9.2812

3

 

ПСИХОЛОГИЯ XXI ВЕКА:

ПРОРОЧЕСТВА И ПРОГНОЗЫ

(«КРУГЛЫЙ СТОЛ»)

 

 

 

                                         Уважаемые читатели!

Поздравляем вас с вступлением в новое тысячелетие! Для той части человечества, которая увязывает свою историю и жизнь с известной библейской датой, наступающее столетие, а тем более новое тысячелетие является вехой, которая заставляет людей подводить итоги и делать прогнозы. Такова уж традиция, что при наступлении круглой даты, касается она личной жизни любого человека или жизни общества, принято оценивать имеющиеся достижения и пытаться очертить некоторые перспективы своего развития. Вот и редакция нашего журнала провела «круглый стол» на тему «Психология XXI века: пророчества и прогнозы». Заседание прошло 16 ноября 1999 г. в Психологическом институте РАО. Для обсуждения предлагался ряд следующих вопросов, рассмотрение которых может представлять интерес для психологического сообщества:

 

1. Станет ли XXI век веком психологии?

2. Сбылось ли пророчество В.И. Вернадского о вступлении человечества в психозойскую эру?

3. За какими психологическими направлениями и научными школами будущее?

4. На чьи работы отечественных и зарубежных психологов будут продолжать ссылаться в XXI веке?

5. Сблизятся ли в XXI веке психология, религия и искусство?

6. Нужна ли психологу клятва Гиппократа? Этика психологии и психология этики в XXI веке.

7. Какова судьба репрессированных наук и идей в психологии? Есть ли шанс

у педологии и психотехники возродиться?

8. В чем исторический смысл психологического кризиса на рубеже XX

и XXI веков? (К. Бюлер, Л.С. Выготский — кто следующий?)

 

Возможность высказать свою точку зрения была предоставлена не только членам редакционной коллегии и редакционного совета журнала, но также другим специалистам в области психологии и философии, присутствовавшим на заседании. Ниже публикуются тексты выступлений участников заседания «круглого стола». В тех случаях, когда выступавший отвечал на конкретные вопросы из предложенного

для обсуждения списка, в приведенных ниже ответах проставлены соответствующие номера пунктов.

Мы надеемся, что читатели отнесутся к итогам и прогнозам наших экспертов cum grano salis. И все же приятно осознавать, что все они оказались едины в своей любви к психологии, едины и в том, что наша наука, несмотря ни на что, будет развиваться.

 

4

 

 

 

А.В. Петровский

доктор психологических наук, профессор, академик РАО, зав. лабораторией Психологического института РАО

 

1. Нострадамусом от психологии я отнюдь не являюсь. Не претендую даже на сомнительную славу Глобы. Поэтому я считаю возможным только ориентироваться на динамику исторического процесса. XIX век отнюдь не видел психологию в числе ведущих отраслей знания. Вопрос «кому и как разрабатывать психологию?» уже в своей постановке исключал, что психологию могут разрабатывать сами психологи. Нет сомнений, что в XX столетии, во всяком случае, начиная со второй его половины, психология отнюдь не находилась на задворках научного знания. Отсюда вывод: будет ли XXI век веком психологии или не будет, но в числе первых научных дисциплин среди множества других ей место уготовано. Позволю себе закончить словами персонажа известного фильма «Карнавальная ночь»: «Есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе, — это никому неизвестно».

2. Для меня продуктивное значение имеет предложенное В.И. Вернадским разделение биосферы и ноосферы. Особенно сейчас, когда ноосфера успешно готовится к полному уничтожению биосферы. Недаром для нас актуальна задача охраны природы от окружающей среды. Что касается психозойской эры, то мы в нее вступили (я имею в виду человечество), по всей вероятности, когда обезьянолюди, или человекообезьяны слезли с дерева и вступили в общение друг с другом, используя язык для того, чтобы скрывать свои мысли. Все-таки скажу, что более эвристичным для меня выступает понятие «психосфера», введенное П. Тейяром де Шарденом и Н.Н. Ланге. Психосфера детерминирована «снизу» биосферой и «сверху» ноосферой. Это позволило мне построить категориальную систему, описывающую многоуровневую сетку психологических категорий (см.: Петровский А.В., Ярошевский М.Г. Основы теоретической психологии. М., 1998 г.,

а также вскоре выходящую в свет книгу: Петровский А.В. Российская психология в развитии и ретроспективе).

