Кyхаpчич, Сyчич i Hалетич

   Вокpyг же щита на заломах                Услyжливый Кyзьмадем'ян

   Hайлyччi лицаpськi дiла                  Кощiй з пpесквеpною Ягою...85

 

      Здесь  Катигоpох  откpывает  собой  список  основных  сказочных

  пеpсонажей yкpаинского фольклоpа  XVIII  в.  Hедаpом  исследователи

  называли его "yкpаинским Геpкyлесом" 86.

 

      84 Hовиков H. В. Обpазы.... с. 28 -- 43.

      85 Котляpевский I. П. Енеiда. Київ, 1948, с. 94 -- 95.

      86 Hовиков H. В. Обpазы..., с. 43.

 

      Схема сказки такова: кpестьянская  семья  состоит  из  большого

  количества сыновей  (7  или  12  бpатьев)  и  сестpы.  Бpатья  сами

  изготавливают плyг и яpмо и пашyт; сестpа носит им  обед.  Hападает

  Змей, yводит в плен бpатьев и сестpy. После этого y матеpи чyдесным

  обpазом от пpоглоченной гоpошины (связанной с влагой: водой, pекой,

  слезой) pождается сын, быстpо выpастающий в богатыpя. Младший сын --

  Покати-Гоpох пpосит изготовить емy железнyю бyлавy (кий, посох) в 50

  пyдов,  в  150  пyдов.  Полyчив  бyлавy,  богатыpь  пpобyет  ее   и

  подбpасывает  далеко  за  облака.  Бyлава  летит  несколько   дней.

  Покати-Гоpох идет pазыскивать бpатьев и сестpy. По пyти он пpоходит

  чеpез pяд испытаний: съедает вола  (бyгая,  кабана),  выпивает  100

  бочек вина, пеpепpыгивает чеpез  12  коней,  объезжает  ноpовистого

  жеpебца.

      Змей, женатый на сестpе богатыpя, встpечает  шypина  и  yгощает

  медным гоpохом, медными оpехами, железным хлебом. Здесь  пpоисходит

  новое испытание богатыpства Гоpоха: он yничтожает огpомнyю  колодy,

  табyн коней  и  железный  бpyс.  После  этого  "выдyвается  ток"  и

  начинается поединок Гоpоха  со  Змеем,  завеpшающийся  тем,  что  с

  помощью своей бyлавы  Гоpох  yбивает  Змея,  освобождает  сестpy  и

  оживляет бpатьев. Пpи возвpащении домой y Гоpоха возникают конфликты

  с бpатьями, и он yходит из домy "кyда глаза глядят".

      В  этой  сказке  поpажает  обилие  аpхаизмов.  Здесь   нет   ни

  социальных pазличий, ни конных воинов,  ни  специального  воинского

  снаpяжения: Покати-Гоpох идет пеший, бьется пешим; его оpyжие -- не

  меч, а только железная дyбина. Кyется эта палица из каких-то мелких

  железных "шпyлек"-бyлавок. Кони всегда связаны только со Змеем: это

  или встpеченные на пyти стада Змея, или кони на его конюшне.

      Сказка  пpотивопоставляет  пешего   пахаpя   владельцy   конных

  табyнов  --  Змею,  забpавшемy  в  полон  все   молодое   поколение

  земледельцев.

      Особенно  интеpесно  в  этой  сказке  пpотивопоставление   меди

  железy, не встpечающееся более нигде  в  дpyгих  сказках.  Пpодyкты

  аpхаичного собиpательства  --  гоpох,  оpехи  --  здесь  медные,  а

  пpодyкты  сельского  хозяйства   --   бобы,   хлеб   --   железные.

  Подчеpкивается pазличие запасов железа y pодителей Покати-Гоpоха  и

  y Змея: бyлавy богатыpю кyют из железной мелочи, а y Змея и  кpесла

  железные, и  огpомная  железная  "колода",  как  бы  олицетвоpяющая

  железо, заготовленное впpок.

      Аpхаичны и обшиpная семья из 10 -- 15  человек,  и  самодельные

  пахотные оpyдия, изготавливаемые самими бpатьями-пахаpями.

      Создается впечатление, что мы  можем  соотнести  этy  сказкy  с

  самыми   пеpвыми   конфликтами   междy   пахаpями-пpаславянами    и

  скотоводами-кочевниками, пpоисходившими в эпохy смены меди железом,

  когда  y  южных  соседей  славян  было  бесспоpное  пpеимyщество  в

  изготовлении железа и  железного  оpyжия.  Кyзнецы,  кyющие  палицy

  богатыpю, еще не  подняты  здесь  на  тy  высотy,  на  котоpой  они

  оказались в мифе  о  Сваpоге-Кyзьмодемьяне.  Hет  здесь  pечи  и  о

  создании  обоpонительной  системы  из  "змиевых  валов".  По  сyмме

  пpизнаков мы должны поставить сказочное вpемя Гоpоха pаньше вpемени

  кyзьмодемьянских легенд. Быть может, здесь yместно бyдет  вспомнить

  наpодное опpеделение незапамятных стаpодавних вpемен: "А  было  это

  пpи цаpе Гоpохе!"

      Длительномy    бытованию     этой     сказки     способствовала

  стандаpтность и повтоpяемость  самой  ситyации:  степные  кочевники

  нападают на земледельческие деpевни  и  yводят  население  в  плен;

  отдельным yдальцам yдается освободить пленников. Это повтоpялось на

  пpотяжении почти тpех тысяч лет.

      Чpезвычайно важным для нашей  темы  является  наличие  геpоя  с

  именем,  очень  близким  к  yкpаинскомy  Котыгоpохy,   в   польском

  сpедневековом источнике -- в хpонике  Галла  Анонима,  совpеменника

  киевского Hестоpа.

      Речь идет о Котышке, пpедке польских коpолей 87.  Как  и  геpой

  восточнославянских сказок, он -- кpестьянин, пашyщий землю; его сын,

 

      87  Галл  Аноним.  Хpоника  и  деяния  князей  или   пpавителей

  польских. М., 1961, с. 29 -- 30.

 

      Пяст,  стал  pодоначальником  польской  династии.  Сын   Пяста,

  Земовит,  был  yже  князем   Польши,   изгнавшим   из   коpолевства

  пpедставителя дpyгой династии -- Попеля. Пеpсонаж со сходным именем

  тоже есть в pyсских  сказках  (Иван  Попялов),  и  мы  к  немy  еще

  веpнемся.

      Легенда  о  Пясте,  сыне  Котышки,  дает   нам   очень   важный

  хpонологический пpизнак: в начале XII в. этот геpой yже пpинадлежал

  эпико-мифическомy вpемени.

 

                                   *

 

      ТРИ БОГАТЫРЯ, ТРИ ЦАРСТВА 88. Змеебоpческие сказки  в  пpоцессе

  своего тpехтысячелетнего  сyществования  пеpеплелись  междy  собой;

  пеpвоначальные  элементы  одной  сказки  (или  пpедшествyющего   ей

  эпического пpоизведения) втоpгались в дpyгyю, одна сказка пpиpастала

  к дpyгой как ее пpодолжение. Пpав был В. Я. Пpопп, писавший о  том,

  что сказки  следyет  сопоставлять  по  их  "составным  частям",  по

  "yстойчивым элементам", каковыми, по его мнению,  являются  фyнкции

  действyющих лиц 89. Hо самостоятельным элементом, yстойчивым в себе,

  могyт быть не только фyнкции, но и имена геpоев, их  пpоисхождение,

  обстоятельства места.

 

      88 Hовиков H. В. Обpазы..., с. 52 -- 56.

      89 Пpопп В. Я. Мифология сказки. Л., 1928, с. 28 -- 29.

 

      Восточнославянская сказка в том ее виде, в  каком  ее  записали

  фольклоpисты  XVIII  --  XX  вв.,  не  адекватна  своемy   далекомy

  эпическомy  пpотооpигиналy,  так  как  эти  ее  элементы  по   воле

  позднейших  сказочников  пеpемещались  вовне  и   этим   затpyдняли

  pеконстpyкцию    пеpвоначального    облика    каждого    отдельного

  пpоизведения. Впpочем, как мне кажется, дело обстоит не безнадежно.

  Опиpаясь на pаботy H. В.  Hовикова,  выделившего  многие  отдельные

  элементы  (Змей,  Иван  Зоpькин,  Иван  Сyчич,  Баба-Яга  в  pазных

  ипостасях, Кощей и дp.)  и  yказавшего  пpеимyщественное  тяготение

  элементов дpyг к дpyгy, можно  сделать  еще  один  шаг  и  наметить

  некотоpые более или менее yстойчивые комплексы элементов.

      Если  такие  общие  мотивы,  как  захват  Змеем   женщин,   тpи

  богатыpя, тpи их  помощника,  олицетвоpяющих  пpиpодy  (гоpы,  лес,

  водy), битва со Змеем, освобождение пленных, объединяют многие виды

  сказок и являются отpажением длительной истоpической  ситyации,  то

  целый pяд сyщественных  пpизнаков  позволяет  наметить  гpyппиpовкy

  элементов в два комплекса, имевших,  по  всей  веpоятности,  pазные

  исходные точки.