3. Вопрос, бесспорно, интересный,  но поставлен недостаточно корректно. В настоящее время в Университете Российской Академии образования готовится к изданию восьмитомный психологический лексикон. Каждый входящий в него словарь посвящен отдельной отрасли психологии (социальная, возрастная, клиническая и др.). В каждом томе представлен ряд направлений каждой из этих психологических областей. Соответственно, там получают отражение десятки психологических школ. Какая из них более перспективна, а какая — менее, не берусь сказать, не осуществив многотрудную работу по сопоставлению этих школ и оценки их весомости для XXI в. Не боюсь показаться нескромным, высказав предположение, что научная школа в области социальной психологии, связанная с моим именем, не окажется столь уж бесперспективной для нашего не такого уж далекого будущего.

4. На чьи труды будут ссылаться в XXI в.? Прежде всего это зависит от политической конъюнктуры. В 70–80 гг. была обязательной ссылка на имена директоров научно-исследовательских институтов, главных редакторов журналов, председателей и членов ВАКа. Я уж не

 

5

 

говорю о поклонах в сторону классиков марксизма-ленинизма. Надеюсь, что авторы в будущем станут ссылаться на труды не только тех, кто их славословит, но и на критикующих их творчество. Однако главное не в этом. На кого будут ссылаться — это не так важно, лишь бы читали научные труды, на которые ссылаются. Страшно об этом говорить, но, по-моему, сегодня имена всех сколько-нибудь заметных психологов на слуху, а вот их книги, похоже, не читают.

5. Оставим в стороне искусство. Оно в равной мере представлено и в науке, и в религии. Доказательств не требуется: искусствознание, литературоведение, музыковедение — отрасли науки. Леонардо да Винчи, Рафаэль, Андрей Рублев — мощная подпитка религии. Другой вопрос, могут ли сблизиться наука и религия. Сблизиться? Да, в том случае, если они обращены к одному и тому же предмету, хотя и с разных позиций. Наука и религия существуют в параллельных пространствах, которые если и пересекаются, то вне эвклидовой бесконечности нравственности. Во всех других случаях закон параллельных прямых сохраняется. Беда, если геологи станут опровергать утверждение Библии, что Бог сотворил мир всего за несколько дней. Не дело, чтобы наука со своими методами вторгалась в сферу веры. Столь же недопустимо, чтобы высший религиозный коллегиальный орган опровергал научные данные, свидетельствующие с вероятностью один к пяти миллионам, что останки императора и его ближних именно этим особам принадлежат. Не следует вторгаться в чужую епархию. Другое дело, что и наука, и религия должны преследовать общие цели — нравственное совершенствование человечества.

6. Клятва Гиппократа психологам нужна так же, как и врачам, поскольку представители нашей специальности вторгаются (к примеру, будучи психотерапевтами) в святая святых — души человеческие. Это бесспорно уже хотя бы потому, что на психологию распространяется принцип «не навреди». К сожалению, вопрос не в клятве, а в дипломе психолога. Особенно в тех сертификатах, которые выдают различного рода «пиквикские клубы», гордо именующие себя «академиями», «институтами», «центрами» и т.д. Какие уж тут клятвы! Имея дорогостоящие, но по существу трижды уцененные знания, они способны не только навредить тем, кто им поверил, но и скомпрометировать нашу науку.

7. На этот вопрос ответить коротко не могу. Слишком много мною написано о репрессиях в отношении науки, о тактике выживания, которую использовали психологи для того, чтобы сохранить хоть что-то из научного багажа. Термины «педология» и «психотехника», которые использовались для обозначения этих необоснованно и несправедливо репрессированных в 30-е гг. наук, сейчас употреблять нецелесообразно. Им место в истории психологии. Сейчас то, что было предметом психотехники, вошло в компетенцию психологии труда, инженерной психологии, космической психологии, психологии рекламы и т.д. Такова же судьба педологии. Сейчас на ее месте возникло множество отдельных психологических дисциплин. В трагическом для нас постановлении ЦК ВКП(б) от 4 июля 1936 г., объявившем педологию лженаукой, было приказано «восстановить в правах педагогику и педагогов». Наша задача — восстановить в исторических правах педологию и педологов, что мы и делаем. В частности, сейчас подготовлен к печати том «Педология», куда включены труды П.П. Блонского, М.Я. Басова, Л.С. Выготского, А.Б. Залкинда, Г.А. Фортунатова, М.В. Соколова. Восстанавливать же термины — дело неблагодарное. В конце XVIII в. в ходу был термин «душесловие». Не станем же мы осуществлять замену, следуя «традиции», и именоваться не психологами, а «душесловами»!