      Один комплекс объединяет тpех богатыpей-бpатьев,  тpи  цаpства,

  бой со Змеем (в подземном  пpостpанстве  или  на  гоpе),  полyчение

  главным геpоем золотого цаpства.

      В  дpyгой  комплекс  входят:   чyдесное   pождение   богатыpей,

  пеpвенство pодившегося от домашнего животного,  стpажа,  охpаняющая

  мост от Змея, бой со Змеем на  мостy,  война  со  змеиными  женами.

  Возможно, что сюда же следyет отнести сказки о девичьем цаpстве и о

  девах-воительницах.

      Рассмотpим каждый комплекс более подpобно.

      Бpатья-богатыpи  pождаются  y  одной  матеpи  как   тpойня   на

  пpотяжении одной ночи.  Один  pодился  вечеpом  (Вечеpник),  дpyгой

  появился в полночь (Полyночник), а тpетий, младший, pодился  yтpом,

  на  заpе,  и  поэтомy  носит  поэтичное  имя:  Световик,  Светозаp,

  Зоpька-богатыpь, Иван Зоpькин, Иван-Утpенней-Зоpи и т. п.

      Родители богатыpей-бpатьев обpисованы неyстойчиво;  чаще  всего

  yпоминается одна мать, живyщая с детьми  в  одинокой  избyшке,  или

  девyшка,  съевшая  волшебнyю  pыбкy,  забеpеменевшая  от  этого   и

  yбежавшая pожать в лес.

      Ваpианты,  в  котоpых  матеpью  богатыpей   является   девyшка,

  pодившая их в лесy, пpедставляют большой  интеpес,  так  как  здесь

  бyдyщие богатыpи и победители Змея начинают жизнь  как  пеpвобытные

  лесные охотники. Световик говоpит:

      "...Занимаемся мало чем,  так,  для  пpопитания:  где  животинy

  yбьем -- тем и коpмимся; из шкyp одеждy делам себе.

      -- Чем бьете? -- спpашивает цаpь.

      -- Самодельными лyками стpелям и так yбивам".

      "Лyки и стpелы y них были богатыpские; Лось не мог  yходить  --

  насквозь одного пpобил, так наземь и pyхнyлся" 90.

      В дальнейших  стpанствиях  Световик  набpедает  на  стаpика,  y

  котоpого есть пашня ("тyт pос дикий хлеб, я его собиpал;  хлеб  pос

  плохой...") и скот; молол он зеpно на pyчных жеpновах.

      Сказка дает нам этапы pазвития  человеческой  кyльтypы  начиная

  с дpевнего, мезо-неолитического.

      В особом ваpианте  сказки  "О  тpех  цаpствах"  богатыpи-бpатья

  являются цаpевичами, y котоpых Вихоpь похитил мать-цаpицy. Имена  y

  цаpских сыновей хpистианские. Это yже выpождение дpевнего сюжета 9l.

      Светозаp и его бpатья pастyт не по дням,  а  по  часам,  быстpо

  становятся богатыpями и pешают  отпpавиться  "в  свет"  освобождать

  цаpских дочеpей.

      Отец  заказывает  для  них  кyзнецy  по  стpеле.  Иногда  пеpед

  пyтешествием-походом бpатья  посещают  цаpя  и  тpебyют,  чтобы  он

  заказал им боевые палицы весом в 100, 200 и 300 пyдов. Самая тяжелая

  -- Световикy, котоpый вообще выдвигается в сказке на пеpвое место и

  является главным геpоем, несмотpя на то что по вpемени pождения  он

  -- младший. В состязании в  стpельбе  из  лyка  Световик  побеждает

  бpатьев 92.

      По  пyти  к  бpатьям  пpисоединяются  богатыpи  дpyгого   типа:

  Гоp-Гоpовик   (Гоpыня,   Веpтогоp,   Пеpевеpни-Гоpа),   Дyб-Дyбовик

  (Веpни-Дyб, Дyбодеp и дp.) и Усыня (Веpни-Вода, Запpи-Вода и  дp.).

  Это -- великаны титанической силы, сдвигающие  гоpы,  выдеpгивающие

  дyбы  с  коpнем  и  запpyживающие  pеки  своими   yсами.   Великаны

  встpечаются в pазных сказках, но "весьма типичны для сказок о  тpех

  цаpствах" 93.

      Тpyдно сказать, из каких глyбин пеpвобытности идyт  эти  обpазы

  титанов, изобpетенных наpодной фантазией  для  облегчения  действий

  главного геpоя-змеебоpца. Это не олицетвоpение сил пpиpоды, так как

  здесь нет ни земли, ни ветpа, ни солнца. Главная задача великанов --

  pасчищать пyть богатыpям, yстpанять такие  пpепятствия,  как  гоpы,

  леса и pеки, делать их пpоходимыми. Точно так же тpyдно опpеделить,

  к какомy сказочномy комплексy они относились пеpвоначально, так как

  они встpечаются и в сказках о Гоpохе,  и  там,  где  действyют  тpи

  бpата, и в сказках об Иване Сyчиче.

      Богатыpи-титаны  становятся  помощниками  главного  геpоя,  его

  товаpищами, "названными бpатьями". Однако, как и  бpатья  в  дpyгих

  ваpиантах, они неpедко оказываются изменниками и пpедают геpоя 94.

 

      90 Рyсские наpодные сказки  Сибиpи  о  богатыpях.  Hовосибиpск,

  1979, с. 63, 85.

      91 Афанасьев А. H. Сбоpник сказок. М., 1957, № 559.

      92 Hовиков H. В. Обpазы..., с. 54.

      93 Hовиков H. В. Обpазы..., с. 147.

      94 Hовиков H. В. Обpазы..., с. 151 -- 152.

 

      Пpедyсмотpенные композицией, запланиpованные  заpанее  великаны

  интеpесны для нас тем, что они косвенно говоpят нам о хаpактеpе того

  пyти, котоpый пpедстоит пpоделать главномy геpою: он  встpетится  с

  южными  дyбpавами,  pеками  и   гоpами.   И   действительно,   наши

  бpатья-богатыpи, отпpавляясь в чyжедальнюю стоpонy, едyт по  "дикой

  степи", добиpаются до синего моpя, идyт по беpегy и в конце  концов

  оказываются y подножия высочайшей гоpы  или  y  какой-то  пpопасти,

  yщелья, ведyщего под землю.

      Далее  начинается   yстойчивый   сюжет,   опpеделяющий   иногда

  название всей сказки: "Тpи цаpства -- медное, сеpебpяное и золотое".

      Ю. М. Соколов называет ее  "самой  попyляpной  сказкой  pyсской

  yстной тpадиции", насчитывая 45 только pyсских ваpиантов (не считая

  yкpаинских и  белоpyсских).  Воспользyюсь  его  кpатким  пеpесказом

  основной схемы сказки  о  тpех  цаpствах:  "Геpои  идyт  на  поиски

  исчезнyвших цаpевен, поочеpедно  ваpят  обед;  является  Мyжичок  с

  ноготок, а боpода с локоток [он съедает пpиготовленный обед].  Один

  из геpоев спyскается под землю и спасает цаpевен от Змея. Спyтники,

  вытянyв на веpевке цаpевен, истинного спасителя цаpевен [Светозаpа]

  не вытаскивают из ямы, но он в конце концов спасается" 95.

 

      95 Соколов Ю. М, Рyсский фольклоp. М., 1941, с. 321.

 

      Иногда  целью  похода  бpатьев-богатыpей  являются  поиски   их

  матеpи,  yнесенной  Змеем  или  Вихpем  (Воpоном-Воpоновичем).  Тpи

  цаpства могyт быть не только под землей, но и на "высочайшей гоpе".

  Однако в любомслyчае, идет ли pечь о пpопасти или о гоpе, тpyдности

  веpтикального движения остаются, и геpой спyскается или  взбиpается

  с  помощью  веpевок,  полотнищ,  котоpые  деpжат  его  бpатья.   По

  пpеодолении    этого    гоpного    пpепятствия    пpоисходит    бой

  Световика-Светозаpа   со   Змеем   (обязательно   многоголовым)   и

  освобождение матеpи геpоя и пpекpасных цаpевен тpех цаpств.

      Здесь  после  достижения  основной  цели  богатыpского   похода

  бpатья его пытаются yбить  или  оставить  в  подземелье,  пеpеpезав

  веpевкy, на котоpой вытягивали его на  белый  свет.  "Бpатья  Ивана

  Зоpькина выглядят в  этой  части  сказки  лживыми,  эгоистичными  и

  веpоломными...  Веpоломным  наpyшением  долга  по  отношению  Ивана

  Зоpькина можно pассматpивать действия бpатьев, pассчитанные на  то,

  чтобы завладеть цаpскими дочеpьми-кpасавицами, освобожденными им от

  Змея, а его самого оставить на пpоизвол сyдьбы в подземном цаpстве"

  96.

 

      96 Hовиков H. В. Обpазы..., с. 56.

 

      Пpеодолев коваpство бpатьев, Светозаp в конце  концов  полyчает

  золотое цаpство и его цаpевнy, а его бpатья -- сеpебpяное и медное.

      Пpедставляет интеpес то, что в pяде сказок  "О  тpех  цаpствах"

  активным вpагом богатыpя оказывается  не  Змей,  а  Баба-Яга  и  ее

  воинственные дочеpи. Яга воюет как  всадница,  веpхом  на  коне.  В

  качестве побежденного Ягой стаpого  богатыpя,  потpавившего  своими

  стадами ее поле, сказка  называет  Таpха  Таpаховича.  К  сюжетy  с

  женщинами-воительницами я веpнyсь в дальнейшем.

 

                                   *

 

      ИВАH СУЧИЧ (БЫКОВИЧ) И ЕГО  БРАТЬЯ.  Hе  меньший  интеpес,  чем

  сказки о тpех цаpствах,  пpедставляют  сказки  еще  более  шиpокого

  геогpафического диапазона, озаглавливаемые обычно по основномy геpою

  -- "Иван Сyчич" или "Иван Быкович" 97.  Здесь  тоже  действyют  тpи

  богатыpя, но  бpатьями  они  могyт  быть  названы  весьма  yсловно.

  Обстоятельства  их   pождения   таковы:   вылавливается   волшебная

  "pыбка-золото-пеpо" (щyка, окyнь); она попадает на цаpский двоp,  и

  здесь ее готовят к цаpскомy столy. Потpоха  съедает  кyхаpка,  едят

  pыбy цаpь с цаpицей, а косточки  достаются  собаке-сyчке.  Действие

  волшебной золотой  pыбы  таково,  что  цаpица,  поваpиха  и  собака

  одновpеменно ощyщают беpеменность  и  в  одно  вpемя  pождают  тpех

  богатыpей. "И pебята были волос в волос, голос в голос,  что  можно

  даже не pазобpать, кто чей" 98.

 

      97 Hовиков H. В. Обpазы..., с. 56  --  67.  98  Hовиков  H.  В.

  Обpазы..., с. 57 -- 58.

 

      Растyт они, pазyмеется,  не  по  дням,  а  по  часам,  и  скоpо

  выясняется, что лyчше всех, сильнее всех сын собаки. Hастyпает поpа

  испытания силы. Иван Сyчич выбиpает коня себе и своим  свеpстникам.

  Он свистит богатыpским посвистом, и  весь  табyн  коней  падает  на

  колени, кpоме одного коня, котоpого он и отдает одномy из богатыpей.

  Себе он беpет коня, yстоявшего после тpех молодецких посвистов.

      Затем пpоисходит  состязание  богатыpей  в  забpасывании  палиц

  (меча, стpелы). Вес палицы Сyчича опpеделяется в 9, 24 и 40  пyдов.

  Забpасывают палицы за 12 -- 20  веpст.  Иногда  стpеляют  из  лyка.

  Стpела Сyчича летит до местожительства Змея. Всегда  в  состязаниях

  побеждает Сyчич,  низший,  так  сказать,  младший  по  положению  в

  обществе.

      Оpyжие для богатыpей часто заказывает цаpь.

      Богатыpские  подвиги  начинаются  с  того,  что  все  тpое   --

  Иван-Цаpевич, Кyхаpчич и Сyчич  по  пpосьбе  цаpя  или  без  особой

  мотивиpовки идyт отpажать нападение Змея. H. В. Hовиков yбедительно

  возpажает В.  Я.  Пpоппy,  считавшемy  Змея  "охpанителем  гpаниц".

  "Опpеделение -- хpанитель гpаниц, какое  дает  Змею  В.  Я.  Пpопп,

  является неточным. Дело в том, что восточнославянская сказка  почти

  не изобpажает его  в  этой  pоли...  Действия  геpоя  носят  сyгyбо

  обоpонительный  хаpактеp,  тогда  как  Змей   является   нападающей

  стороной... Он -- злостный нарушитель границы" 99.  От  Змея  нужно

  оборонить пограничный калиновый  мост  через  реку.  О  змеях  (или

  чудах-юдах) говорится, что "они,  злодеи,  всех  приполонили,  всех

  разорили,   ближние   царства   шаром   покатили"   100.   Богатыри

  располагаются в избушке и поочередно должны сторожить мост,  стоять

  "на варте". Царевич и Кухарчич, убоявшись Змея, прячутся в  стогах,

  а вернувшись из караула, ложно сообщают, что ночью все было тихо  и

  Змей не приходил.

      Бой со Змеем каждый  раз  принимает  Иван  Сучич;  он  отрубает

  головы трехголовому и шестиголовому змеям.

      В тех сказках,  где  действие  происходит  на  мосту,  Змей  --

  всегда всадник. Когда он едет, "земля дрожит, мост дребезжит,  вода

  ходуном ходит"; "земля стонет, лес вянет, с дуба листья валются  --

  ужас шибко едет!" 101

 

      99 Новиков Н. В. Образы..., с. 184 -- 185.

      100 Новиков Н. В. Образы..., с. 185.

      101 Новиков Н. В. Образы..., с. 184.

 

      В слазках этого типа конный Змей  и  его  передвижение  описаны

  так, как обычно описывается движение больших масс степной  конницы.

  Вспомним "Слово о полку Игореве", где о скачущих  половецких  ордах

  говорится: "земля тутнет, реки мутно  текуть,  пороси  [пыль]  поля

  прикрывают...".

      Главный герой сказки тоже конный воин, и бой со Змеем  у  моста

  происходит как поединок всадников.

      С первыми  двумя  Змеями  Иван  Сучич  расправляется  легко,  и

  сказочники не фиксируют внимание на этих, так сказать,  авангардных

  боях. Очень подробно, со всякими деталями  (перебранка,  "выдувание

  тока", этапы схватки) описывается бой с третьим, самым многоголовым

  Змеем. Богатырь действует палицей, реже мечом; иногда ему  помогает

  его чудесный конь, бьющий Змея копытами и кусающий его. Двое других

  богатырей держатся трусливо и стараются уклониться от  боя.  Победа

  над   Змеем   завершает   определенную   часть   сказки,    которая

  первоначально, возможно, этим и кончалась.

      Датировка этого звена  сказочных  сюжетов,  связанных  с  тремя

  богатырями и с битвой у реки на мосту, так же как  и  в  сказках  о

  Световнке,  затруднена  двухтысячелетним  диапазоном  существования

  подобной ситуации. Первичные эпические песни о богатырях, стерегущих

  родную землю на пограничье и бьющихся с конными  полчищами  врагов,

  могут быть связаны как с первыми крепостями по Тясмину,  возникшими

  в чернолесское время для отражения киммерийцев, так и с  крепостями

  по Суде и Стугне, построенными Владимиром  Святым  для  обороны  от

  печенегов. И там и здесь задачей богатырских застав было уничтожение

  противника на границе, недопущение его в глубь страны.

      Датирующие  признаки  содержатся  в  продолжении  этих  сказок,

  говорящем о том, что произошло после змееборства.

      Победив главного, наиболее многоголового Змея и  наказав  своих

  спутников за трусость, Иван Сучич сбрасывает труп Змея  в  реку  (в

  море) или сжигает его. После этого богатыри или возвращаются  домой

  -- "едуть к батьку", или продолжают путь за границу защищаемой  ими

  земли -- в змеиную  степь.  Здесь  начинается  новый  ряд  событий,

  представляющих для нас большой интерес: мы их рассмотрим в следующем

  разделе, посвященном борьбе со "змеихами".

      Последний  вопрос,  связанный  с  этим  комплексом  богатырских

  змееборческих сказок, -- это имена главного героя, побеждающего Змея

  и Змеиху-мать или Бабу-Ягу. Он всегда происходит от животного, он --

  звереныш, как и значительно более архаичный Медведко, Медвежье Ушко,

  но только звереныш домашний, рождающийся или от собаки (Сучич, Иван

  Сученко,  Сучье  рождение,  Собаченё  и  т.  п.),  или  от   коровы

  (Буря-богатырь  Иван-Коровий-Сын,  Иван  Быкович),  или  от  лошади

  (Кобылин сын, Иван-Кобылин-Сын).  Преобладает  богатырь,  рожденный

  собакой.

      Возможно, что в выборе звериного имени  играли  роль  пережитки

  тотемических представлений, но, кроме этого, мы ощущаем и некоторую

  социальную градацию: в троице богатырей  состоят  сын  царицы,  сын

  поварихи  и  сын  собаки.  Побеждает  во  всех  состязаниях  Сучич,

  верховодит царевичем и поваренышем  всегда  тот  же  Сучич,  он  же

  совершает и  главное  героическое  дело  --  побеждает  Змея  и  не

  позволяет ему пройти на Русь.

      В  предпочтении  Сучича  царевичу  сказывается  более   широкая

  народная среда зарождения этого слоя  богатырского  эпоса.  Кое-что

  принесло сюда позднейшее время с его социальными противоречиями, но

  относить всю схему появления богатырей столь разного  происхождения

  за счет идеологии феодальной  эпохи  нельзя.  Слишком  устойчива  и

  слишком широко распространена она (от Карпат  до  Белого  моря);  в

  таких масштабах  крестьянство  восточнославянских  земель  не  жило

  единой культурной жизнью в феодальную  эпоху.  Да  и  героем  тогда

  должен был бы быть сын поварихи, простой служанки, а не  Сучич,  по

  своей архаичности близкий к Медведке.