8. В чем сегодня смысл психологического кризиса? Серьезный вопрос. Если мне журнал «Вопросы психологии» закажет статью на эту тему, я попытаюсь удовлетворить любопытство редакции.

 

6

 

А.А. Тюков

кандидат психологических наук, доцент Института социологии и управления персоналом ГУУ, Москва

 

Несомненно, тысячелетний рубеж — это хороший повод обсудить перспективы развития психологической науки. Однако следует иметь в виду, что психология в последние 20 лет уже сделала решающий шаг в осознании себя частью комплекса наук о человеке. Именно в контексте этого исторического шага, на мой взгляд, будет происходить развитие психологии как науки в XXI в. Соответственно мое выступление следует понимать также в этом контексте.

1. «Гуманитарная парадигма», делающая человека мерой всего сущего, становится объемлющей рамкой всех форм рационального знания: о природе, об обществе и конкретном человеке. Поэтому XXI в. станет не столько веком психологии, сколько веком антропософии и антропологии. Правда, формироваться эти дисциплины будут не в известных нам направлениях классической философии: политической антропологии Н. Макиавелли, лингвистической — В. Гумбольдта, педагогической — К.А. Ушинского, биологической антропологии М.Ф. Нестурха, антропософии Р. Штайнера и других мыслителей прошлого.

Антропософия и антропология будут развиваться как методология и современный научный комплекс человекознания, человекотехники и человекопрактики. Комплексный подход со своей методологией, приходящей на смену методологии системного анализа, реализует гуманитарную парадигму в формах соорганизации многообразия научных взглядов и точек зрения (в том числе и психологических) в пространстве междисциплинарного взаимодействия.

2. Согласно периодизации геологической эволюции мы живем в период антропогена кайнозойской эры. В этот период, длящийся уже более трех миллионов лет, человек не только возник, но и стал царствовать над природой так, что это грозит гибелью ей — да и ему самому. В.И. Вернадский имел в виду эру «человека душевного», любящего и охраняющего природу. Сегодня мало оснований верить такому пророчеству, но XXI в., несомненно, дает человечеству шанс стать человеколюбивым и устранить отрицательные последствия антропогенных воздействий.

На одном прогнозе я хотел бы остановиться отдельно. У меня есть много оснований утверждать, что ближайшее будущее станет периодом широкого распространения методологического принципа нового психологизма — нового, иного, нежели натуралистический психологизм уходящего века, т.е. такого психологизма, для которого фраза А.Н. Леонтьева о самой высокой точности человеческого чувства, позволяющего строить метрические шкалы в психофизике, становится методологически определяющей «научный подход» будущего. Это психологизм, в основании которого лежит научный принцип П. Тейяра де Шардена «...видеть больше и лучше — это не каприз, не любопытство»; психологизм, при котором подходить к изучению человека научно, т.е. видеть и описывать его как целостный феномен можно лишь в том случае, когда в центр анализа становится человек, изучающий человека, когда изучение осуществляется прежде всего субъективно, для самих себя.

3. Поэтому будущее в психологии за теми направлениями, в которых будет последовательно проводиться картезианская идея диалектики существа мысли и мысли о существовании. «Мыслю, следовательно, существую» — не метафора, а онтологический и гносеологический принцип — принцип несколько зашифрованный, но XXI в. его расшифрует и реализует. Только для ориентировки назову эти направления: «квалификационный анализ» в понимающей психологии и психоанализе (А.А. Тюков), «психосемантика» в когнитивной психологии (В.Ф. Петренко), «трансцендентальность смыслов» в психологии личности (Д.А. Леонтьев), «историография субъективности» в возрастной психологии (В.И. Слободчиков, Г.А. Цукерман), психологическое обеспечение в педагогической и клинической психологии (А.А. Вербицкий, В.С. Лазарев, С.Н. Ениколопов).