      Очень  важно  наблюдение  Н.  В.  Новикова  над  географическим

  распространением разных вариантов звериного имени главного богатыря:

  "Герои с такими именами (Иван-Кобылин-Сын,  Иван-Коровий-Сын,  Иван

  Быкович) встречаются преимущественно в  русских  и  очень  редко  в

  украинских и белорусских сказках. Локализация же  сказок  с  именем

  Ивана Быковича идет еще дальше:  они,  по  всей  видимости,  бытуют

  только в пределах северных областей России" 102.

      В Белоруссии и в  Северной  Украине  господствует  имя  Сучича,

  Сученко (хотя доходит оно и до Севера). С  некоторой  натяжкой  для

  объяснения  собачьего   имени   богатыря   может   быть   привлечен

 

  упоминавшийся выше геродотовский рассказ о неврах, которые "ежегодно

  на несколько дней обращаются  в  волка,  а  затем  снова  принимают

  человеческий облик"103.

 

      102 Новиков Н. В. Образы..., с. 65.

      103 Геродот. История. М., 1972, IV -- 105, с. 213.

 

      Скрупулезная точность Геродота подтверждается  значительным  по

  широте  и  хронологической   глубине   славянским   этнографическим

  материалом. Время зимнего солнцестояния  определяется  как  "волчьи

  праздники" (коляда, зимние святки); в это время  рядятся  в  волчьи

  шкуры, ходят колядовать с чучелом волка. В Польше волчьи  карнавалы

  проводились не только в зимнее, но и  в  летнее  солнцестояние,  на

  Ивана Купалу. Вот это и есть геродотовские "несколько дней",  после

  которых "оборотни"-ряженые вновь становятся людьми.

      С волками связаны поверья о том, что мифический  небесный  волк

  заглатывает   солнце   (затмение).   Особенно   интересны    широко

  распространенные легенды о волкодлаках  (вовкулаках,  вурдалаках  и

  др.) -- людях с волчьей шерстью или одетых в волчью  шкуру.  Помимо

  славянского (а  также  греческого  и  румынского)  этнографического

  материала, о волкодлаках говорит и старинная Кормчая:

      "Облакыгонештеи  от  селян  влъкодлаци  нарицаються:  егда  убо

  погыбнеть луна или слънце -- глаголють: влъкодлаци луну изъедоша или

  слънце. Си же вься басни и лъжа суть" 104.

 

      104 Афанасьев А. Н.  Поэтические  воззрения  славян...  1865 --

  1869. М., т. 1, с. 736 -- 765; Кулишиh Ш., Петровиh П. Ж., Пантелиh

  Н. Српска митолошки речник. Београд, 1970, с. 81 -- 84.

 

      Ежегодные  волчьи   праздники   были   связаны   с   ежегодными

  солнечными  фазами  (особенно  зимними),   а   солнечные   затмения

  расценивались    как    зловредные    действия     колдунов-волхвов

  ("облакопрогонителей"),   названных   волкодлаками.   Геродотовский

  рассказ о неврах полностью подтвержден славянской этнографией.

      Право на  привлечение  этого  рассказа  к  вопросу  о  собачьем

  имени  богатыря  дает,  во-первых,  географическое  распространение

  сказок о богатыре, носящем собачье имя: геродотовские невры жили  в

  Северной  Украине  и  в  Юго-Восточной   Белоруссии   (милоградская

  археологическая культура) 105, т. е.  именно  в  области  сплошного

  распространения сказок о Сучиче. К фольклорным  материалам  следует

  добавить археологические данные,  близкие  к  эпохе  Геродота.  Это

  ритуальные погребения собак у  алтарей  под  зольниками,  указанные

  выше, и культ собак у западных прасла-вян, отмеченный  В.  Гензелем

  106. Во-вторых, нам следует учесть, что и собака и волк в некоторых

  русских диалектах называются одинаково --  "хорт".  Для  собак  это

  слово обычно обозначает охотничьего пса, борзую 107, а  в  значении

  волка оно встречено в Брянской обл., в заговорах, т.  е.  в  весьма

  архаичном материале.  Слова  "волку  с  волченятами"  заменяются  в

  вариантах: "хорту с хортенятами" l08. На Украине и в  Литве  волков

  называют или "хортами святого Юра", или "Юровыми собаками" 109.

      При наличии общего  слова,  обозначающего  и  волка  и  собаку,

  можно допустить,  что  ряд  положительных,  вероятно,  тотемических

  волчьих черт впоследствии закрепился за  собакой.  Впрочем,  сказки

  знают  и   положительного   волка,   волка-помощника,   выручающего

  Ивана-Царевича.

      Знаем мы  и  случаи,  когда  один  из  богатырей-помощников  --

  Вертодуб в других вариантах (украинских) заменялся волком  и  своим

  хвостом вырывал дубы 110.

 

      105 Мельниковская О.  Н.  Племена  юго-восточной  Белоруссии  в

  железном веке. М., 1967.

      106 Hensel W. Polska Starozytna. Warsza\va, 1973, с. 247.

      107 Даль В. И. Толковый словарь..., т. IV, с. 562.

      108 Записано мною в с. Вщиже Жуковского  района  Брянской  обл.

  в 1949 г.

      109 Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян..., т.  1,  с.

  763.

      110 Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян..., т.  1,  с.

  765.

 

      Однако при всей возможности видеть в Иване Сучиче  нечто  вроде

  славянского Ромула, воспитанного волчицей, ясных доводов  в  пользу

  этого нет, и высказанная догадка остается без обоснования.

      В устойчивой схеме имен трех богатырей,  происшедших  от  рыбы,

  съеденной царицей, служанкой и собакой (коровой, лошадью), есть два

  очень интересных отклонения. В некоторых сказках вместо Ивана Сучича

  появляется Таратурок-Собачий-Сын; это имя, искаженное  сказочниками

  разных мест, все же сохранило свою  общую  основу,  не  поддающуюся

  этимологическому разбору, но допускающую исторические сближения.

      Второе  отклонение  представляет  очень  значительный  интерес.

  Место Сучича в ряде сказок занимает герой с  именем  Иван  Попялов,

  Запечный Искр, Искорка Парубок, Матюша Пепельной 111.  Я  объединяю

  эти имена в силу того, что все они  отражают  идею  огня  домашнего

  очага. В славянском быту  искры  огня  обязательно  сохранялись  до

  следующего дня в пепле ("попеле" -- отсюда Попялов) на  запечке,  в

  углу печи. Хозяйка дома, протопив печь и изготовив  еду,  загребала

  остатки жара в угол и засыпала их золой; утром, разгребая пепел, она

  находила  тлевшие  искры  и  "вздувала",  "вздымала"  огонь.  Таким

  образом, имя богатыря было связано с новым  огнем,  с  огнем  среди

  утренней тьмы.

      Эта светоносная роль Ивана Попялова хорошо отражена  в  сказке,

  записанной в Брянской обл.:

      "В том царстве, где жил Иван, не было  дня,  а  все  ночь.  Это

  зробил Змей..." Когда "убили  того  Змея,  взяли  змееву  голову  и

  пришовши к его [Ивана Попялова] хате, они разломили голову -- и став

  белый свет по всему царству" 112.

 

      111 Новиков Н. В. Образы..., с. 61, 69, 163, 164.

      112 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян...,  т.  1,  с.

  264 -- 265. Сказка №135.

 

      Богатырь Искорка, Запечный Искр -- источник и  причина  огня  и

  света. На языке средневековых  русских  людей  его  нужно  было  бы

  назвать Сварожичем, огнем, внуком небесного Сварога, и, может быть,

  сыном Солнца-Дажьбога, который приходится сыном Сварогу.

      По своему смысловому значению имя этого  богатыря  ближе  всего

  к Светозару, Ивану Зорькину и, возможно,  первоначально  входило  в

  богатырские сказания "О трех царствах", но в дальнейшем вплелось  в

  комплекс мотивов, объединенных вокруг Сучича и Змея со Змеихой.

 

                                   *

 

      БАБА-ЯГА-ВСАДНИЦА.  ЖЕНЩИНЫ-ЗМЕИХИ.  Совершенно  исключительный

  исторический интерес представляют сказки, в которых врагами русского

  богатыря являются не Змеи, а змеихи, жены и сестры убитых змеев, или

  Баба-Яга, ездящая верхом на коне во  главе  своего  воинства.  Есть

  некоторые различия в облике женоподобных врагов богатыря  в  группе

  сказок "О трех царствах" и в группе  "Бой  со  Змеем  на  калиновом

  мосту".

      Рассмотрим первую группу ("О  трех  царствах").  В  отличие  от

  Змея, который выступает единолично, без сопровождающего его войска,

  являясь   благодаря   своей   многоголовости   как   бы    символом

  множественности  нападающих,  Баба-Яга   располагает   "ратью-силой

  несметной". Ее многочисленное войско "как бы оболок катится по краю

  неба".  Богатыри  побеждают  войско  Яги,  и  она  проваливается  в

  подземелье, куда за ней следует и герой сказки.

      В  подземелье  кузнецы,  швеи  и  ткачихи  готовят  войско  для

  Бабы-Яги. Богатырь  убивает  всех  изготовителей  ягиных  воинов  и

  побеждает  саму  Бабу-Ягу.  которая  иногда  обороняется  кузнечным

  молотом 113.

      В своем подземном царстве Баба-Яга  обладает  стадами  скота  и

  враждует с каким-то старым  богатырем,  которого  она  ослепила  за

  потраву ее полей.

      Слепой богатырь по имени Тарх  Тарахович  живет  во  дворце  на

  высокой Сиянской горе 114. Совместно с Бабой-Ягой  действуют  и  ее

  дочери. Мужских враждебных персонажей сказки с участием Бабы-Яги не

  знают. Сама Яга ездит верхом на коне.

 

      113 Новиков Н. В. Образы..., с. 159 -- 161.

      114 Новиков Н. В. Образы..., с. 161.

 

      Эти  описания  "подземного"  царства,  среди  которого  нередко

  возвышаются   горы,   навеяны,   очевидно,   какими-то   областями,

  расположенными  за  горами,  с  которых  нужно  спуститься  (как  в

  подземелье) вниз, в долину. Долины  эти  населены  воинственными  и

  многочисленными женщинами-всадницами, образ которых нередко замещает

  традиционный образ Змея.

      Несколько по-иному выглядят женщины-враги  в  сказках  "Бой  па

  калиновом мосту". В осиротевшей после  гибели  Змея  змеиной  земле

  змеиная  мать  и  змеиные  жены  и  сестры  замышляют  расправу   с

  богатырями-победителями.  Жены-змеихи  превращаются   в   различные

  привлекательные предметы: в яблоневый сад с "духовитыми"  яблоками,

  в колодец с ключевой водой, в кровать с пуховой периной и "одеялком

  соболиным". Пользование всеми этими благами для усталых  от  похода

  богатырей должно кончиться их погибелью, но сказка избавляет их  от

  соблазнов для того, чтобы устрашить главной  опасностью  --  местью

  Змеихи-матери. Змеиха-мать  обрисована  космическими  чертами:  она

  обращается то в тучу, то в гору с пещерой, то в бесконечную стену и

  поджидает богатырей. Иногда, "раззявив рот так, що одна губа по-пид

  облаками, а друга по земли волочется", она проглатывает богатырей с

  их конями. Иван Сучич освобождается от Змеихи и часто ищет защиты у

  ковалей Кузьм л и Демьяна 115.

 

      115 Новиков Н. В. Образы..., с. 64.

 

      В  ряде  сказок,   где   происходит   бой   на   мосту,   место

  Змеихи-матери занимает Баба-Яга, уже  известная  нам  по  вариантам

  сказок "о трех царствах". Баба-Яга гонится  за  богатырем,  но  ему

  удается задержать ее, бросая ей в огромную пасть то пять пудов соли,

  то стог сена, то поленницу дров.

      Иногда против Яги выступают быки и кони, пасущиеся в поле.

      Во всех  сказках,  где  существует  мотив  преследования  героя

  Бабой-Ягой. убежищем героя является  кузница.  Спаситель-кузнец  не

  всегда носит традиционное имя Кузьмодемьяна, но  весь  ход  событий

  одинаков с  легендами  о  Кузьме  и  Демьяне  (или  Кузьмодемьяне):

  Баба-Яга в погоне :за героем прилетает к железной  кузнице  (иногда

  огороженной тыном) и должна пролизать дверь. Кузнец хватает  ее  за

  язык клещами и бьет молотом. Различна  судьба  побежденного  врага.

  Если Змея обязательно впрягали в плуг, то Бабу-Ягу  кузнецы  обычно

  перековывают на кобылу,  но  иногда  тоже  впрягают  и  пропахивают

  борозду "аж на сажень у вышли" 116. Яга-кобылица не удерживается  у

  своего хозяина и скоро гибнет.

      Связь Бабы-Яги с  конями  прослеживается  в  ряде  сказок,  где

  герою необходимо найти себе волшебного  коня.  Живет  эта  Яга  "за

  тридевять земель в  тридесятом  царстве",  "за  степной  [огненной]

  рекой". Дворец ее огорожен тыном, на  котором  торчат  человеческие

  головы 117.

 

      116 Новиков Н. Б. Образы..., с. 164 -- 165.

      117 Новиков Н. В. Образы..., с. 166.

 

      Своих дочерей, числом до 12, она превращает в кобыл,  а  героя,

  ищущего коня, заставляет в порядке  испытания  пасти  этот  табунок

  Ягишен-кобылиц.  Искомым  волшебным  конем  для  богатыря  является

  невзрачный конек, сын Бабы-Яги. Герой иногда крадет коня и спасается

  бегством, а Яга преследует его только до пограничной реки,  перейти

  которую она не может.

      Конная Баба-Яга, или Яга-кобылица, мать  оборотней-кобылиц,  --

  это, конечно, не та традиционная русская Баба-Яга, которая живет  в

  избушке на курьих ножках в дремучем непроходимом лесу. Эта живет за

  степной рекой среди шелковых трав, у криничной воды возле моря, что

  неизбежно наводит на мысль об амазонках, живших у Меотиды.

 

                                   *

 

      ДЕВИЧЬЕ ЦАРСТВО. Непосредственно к этой  теме  степных  всадниц

  примыкают сказки "Девичье царство" и сказки о Царь-Девице 118.

      Девичье царство находится  далеко,  "за  тридевять  земель,  за

  тридевять морей", за "огненным морем"; его называют "Подсолнечным".

  Ясно, что речь идет  о  южных  приморских  областях.  Есть  в  этом

  полуденном царстве и город, окруженный каменной стеной или железным

  тыном; высота стены 12 саженей. Подступы к городу  охраняют  Ягишны

  или сестра Царь Девицы.

      Ивана-Царевича,   пытающегося   проникнуть    к    Царь-Девице,

  предупреждают: "Много туда ехало разных богатырей, а ни один оттуда

  не вернулся. Все-то головушки ихни на  тычинушках,  а  только  одна

  тычинка стоит порозна -- не твоей ли головушки быть?" 119.

      У Царь-Девицы иногда оказывается  целое  войско  девиц,  удалых

  полениц, с которыми она тешится в зеленых лугах.

      Ездит Царь-Девица  верхом  на  богатырском  коне,  под  которым

  гнутся мосты, а в его "ископыти" увязают обычные кони.  Царь-Девица

  (Белая  Лебедь,  Настасья-Прекрасна,   Девица-Красавица)   является

  обладательницей живой и мертвой воды, молодильных яблок, "кувшина о

  двенадцати рыльцах". За этими чудесами и посылает старый царь своих

  сыновей в "Девичье царство". Поездка эта мирная, не носит характера

  военного  похода.  Герой  (обычно   Иван-Царевич)   добирается   до

  Царь-Девицы, и, застав ее спящей в шатре, овладевает ею.

      Богатырша рождает сыновей и заставляет Ивана жениться  на  ней,

  угрожая его отцу: "Я все царство побью, попленю, головнёй покачу".

      Сказочное  "Девичье  царство",  очевидно,   отразило   реальное

  пребывание на юге тех или иных "женоуправляемых" кочевников,  будут

  ли это сарматы или давние киммерийцы,  с  которыми  тоже  связывали

  легенды об амазонках.

      Крепости  с  высокими  каменными  стенами  также  указывают  на

  южные причерноморские земли, где были  десятки  хорошо  укрепленных

  греческих  городов,  завоеванных  в  конце  их  исторического  пути

  кочевниками-сарматами.

      О  человеческих  головах   на   "тычинах"   сообщает   Геродот,

  описывая быт тавров Крымского полуострова:

      "У тавров существуют такие обычаи: они приносят в  жертву  Деве

  потерпевших крушение мореходов... тело жертвы сбрасывают с утеса  в

  море... голову же прибивают к столбу...

      ...С  захваченными  в  плен  врагами   тавры   поступают   так:

  отрубленные головы пленников относят в дом, а затем, воткнув их  на

  длинный шест, выставляют высоко над домом" 120.

      Спустя почти тысячу лет после Геродота Аммиан  Марцеллин  писал

  об этом же (может быть, по Геродоту), но уже в прошедшем времени:

      "Умилостивляя  богов   человеческими   жертвами   и   закалывая

  пришельцев в жертву Диане, которая у них называется Орсилохой,  они

  укрепляли на стенах капища головы зарезанных..." 121.

      Такая  деталь,  как  "головушки  на  тычинках",   не   является

  доказательной, но и без этого  сопоставления  ясно,  что  сказки  о

  Яге-всаднице и о девицах-поленицах в Подсолнечном приморском царстве

  связаны с южными народами, последней волной  которых  до  появления

  тюрок были "женоуправляемые" сарматы. Однако следует  сказать,  что

  греческие авторы в своих  сказаниях  об  амазонках  нередко  путали

  амазонок с киммерийцами. "Вполне вероятно, -- пишет Б. Н. Граков, --

  что в легендах об амазонках отразились  древнейшие  походы  племен,

  обитавших у  Меотиды,  в  Европу  и  Малую  Азию,  и  в  том  числе

  киммерийцев" 122.