Я обозначил только магистральные направления — те, в развитии которых психология будет наиболее полно осознавать себя как научное («знаниевое — во всем комплексе человекознания») обеспечение практики образования человека — как часть новой науки педагогики.

4. В условиях существования глобальных коммуникационных сетей говорить о статистике ссылок практически невозможно. Мне представляется, что основные ссылки в психологии будут даваться на исследования тех авторов, которые осуществляют общеметодологическую и частнометодологическую работы. С другой стороны, несомненно возрастет объем ссылок на результаты эмпирических исследований, прежде всего со стороны общих и частных методологов психологии. В целом можно прогнозировать расширение работ, систематизирующих «Монблан психологических фактов».

5. Современные культурология и социология утверждают, что социум представляет собой взаимодействие сформировавшихся профессиональных сфер деятельности. Среди них для нашего обсуждения имеют значение такие, как религия, наука, философия, искусство. Как и все сферы, они функционируют и развиваются относительно автономно. Психология в XX в. основательно прописалась в сфере науки. Поэтому вопрос о сближении психологии, религии и искусства оказывается некорректным. Во взаимодействии сфер неправомерно говорить о расхождениях или сближениях. Необходимо говорить о кооперативном и коммуникативном взаимодействии представителей разных сфер и формах их кооперации и коммуникации в каждой отдельной сфере.

Что касается психологии, а точнее, психологов, то им предстоит понять, в какой сфере они работают как эксперты-ученые, обеспечивающие достоверными знаниями ту или иную практику: управление и политику, здравоохранение и физкультуру, производство и коммерцию, и т.д. В качестве примера приведу ситуацию с психотерапией: психолог, работая в сфере здравоохранения, не становится врачом (терапевтом) — он обеспечивает лечение недугов психологическим знанием, а психотерапевт как лечащий врач не становится ученым-психологом — он остается терапевтом, пользующимся психологическим знанием в своей лечебной практике врачевания душевных недугов. Взаимодействие психологов с другими профессионалами в целях развития сфер социума в целом уже есть, хотя и происходит с огромными трудностями, противоречиями, аномалиями. С моей точки зрения, в преодолении таких трудностей и противоречий и состоит перспектива выхода психологии, а точнее, психологов из кризиса, который я бы назвал кризисом жанра: каждому из нас совершенно необходимо понять, в какой сфере мы работаем, в каких социальных институтах этих сфер мы находимся и, вообще, остаемся ли мы психологами.

6. Клятвы никакой не нужно. Мы ее фактически даем, принимая ценности научного знания.

 

8

 

7. Не бывает репрессированных идей и наук. Есть репрессированные мыслители и ученые. Уничтожая человека, можно уничтожить идею, но только на время. Остаются социальные обстоятельства, породившие человека, социальный институт, сообщество с их идеями. Нельзя уничтожить социальные обстоятельства, даже уничтожая ту или иную культуру (это, к сожалению, возможно). Рукописи горят, но бессмертными остаются идеи, сформулированные в этих рукописях и однажды публично высказанные, так как они пребывают в духе, а он, как это известно нам с давних пор, трансцендентален.

Что же касается педологии как науки о развитии ребенка от рождения до 18 лет и психотехники как инженерном и практическом искусстве воздействия на человека, то они как развивались, так и будут развиваться в будущем. Мы должны надеяться лишь на то, что это развитие станет социально ответственным, и мы с гордостью, невзирая на глупые ассоциации, вернем в психологию имена этих наук.

8. Вставая на позицию пророка, я предлагаю свою интерпретацию исторического значения кризиса научной психологии. Полностью соглашаясь с общей характеристикой кризиса, замечательно сформулированной еще 30 лет назад П.Я. Гальпериным, который назвал кризис «открытым», хочу выделить и подчеркнуть причину появления такой характеристики и продолжительности самого кризиса. С точки зрения школы, к которой я принадлежу как методолог, причины многих кризисов современной науки лежат в онтологических категориальных основаниях (моими словами: «в исходных онтологиях»). Дело в том, что сущностные концепции опираются на монокатегориальные основания или на бинарные категориальные оппозиции. И те и другие остаются по сути натуралистическими и по своему происхождению не способными преодолеть «ошибки всего предшествующего материализма... взять предмет в формах конкретной практической, чувственной деятельности» (К. Маркс). Психология, как и вся современная наука, — по преимуществу натуралистическая; она не способна к собственной методологической рефлексии, а значит, и к выходу из непрерывно продолжающегося кризиса, к преодолению «снежного кома» эмпирических фактов и фактиков.