 

      118 Новиков Н. В. Образы..., с. 70 -- 75.

      119 Новиков Н. В. Образы..., с. 72.

      120 Геродот. История, IV -- 103, с. 213.

      121 Вестник древней истории, 1949, № 3, с. 288.

      122 Граков Б. Н. Ранний железный век, с. 103.

 

 

                                   *

 

      Краткий обзор восточнославянских волшебных  богатырских  сказок

  сразу вводит нас в определенную историческую обстановку. Прежде чем

  располагать сказочные сюжеты в том или ином хронологическом порядке

  и искать им историческое объяснение, нам нужно уяснить  себе  общее

  впечатление от всего сказочного комплекса и определить, что  в  них

  отразилось и что не отразилось.

      Поскольку  основное  содержание  рассмотренных  сказок  --  это

  борьба  славян  (символизированных  одним  или  тремя  героями)  со

  степными кочевниками (символ -- Змей,  змеихи),  то  нам  предстоит

  определить, какой именно период их трехтысячелетнего противостояния

  степнякам отражен  (или  в  большей  степени  отражен)  в  русских,

  украинских и белорусских богатырских сказках.

      Прежде всего необходимо  сличение  всего  сказочного  комплекса

  с русским богатырским былинным эпосом X -- XIV  вв.  Сличение  дает

  отрицательный результат: в сказках нет тех исторических лиц, которые

  отражены  в   былинах   (Владимир,   Добрыня,   Олег   Святославич,

  Апракса-королевична, Шарукан, Отрак, Кончак, Роман Мстиславич и др.)

  123.

 

      123 Рыбаков Б. А. Древняя Русь. М., 1963.

 

      В  сказках  нет  былинной  географии,  нет  Поля   Половецкого,

  "несметной силушки" татарской, нет самого стольного Киева.

      Самым главным  отличием  является  почти  полное  отсутствие  в

  былинах   женщин-врагов.   Несколько   сюжетов,    где    выступает

  дева-поленица,   всегда   казались    исследователям    архаичными,

  привнесенными из другого, более древнего добылинного жанра.

      Наличие  женского  воинства  является   главной   отличительной

  чертой  богатырских  сказок  от  богатырских  былин.   Противниками

  былинных богатырей были воины-тюрки  --  печенеги,  половцы  (потом

  наслоилось имя татар), народы вполне патриархальные, у  которых  не

  было, как правило, женщин-воительниц.

      А  в  сказках  нас  прежде  всего   поражает   обилие   женских

  воинственных персонажей: Баба-Яга верхом на коне во  главе  полчищ,

  застилающих горизонт "как облак", Ягишины-кобылицы,  змеиная  мать,

  змеиные сестры и постоянные упоминания  о  скоте,  о  пастбищах,  о

  табунах превосходных коней. Все это  находится  у  каких-то  гор  с

  ущельями и пропастями, близ моря или за морями.

      Это,  очевидно,  иной,  дотюркский   степной   мир   "амазонок"

  киммерий-ско-сарматского происхождения.

      Амазонки упоминаются в  связи  с  ранними  эпизодами  греческой

  мифологизированной  истории:  троянская  война,  поход  аргонавтов,

  вторжение амазонок на Балканский полуостров, и  в  них  справедливо

  видят киммерийцев, которые могли быть такими же "женоуправляемыми",

  как  и  сарматы,  к  которым  прочно   прикрепился   этот   эпитет.

  Географически  амазонки  приурочивались  к  побережью  Меотиды   --

  Азовского моря.

      Хронологический диапазон действий  киммерийцев  и  сарматов  --

  целое тысячелетие (I тысячелетие до н. э.) с интервалом в VII -- III

  вв., когда соседями праславян были скифы. Уловить в сказках что-либо

  специфически скифское (не киммерийское и не сарматское) трудно.

      Плохо  помогает  нам  здесь  и  история:  мы  не  знаем  точно,

  входила ли земледельческая страна сколотов в Большую Скифию, которая

  охватывала  бы  в  политическом  единстве  все  разнородные   части

  условного  скифского  пространства.  Вероятно,  временами   входила

  (например, во время вторжения Дария в 512 г.), но обращает на  себя

  внимание,  что  на  южной  границе  сколотской   земли   в   момент

  соприкосновения со скифами возникает  ряд  новых  (по  сравнению  с

  черполесскими) укреплений: пахари оборонялись от появившихся  новых

  кочевников -- скифов, во всяком случае, от первых скифских наездов.

      И в одной группе сказок  бой  со  Змеем  всегда  происходит  на

  рубеже, на пограничье. Богатыри не пускают Змея в глубь Руси.

      Итак,  при  взгляде  на  богатырские  сказки,  так  сказать,  с

  птичьего полета  намечаются  три  периода  "богатырской  ситуации":

  киммерийский, скифский и сарматский. Разберем их по отдельности.

      В  древнейший  период  следует  отнести  сказки  о  Котигорохе,

  легенды о Кузьмодемьяне и сказки "О трех царствах".

      Покати-Горох -- пахарь, рожденный в большой семье;  ему  и  его

  братьям приходится пахать на себе, без коня  или  волов  (архаизм):

  "сами  запряглись  и  поехали  орать".  Действует  богатырь   после

  успешного нападения Змея, пленившего братьев и сестер богатыря. Его

  оружие выковано из разной железной мелочи,  чуть  ли  не  из  фибул

  ("шпулек"). Он пешим бьется с конным врагом. Сквозь сказку проходит

  противопоставление медных вещей железным. Все архаичное --  медное,

  все новое -- железное. И у Змея,  владельца  конных  табунов,  есть

  большие запасы железа. Напоминаю: "Киммерийцы сыграли главную  роль

  в распространении железа не только в  Восточной,  но  отчасти  и  в

  Центральной Европе" 124.

 

      124 Тереножкин А. И. Киммерийцы, с. 20.

 

      Богатырь-Горох похож на племенного  вождя:  испытания,  которым

  он  подвергается,  засвидетельствованы  для  народов  Европы;   он,

  например, должен объездить коня, перепрыгнуть через 12 коней. Таким

  испытаниям подвергались раннесредневековые конунги.

      Время Царя-Гороха -- это, очевидно, время  первых  киммерийских

  наездов, когда не укрепленные еще поселения чернолесских племен были

  сожжены первыми нападениями степняков около X в. до н. э.

      Любопытна  география  распространения  сказок  с  этим  героем,

  носящим не очень богатырское имя: они преимущественно встречены  на

  Украине, но в XII в. н. э., судя по хронике Галла Анонима,  легенда

  о Котышке легла в основу генеалогии польских Пястов.

      Близко по времени,  но  чуть  позже  мы  должны  расположить  в

  нашем хронологическом перечне миф о Свароге-кузнеце, о  Свароге  --

  покровителе  брака.  Вполне  вероятно,  что  сложился  этот  миф  о

  культурном герое и вместе с тем о боге неба значительно  раньше,  в

  энеолите, в связи с первой ковкой меди и первыми пахотными орудиями.

  Вспомним, что в легендах о Кузьме и Демьяне эти божественные кузнецы

  не только выковывают сорокапудовый плуг, но и учат людей земледелию:

  они "були пaxapi адамовськi", "першi на землi були орачi"; "вони  i

  видумали перше рало" (Петров, с. 231).

      Очевидно, в героическое  чернолесское  время,  когда  появились

  "кузнецы железу", в  богатырские  сказания  о  первых  победах  над

  киммерийцами  и  о  постройке  первых  мощных  городищ  вплелись  и

  реминисценции тысячелетней  давности  о  первых  пахарях  и  первом

  знакомстве с металлом. Посредниками между трипольцами и праславянами

  могли быть жители отдельных земледельческих поселков, не  принявшие

  участия в общем продвижении на восток и оставшиеся на месте,  между

  Днестром и Днепром. Археологически такие исключения неуловимы.

      Сказка "О трех царствах" сразу приводит нам  на  память  запись

  Геродота о царе Таргитае, у которого тоже было три сына.  Именно  в

  этом комплексе сказок встречается имя,  которое  можно  сближать  с

  Таргитаем. Носитель его -- старый богатырь, давний  враг  Бабы-Яги,

  война с которой велась из-за стад и потравы полей. Он был  побежден

  Ягой и ослеплен, но потом жил во дворце на Сиянской горе и  помогал

  советами богатырю. Имя старого  богатыря  --  Тарх  Тарахович  125.

  Временная  отдаленность  молодого  богатыря  от  Тарха   Тараховича

  подчеркнута как возрастом старика, так  и  превращением  времени  в

  пространство: старый богатырь находится где-то в подземном царстве,

  и туда нужно лететь, падая сквозь землю 12 дней и 12 ночей.

 

      125 Новиков Н. В. Образы..., с. 161.