С моей точки зрения, психология обязательно выйдет из этого кризиса, приступив к построению теорий, основывающихся на «трехкатегориальных онтологиях». Как общую методологическую идею такое понимание существования заложил еще Р. Декарт, предложив категориальную интерпретацию схем Евклидового пространства как пространства размерности и протяженности. В осуществлении этого шага, дающего пример всей сфере науки, и заключается, с моей точки зрения, историческое значение психологического кризиса.

Я предлагаю собственную конструкцию категориального ядра новой психологии в целостной картезианской картине «пространства существования и развития человеческой души», задающего предмет психологии в целом как предмет комплексной науки и базовые предметы — как разделы психологической науки. Привычные и знакомые нам категории личности, сознания и деятельности вводятся как независимые и задающие отдельные базовые предметы и, соответственно, теории: личности, сознания, деятельности, а главное — возвращающие «душу» в качестве действительности психологического изучения.

В психологии будущего, где развитие души каждого человека — история его жизни — станет конкретной действительностью научного изучения, предметами станут: личность в развитии поступков, сознание в развитии рефлексии, деятельность в развитии событияґ и событий.

Именно в таких формах осознания себя как части современной комплексной антропологии психологическая наука преодолеет кризис XX в. и станет, как задумывал В.В. Давыдов, психологией образования как всеобщей общественной формы развития человека.

 

9

 

А.Г. Асмолов

доктор психологических наук, профессор, член-корреспондент РАО, зав. кафедрой психологии личности факультета психологии МГУ им. М.В. Ломоносова

 

Сегодняшняя дискуссия напоминает мне особый конкурс — конкурс на роль дельфийского оракула. Этот конкурс уникален, потому что при обсуждении поставленных вопросов срабатывает механизм самосбывающихся пророчеств: стоит выдвинуть те или иные идеи, запустить их в ткань движения мышления, как у этих идей увеличивается вероятность родиться и заявить о себе. Я не буду касаться всего, что обсуждалось, но хочу поделиться своим удивлением. Меня сегодня поражает редчайший климат согласия в психологическом цехе. Если передвинуть стрелку времени на 30 или 25 лет назад, то мы вспомним, как кипели страсти, сталкивались психологические рапиры. А почему? Да потому, что мы были в рабстве моноидей: если ты влюблен в Д.Н. Узнадзе, значит, ты не можешь любить А.Н. Леонтьева, если ты за С.Л. Рубинштейна, то, значит, для тебя заказан путь к Л.С. Выготскому. И нам казалось, что стоящие за этими именами миры действительно взаимоисключают друг друга. Мы были рабами моноидеологии, которая по сути дела порождала непроницаемые перегородки в нашей науке.

Прорыва можно ждать прежде всего в сфере изменения мышления. В кризисе психологии, описанном Л.С. Выготским, как и в его последней работе, посвященной Б. Спинозе, была резко обозначена линия водораздела между спинозианским и картезианским мышлением. По сути дела то, что сейчас говорится и о субъектности, и о субъективности, доказывает, что идеи Б. Спинозы сбываются в психологии. И когда Б. Спиноза говорил, что человек является причиной самого себя, и когда он подчеркивал как главный момент существование панпсихизма в широком смысле слова, разве не правда стояла за его словами и так или иначе за несущими их в жизнь словами В.И. Вернадского о психозойской эре? Что происходит? По сути дела у нас был наиболее отрефлексирован кризис классических наук, а психология личности не может быть классической наукой. Лучшего, чем писал М.К. Мамардашвили о кризисе идеала рациональности, до сих пор ничего не написано. Это работа действительно является уникальным творческим прорывом, который определяет будущее, создает связующую нить между Б. Спинозой, Л.С. Выготским, М.К. Мамардашвили и нами, наблюдателями конца XX в. Мы уходим от традиционной причинной психологии и переходим к неклассической психологии. Мы приходим к эволюционно-исторической психологии. Мы движемся, о чем неоднократно говорил Б.С. Братусь, к аксиологической психологии. И это все не случайно. А.Н. Леонтьев предостерегал от зова «Придите и княжьте нами». Но мы-то зовем варягов из своих предков!.. Когда на наших глазах возникают странные древние практики, можно, конечно, попытаться соблюсти свою первозданную научную чистоту и сказать «чур меня, я туда не пойду, там шаманы, экстрасенсы, колдуны». Но есть и другой ход: если не сможешь остановить эти «практики», надо осмыслить их как историю своей нации, ее архетипы и надо их возглавить. В нашей ситуации следует делать именно этот ход. Вот за это мы и взялись и за последние десять лет применили главный принцип неклассической психологии — принцип вмешательства в реальность.

Сегодня психологизация — это проникновение психологии в другие сферы и науки, и, хочу подчеркнуть, социальной практики. По сути дела, сбывается пророчество В.И. Вернадского о том, что психозойская эра настала. Что такое психозойская эра? Это психология как формообразование бытия. Например, психология сегодня пронизала полностью такую сферу практики, как образование, стала стержнем проектирования образования. Психологизация образования, начало эпохи вариативного смыслового образования — это реальность, которая дана нам не только в ощущениях, но и в воплях противников, и в ожидании учителей, ждущих от психологов действий. Этому были посвящены годы и годы, и в итоге мы победили, изменили и мир образования России, и статус психологии в этом мире.

Сегодня психология с бешеной энергией входит в политику. И слово «политтехнолог», идущее со времен В. Штерна и особенно Г. Мюнстерберга, который говорил о психотехнике, — новая реальность. Психотехника входит в политологию как в науку, и в политику — как в жизнь. Не буду ходить далеко за примером: в журнале «Власть» помещен портрет Л. Кучмы, развешенный повсюду в предвыборный период. Психологи считали, если Л. Кучма будет похож на панка (а он на портрете изображен с гребнем голубых волос на голове), то молодежь отзовется. И действительно, поток электорального возбуждения возник. Результаты выборов на Украине, в которых есть и вклад психологов, весьма осязаемы. Второй пример. Недавно ко мне пришел один политик и обратился с вопросом: «Нельзя ли мне немножко, — глаза его стыдливо опустились, — сделать харизму по типу Лебедя?..»; грустный юмор, но за ним вера, что психологи могут строить психологические миры в области политики.

Обратимся к экономике. Здесь всюду слышится: «менеджмент», «маркетинг» и т.п. А это не что иное как производство потребностей, конструирование мотивов. Возьмем любые учебники по менеджменту. Не случайно в них неоднократно встречается имя великого К. Левина. Его теории побуждающих вещей, увы, товаров, имеющих власть над людьми, стали реальностью. Там, где экономика проигрывает, мы строим российскую реальность на основе идеи рационального человека, создаем экономические законы рационального человека. Где это рациональное поведение? Где этот рациональный человек? Вот и в экономике мы сталкиваемся с психологической реальностью.

Перейдем к области искусства. Смотришь фильм А. Тарковского «Сталкер», перечитываешь роман С. Лема и видишь океан, который является просто-таки символом психозоя, символом панпсихизма, — океан как живое существо. Уж какой тут Декарт! В «Зеркале» А. Тарковского происходят уникальные вещи. Живут там по З. Фрейду, как и в романах Г. Гессе, любят по З. Фрейду в рассказах А. Мердок. З. Фрейд достиг того, что его реальности, его теории стали мирами. Ну а сегодня в реальность вторгается В. Франкл. Мы уже говорим и думаем категориями В.И. Вернадского. Экзистенциальный вакуум — это проекция все той же психозойской эры. Мы переходим к другим языкам мышления, описания мира, произнося: «сенсорное пространство» (Ч. Измайлов), «психосемантическое пространство» (В.Ф. Петренко).

Рождается иное мышление, мышление неклассической психологии, за которым стоят фигуры В.И. Вернадского и Б. Спинозы. Они вторгаются в реальность искусства. И наконец, когда мы говорим о математике, надо понять, что и в нее начинает проникать психология. Математика движется к новым идеям, выходящим за пределы стандартных теоретико-множественных представлений, — к анализу неравновесных систем, к размытым множествам и др. И благодаря исследованиям В.В. Налимова, И.М.Фейгенберга, В. Лефевра, Л.М. Веккера и прежде всего Н.А. Бернштейна можно прогнозировать, что для описания поведения живых систем родится иная математика.