 

      В других сказочных комплексах имени  Тарха  Тараховича  нет.  В

  сказках "О трех царствах", он, правда, не отец троих сыновей, но он

  -- царь, живущий во дворце, и союзник богатыря.

      Как я уже писал, образ Таргитая-Таргелия-Траетаоны  должен  был

  возникнуть  задолго  до  праславянского-киммерийского   времени   и

  впоследствии мог оторваться от своей первичной мифической основы. Во

  времена Геродота еще четко представляли,  что  Таргитай  --  первый

  человек, родоначальник сколотских "царей",  но  в  дальнейшем  этот

  древний  мифический  образ,  с  которым  не  было  связано  никаких

  героических дел, отделился от активного богатырства и  уцелел  лишь

  как дополнительный персонаж -- старый богатырь Тарх Тарахович.

      Действия и судьба трех братьев  из  сказки  "О  трех  царствах"

  чрезвычайно схожи с тем, что написано о трех  сыновьях  Таргитая  и

  Траетаоны.  В  сказках  братья  различными  способами   состязаются

  (двигают камень, подбрасывают палицу и т. п.), и  всегда  побеждает

  младший, становящийся после  состязания  главным  богатырем.  Здесь

  полное совпадение с Геродотом.

      В сказках говорится о трех царствах  --  медном,  серебряном  и

  золотом; золотое, наилучшее царство достается всегда младшему брату.

  В  геродотовской  записи  каждый  из  трех  братьев  владеет  своим

  царством,  но  священное  золото,  добытое  младшим   из   братьев,

  Колаксаем, хранится только в одном, "обширнейшем", надо полагать, в

  колаксаевом золотом царстве.

      Но   этим   сходство   сказок   с    древними    записями    не

  ограничивается. Иранский  миф  о  двойнике  Таргитая  --  Траетаоне

  (Феридуне) знает вражду братьев: после раздела  отцовского  царства

  старшие братья, недовольные решением отца,  убивают  младшего,  что

  отразилось в "Шах-намэ" 126.

 

      126 Шах-намэ. М., 1957, строки 3309 -- 3402.

 

      В сказках мотив вражды  между  братьями  прослеживается  еще  в

  комплексе Покати-Гороха, но особенно ярко и образно  он  показан  в

  сказке "О трех царствах". Когда братья под  водительством  младшего

  побеждают Змея или Ягу, освобождают  трех  царевен  и  начинают  по

  веревке выбираться из глубин  подземного  царства,  старшие  братья

  решают покончить  с  удачливым  младшим.  Сами  они,  находясь  уже

  наверху, на земле, обрезают веревку, по которой взбирается младший.

  Чудесные силы спасают героя, и он царствует в своем золотом царстве.

      Сходство   сколото-иранских   древних   записей   со   сказками

  несомненно, и, возможно,  оно  тоже  восходит  к  более  отдаленным

  временам, о чем и  было  дано  знать  Геродоту,  когда  информаторы

  сказали, что действие мифа происходило около тысячи лет тому назад.

      В  ряде  вариантов  сказки   "О   трех   царствах"   сохранился

  необычайно архаичный мотив первобытности каменного  века:  богатырь

  Светозар рождается в лесу, одевается в звериные шкуры, живет охотой,

  стреляя зверей из самодельного лука.

      К далекой архаике ведут  нас  и  титаны,  помогавшие  богатырю:

  Дубыня (Дубодер, Вертодуб), Горыня (Верни-Гора, Вертогор)  и  Усыня

  (Верни-Вода.  Запри-Вода).  Они  чаще  всего  встречаются  в   этом

  комплексе, хотя присоединяются и к другим сказкам.

      К  Геродоту  ведет  и  еще  один  мотив  в  сказках   "О   трех

  царствах":  мать  трех  богатырей  становится  беременной  или   от

  съеденной горошины (это  сближает  с  циклом  Гороха),  или  же  от

  чудесной золотой рыбки. Матерью Таргитая, как мы помним, была  дочь

  речного потока Борисфена. Следовательно, волшебная рыба вполне могла

  символизировать борисфениду, мать родоначальника. Волшебная рыба как

  причина  беременности  станет  обязательным  условием  в  следующем

  комплексе сказок, где трое "братьев" (по рыбе) рождаются  у  разных

  матерей.

      Таким образом, рыба как первопричина  рождения  всех  богатырей

  (кроме  Гороха)  сказаний   киммерийско-сарматской   эпохи   прочно

  привязывает эти сказания к дочери  речного  потока.  В  этой  связи

  нельзя не вспомнить огромную золотую рыбу (41 см) скифского  стиля,

  но греческого изготовления, занесенную какими-то судьбами на  самый

  западный край праславянского мира, в Виташково (бывш. Феттерсфельде)

  в западной Польше. Датируется рыба VI в. до н. э.  Это  могла  быть

  оковка парадного щита (такие щиты  вешались  в  языческих  храмах).

  Хвост рыбы оформлен в виде двух бараньих голов;  рядом  --  летящий

  сокол -- символ небесной стихии. На туловище  рыбы  вычеканены  два

  яруса изображений:  верхний  дает  обычные  сцены  терзания  оленей

  львами, а нижний изображает реку, полную рыбы. Впереди  рыб  плывет

  бородатый бог реки с рыбьим хвостом. В руке он держит небольшую рыбу

  (стерлядь?), как бы готовый бросить ее. Не Борисфен ли это?

      Представляют интерес имена главного  героя,  младшего  из  трех

  братьев, в сказках "О трех царствах".  Чаще  всего  они  связаны  с

  солнцем, как это мы видим и из анализа имени геродотовского Колаксая

  (Солнце-Царь). Младший богатырь  рождается  на  заре,  при  восходе

  солнца, когда свет одолевает ночную тьму. С этим связаны его  имена

  в сказках:

 

             Световик, Сьвiтовик;      Иван Зорькин;

             Светозар, Светланя;       Зорявой Иван.

 

      Все эти имена "солнечны" и могут быть  поставлены  в  один  ряд

  с Колаксаем-Солнцем, имя которого  не  обязательно  производить  от

  персидского "Hvar-Xsaya" (Солнце-Царь), так как основная часть имени

  (кроме действительно иранского "ксай") может быть возведена, как уже

  говорилось, к славянскому "коло" -- "круг", "колесо", и "солънце".

      Отражением  в  сказках  мифологического   образа   Царя-Солнца,

  геродотовского   Колаксая,   можно    считать    сказочный    образ

  Ивана-Царевича в тех случаях, когда он  является  единственным  или

  младшим  сыном  царя.  Даже  внешность  его  иногда  обрисовывается

  космическими чертами: "На лобi -- мiсяць, А по краях -- зiрки" 127.

 

      127 Новиков Н. В. Образы..., с. 68 -- 69.

 

      Баба-Яга,  воюющая  верхом   на   коне   и   часто   замещающая

  традиционного Змея,  Ягишны,  превращающиеся  в  кобылиц,  кузнецы,

  находящиеся в  царстве  Яги  и  снаряжающие  ее  войско,  постоянно

  упоминаемые стада быков --  все  это,  как  выяснено  выше,  хорошо

  укладывается в рамки той эпохи, когда воинственных амазонок географы

  помещали в земле киммерийцев. Вполне возможно,  что  войны  русских

  богатырей со змеиными женщинами в "змеиной земле" отражают ситуацию

  VIII в. до н. э., когда киммерийцы-мужчины уходили в далекие походы

  на Ближний Восток (722 -- 611 гг. до н. э.).

      Историческая  основа  сказок  "О  трех   царствах"   сложилась,

  очевидно, за несколько столетий до Геродота как богатырский эпос  о

  борьбе с киммерийцами, но впитала в себя и  какие-то  более  ранние

  мифические сюжеты о культурном герое Таргитае.  Геродот  выбрал  из

  этих сказаний только  то,  что  интересовало  его,  --  сведения  о

  происхождении скифов. Он не поверил этим сказаниям, где  говорилось

  о браке Зевса с Борисфенидой ("я этому, конечно, не верю,  несмотря

  на их утверждения", -- IV -- 5), но,  следуя  своему  принципу:  "я

  обязан сообщать все, что мне передают, но верить всему не  обязан",

  он внес рассказ в свои записи, записав то, что касалось  генеалогии

  сколотских царей; недоверчивый историк опустил (или ему не сообщили)

  героический элемент о противостоянии киммерийцам.

      Второй период,  условно  названный  мною  скифским,  отражен  в

  группе сказок, носящих у фольклористов название "Бой  со  Змеем  на

  калиновом мосту".

      Здесь  мы  сразу  попадаем  в  иную  историческую   обстановку,

  действуют  здесь   другие   герои.   Изучение   примет   конкретной

  исторической жизни в  этом  комплексе  сказок  подтверждает  вывод,

  сделанный Н. В. Новиковым на  основании  чисто  фольклористического

  анализа, что эта группа сказок содержит больше признаков позднейшего

  времени, чем сказки "О трех царствах" 128. Если в сказках  "О  трех

  царствах" Змей или заменяющая его Баба-Яга сами активно нападают на

  землю богатырей, наносят ей урон, то здесь Змея не пускают на Русь;

  богатыри встречаются с ним на порубежье, на пограничной реке.