 

11

 

На рубеже XX и XXI вв. психология становится конструктивной наукой, движущей силой развития человеческой цивилизации. И кто знает, быть может, в новом веке станут говорить: «Вначале была психология...»

 

 

 

 

Д.И. Дубровский

доктор философских наук, профессор, ведущий научный сотрудник Института философии РАН

 

Редакция проявила важную инициативу. Мы вступаем в новое столетие и новое тысячелетие (редкая судьба!). Это побуждает к размышлениям о нынешнем состоянии психологического знания и перспективах его развития.

Обострившиеся глобальные проблемы земной цивилизации выявили роковую асимметрию в структуре нашей духовной и практической деятельности. Суть ее в том, что познание и, соответственно, преобразующая деятельность в основном устремлены во внешний мир и лишь в крайне слабой степени обращены человеком на самого себя. Между тем уже элементарный анализ показывает зависимость познания внешнего мира от самопознания и, соответственно, целей и способов преобразований во внешнем мире от уровня познания человеком (и человечеством) самого себя и умения управлять собой, умения осознавать и осуществлять свои главные, подлинные ценности и цели. Эта постоянно нараставшая асимметрия определила возникновение и неуклонное углубление глобальных проблем, грозящих существованию человечества. По расчетам академика Н.Н. Моисеева, для предотвращения глобальной экологической катастрофы нам отпущено не более ста лет. И в этом, как он справедливо подчеркивает, не помогут никакие технологии, тут необходимо изменить само мировоззрение, основные ценностные ориентации. Единственный путь — самопознание и самопреобразование человека и человечества, другого не дано.

Вот фундаментальная проблема нового века, в решении которой психологии и смежным с ней научным дисциплинам отведена ключевая роль. Это возлагает ответственность за судьбы земной цивилизации на тех, кто причастен к указанным областям исследований. Разумеется, такого рода ответственность лежит и на многих социальных институтах, и на всей мировой системе научно-исследовательской деятельности, и в общем-то на каждом из нас. Но это не умаляет ответственности именно психологии (тех, кто ее олицетворяет). Осознание, осмысление такой ответственности — важнейшее условие разработки стратегии психологического познания, концентрации творческих усилий на главных задачах. Когда мы слышим, что XXI век будет веком психологии, то это, безусловно, имеет рациональный смысл.

Первостепенное значение приобретают сейчас теоретические и методологические вопросы психологии, внимание к которым в последнее десятилетие ослабло. Психология переживает сейчас, особенно в России, прагматический бум. Усилия подавляющего числа психологов направлены на обслуживание практических нужд в области техники и организации производства, экономической и

 

12

 

политической деятельности, массовых коммуникаций, педагогики, медицины, военного дела и т.д. При всей значимости этой огромной работы она зачастую оказывается удаленной от стратегических целей психологии или же связанной с ними крайне слабо. Как это ни сложно себе представить, новый век должен внести в развитие психологии существенный момент планомерности и управления с тем, чтобы добиться концентрации творческих усилий на решении главных задач.

Требуются новые идеи, подходы, методы в разработке экзистенциальной проблематики, психологии личности и массовых субъектов. Особую актуальность приобретают вопросы психологической герменевтики. Социокультурное развитие нагромождает виртуальные игровые миры, которые деформируют и подавляют наше чувство подлинности. Актер становится центральной фигурой публичной жизни. «Народные артисты» от политики, журналистики, всевозможной магии заполонили телеэкраны, правят бал в средствах массовой информации. Объективные критерии реальности все в большей степени подменяются и замещаются критерием правильного исполнения роли. Такая атмосфера исключительно благоприятна для изощренного обмана, для манипуляций личностью и массами, торжества интереса над истиной. Психологическая герменевтика призвана разрабатывать средства и методы постижения подлинного смысла и укрепления психологической защиты от дезинформации, противостояния манипулятивным и суггестивным воздействиям, разоблачения технологии обмана и творческих новаций в этой области (включая самообман; кажется, творчество нигде не достигало таких высот, такой изобретательности, как в деле самообмана).