 

      128 Новиков Н. В. Образы..., с. 67.

 

      Сказания о божественном кузнеце  (кузнецах),  которые  возникли

  раньше  и,  по  всей  вероятности,  в  первый  период  существовали

  самостоятельно, завершаясь мифическим эпизодом постройки укреплений

  с помощью покоренного  Змея,  теперь  инкорпорируются  в  сказочный

  текст, но, как правило, без описания пропахивания на Змее рва "аж до

  моря". Очевидно, укрепления уже построены, границы богатырской земли

  определены и защищены богатырской стражей у моста через реку, где и

  происходит обязательный бой со Змеем. Во всей сказке ощущается новый

  строй жизни: существует царь, живущий  во  дворце;  герой  за  свою

  победу не получает не только золотого, но вообще никакого  царства.

  Да и герои здесь иные, более сложного состава. Они не  равноправные

  родные братья, из которых младший выделяется силой и смелостью, нет,

  они принадлежат к разным общественным горизонтам: один  из  них  --

  царевич (но не тот  золотой  солнечный  царевич,  который  упомянут

  выше), второй -- сын служанки, а  третий  --  сын  собаки,  имеющий

  вполне человеческий богатырский облик и становящийся главным героем

  этого сказочного комплекса.

      Сказочный замысел этого  комплекса  сложнее,  чем  предыдущего,

  -- там какая-то женщина рождает тройню; в этом нет ничего чудесного.

  Все внимание там устремлено на выдвижение младшего,  Светозара,  на

  первое  место.  Здесь  три  существа  женского  пола   одновременно

  беременеют от съеденной золотой рыбки. Роль главного героя, будущего

  победителя  Змея,  заранее  отдана  странному  ребенку,  рожденному

  собакой. Он, этот Сучич, становится равным тому солнечному Световику

  или  Светозару,  в  котором  мы  усматривали  сказочное   отражение

  Царя-Солнца.

      Во  всей   истории   славянства   мы   можем   указать   только

  один-единственный период, когда солнечное начало как-то соединялось

  с почтительным отношением к собакам, -- это скифское время, когда в

  земледельческой зоне разжигали огромные ритуальные костры (очевидно,

  в  весеннюю  и  летнюю  солнечные  фазы),  а  на  алтарь-жертвенник

  укладывали принесенную в жертву собаку или несколько собачьих голов.

      Напомню,  что  фольклористами  отмечено  распространение  имени

  Сучи-ча, Сученко преимущественно на Украине и Белоруссии. В  России

  этого  героя  звали  Быковичем,  Коровьим   или   Кобыльим   Сыном.

  Археологически  известные  зольники  (остатки  ритуальных  костров)

  встречены на Украине, в зоне бытования сказок о Сучиче. В этой связи

  представляет  особый  интерес  наличие  двух  групп  имен  главного

  героя-богатыря в этом комплексе сказок:

 

           "Зоологические"             "Огненно-пепельные"

 

         Иван Сучич, Сученко,           Запечный Искр,

         Иван Быкович, Коровий Сын,     Искорка-парубок,

         Ивая-Кобылин-Сын.              Иван Попялов

                                        (Матюша Пепельной).

 

      Странное сочетание жертвенного животного (собаки,  быка,  коня)

  с кругом названий, идущих от печи, костра  или  пепелища,  получает

  истолкование в свете археологических зольников, содержащих  останки

  священных  собак,  быть  может  являвшихся  прообразом  позднейшего

  Симаргла, крылатого небесного пса.

      Связь больших костров с культом солнца  сомнению  не  подлежит,

  по в данном случае сказочный герой не был олицетворением солнца; он

  был, пожалуй, Сварожичем, огнем, уподобленным солнцу.

      Любопытно,  что  в  обоих  рассматриваемых  комплексах   сказок

  народ стремился наделить своих героев будущим: Световик, он же Иван

  Зорькин,  родился  на  заре,  на  рассвете,  он   открывает   собой

  предстоящий день. Искорка-парубок -- искра, таящаяся в толще  пепла

  (отсюда Попялов, от  древнерусского  "попелъ"),  из  которой  может

  возгореться будущее пламя. Связь с солнцем  ощущается  в  том,  что

  герой, победив Змея, возвращает людям  солнечный  свет,  упрятанный

  Змеем.

      Строя   предположения   о   причинах   возведения    в    герои

  представителя самого нижнего социального горизонта,  можно  думать,

  что в это время (примерно VI -- IV вв.  до  н.  э.)  произошло  уже

  расслоение  мифо-эпического  творчества:   солнечный   победоносный

  царевич стал героем особого цикла, мало связанного  с  исторической

  (героической) конкретностью, а в более широких кругах сколотских (а

  может быть, и неврских?) племен начал складываться новый богатырский

  цикл, героем которого стал своего  рода  славянский  Ромул  --  сын

  священной собаки, жившей на царском дворе 129.

 

      129  В  две  группы  имен,  показанные  выше,  не  вошел  герой

  Таратурка или Таратурок. Соблазнительно поставить  его  в  связь  с

  Таргитаем, но данных для этого нет.

 

      В отличие от  первого  комплекса  сказок,  где  явно  ощущалось

  наличие  во  враждебном  лагере  воинственных   амазонок,   женские

  персонажи комплекса "Бой на калиновом мосту" менее активны. Богатыри

  встречаются со змеиной матерью и змеихами  --  женами  побежденного

  Змея  внутри  змеиной  страны,  куда  они  проникают  после   своей

  пограничной победы.

      Хронологическое приурочение этого комплекса не  так  ясно,  как

  предыдущего.  Змеихи-жены  --  это  не  амазонки,   самостоятельные

  воительницы  матриархата.  Это   --   просто   женское   население,

  оставленное в тылу и не принимавшее участия в нападении.

      И  способ  борьбы  с  богатырями,  добравшимися  до  сердцевины

  змеиной земли, здесь иной,  чем  у  киммерийских  амазонок:  змеихи

  превращаются в румяные яблочки, в ключевую воду, в перину пуховую с

  тем, чтобы привлечь победителей, соблазнить, а затем коварно убить.

      Баба-Яга в этих сказках (может быть, перешедшая сюда  из  более

  раннего эпоса) иногда достигает  космических  масштабов,  а  иногда

  оказывается кобылицей.

      Когда русский богатырь действует в змеиной  земле,  то  нередко

  его преследует Баба-Яга, летящая в ступе. Этот  странный  сказочный

  образ, быть  может,  следует  объяснять,  исходя  из  значительного

  сходства русской деревянной ступы со скифским или сарматским котлом

  на поддоне.

      Действуя в тылу разбитого  змеиного  войска,  русские  богатыри

  должны были иметь дело  с  кочевьями,  кибитками,  где  в  изобилии

  находились подобные  котлы,  существовавшие  на  протяжении  целого

  тысячелетия.  Змеихи-матери,  змеихи-жены  и   змеихи-сестры   были

  окружены этими  типичнейшими  скифо-сарматскими  предметами,  и  их

  передвижение по степи можно было в сказочной передаче изобразить как

  полет в ступе.

      Третьим  сказочным  комплексом  являются  сказки  о   "Девичьем

  царстве", или "Подсолнечном  царстве".  По  всей  вероятности,  они

  отражают соседство древних славян с "женоуправляемыми" сарматами.

      Девичье   царство   находится    на    юге,    в    приморской,

  "подсолнечной" стороне. Девы-воительницы  ездят  верхом  на  конях,

  стерегут свое царство. Есть в этом царстве и каменные  города.  Вся

  обстановка указывает на причерноморскую географию.

      Тацит в I в. н. э. пишет о том,  что  венеды  "из-за  смешанных

  браков... приобретают черты сарматов". И  действительно,  сказки  о

  "Девичьем царстве" отразили не столько героические схватки с могучим

  врагом, сколько приятные встречи богатырей со степными красавицами.

      Эти, наиболее  поздние,  части  праславянского  эпоса  вошли  в

  какой-то мере и в былинный средневековый эпос.

      Обширный сказочный фонд, удачно приведенный  в  систему  Н.  В.

  Новиковым, позволяет наметить следующие этапы его развития.

      1.   Киммерийский   этап.   Борьба   с   наездами,    постройка

  укреплений, овладение железом. Создание первого богатырского  эпоса

  с привлечением более древних мифических сказаний XI -- IX вв. до н.

  э.

      2. Войны с киммерийцами в "змеиной земле" VIII в. до н. э.

      3.  Противостояние  скифским  наездам.  Расширение   творческой

  базы героического эпоса VII -- V вв. до н. э.

      4.   Полуновеллистические   сказания   о   взаимоотношениях   с

  сарматами и сарматками III в. до н. э. -- III в. н. э.

      Сказка  донесла  до  нас  и  очень   архаичную   мифологию,   и

  первичные формы героического  эпоса,  начало  которого  отстоит  от

  начала создания былин Киевской Руси на целых два тысячелетия.

 

* Оглавление * Предисловие * Часть I * Часть II * Часть III * Заключение *

Глава 7 :Глава 8 :Глава 9 :Глава 10