Психологические дисциплины располагаются в широчайшем диапазоне, на одном краю которого они связаны с биологией и генетикой, нейрофизиологией и медициной, на другом — с социальными и гуманитарными дисциплинами. Однако такое линейное представление неполно. Психология контактирует с рядом областей физики и химии и особенно с дисциплинами, имеющими своим предметом информационные процессы, развитие компьютерной техники, проблематику искусственного интеллекта и кибернетического моделирования психических функций. Именно в этих пограничных областях намечаются многообещающие перспективы развития психологического знания. Ядерная психология, к сожалению, пока не располагает серьезным эвристическим потенциалом, изрядно выработана психоаналитическая парадигма, весьма уныло выглядят в последние десятилетия исследования, проводимые под рубрикой так называемой теории деятельности (это, конечно, не теория в точном смысле слова, а концепция и парадигмальная установка, задающая один из необходимых планов исследования, но сама по себе не сулящая ныне стратегически значимых результатов).

На мой взгляд, в первые два десятилетия нового века стратегические прорывы следует ожидать в области расшифровки мозговых нейродинамических кодов психических явлений. Подобно тому как биология достигла качественно нового уровня благодаря расшифровке генетического кода, породившей генную инженерию и геномику (последняя сегодня близка к полной расшифровке генома человека), психология обретет новую ступень знания и действенности в результате расшифровки нейродинамических кодов пусть вначале простейших явлений субъективной реальности и функций психического управления. Основания для этого заложены исследованиями Х. Дельгадо, У. Пенфильда, Дж. Экклза, Р. Сперри, Я. Сентаготаи, А.Р. Лурия, Н.П. Бехтеревой и других. Такие способы вторжения в субъективный мир человека поставят острые социальные вопросы, подобные тем, которые возникают сегодня в связи с развитием генной инженерии и вмешательством в геном человека (но гораздо большего масштаба!). Это существенно изменит также содержание самого предмета психологии, ибо тут решающую роль будут

 

13

 

играть методы и понятия нейрофизиологии, теории информации, кибернетики. Но суть дела ведь не в сохранении чистоты привычного понимания психологии, а в адекватном понимании человеческой психики, в перестройке ценностно-смысловых структур, отвечающей задачам сохранения земной цивилизации и возвышения человечности, расширения диапазона психического управления, его энергетических возможностей, укрепления воли к добродеянию. Ведь именно слабость воли не дает человеку в большинстве случаев претворять высшие ценности (как говорили в Древнем Риме, и мы можем это повторить: «Вижу лучшее и одобряю, но следую худшему»).

Однако при расшифровке нейродинамических кодов психических явлений исходный пункт составляет тем не менее сугубо психологическая задача: анализ и упорядочение психической феноменологии, квантификация явлений субъективной реальности, определение их личностных и межличностных инвариантов. Лишь после этого имеет смысл говорить об установлении определенных нейрофизиологических (и иных) состояний в головном мозгу, эквивалентных данному психическому явлению, и о выяснении их кодовой организации.

Как связаны мои ощущения, мысли с моими мозговыми процессами? Как может моя мысль, мое психическое побуждение управлять моими телесными изменениями? Эти вопросы, составляющие суть психофизиологической проблемы и казавшиеся неразрешимыми, получают ныне убедительные ответы на основе информационной парадигмы. Она позволяет объединить в одном концептуальном поле ценностно-смысловые и пространственно-энергетические описания. Таким способом психическое явление связывается с определенными мозговыми процессами, как информация со своим материальным носителем, т.е. кодом. Психическая же причинность интерпретируется в качестве информационной причинности, а действия моего Я как самоорганизующейся системы, обладающей свободой воли, интерпретируются в качестве актов психической самодетерминации. Информационная парадигма открывает для психологии XXI в. широчайшие перспективы генерации новых идей, новых подходов в разработке актуальных проблем, возникающих на стыке психологии с естественными науками и теми дисциплинами, предметом которых является развитие компьютерной техники и ее применение, компьютерное моделирование психических функций, весь круг проблем конструирования так называемого электронного человека (А.А. Болонкин и другие).

Хотелось бы еще раз подчеркнуть плодотворность связей психологии и генетики, значительные успехи психогенетики (об этом свидетельствует, например, недавно вышедший выдающийся, по моему убеждению, труд В.П. Эфроимсона «Гениальность и генетика»). Это направление, безусловно, займет в новом веке важное место в решении стратегических задач самопознания и самопреобразования человека.

Обратимся теперь к вопросу о психологии и религии. Он поставлен, правда, не совсем ясно. Вряд ли можно говорить о каком-то сближении психологии и религии. Конечно, в произведениях религиозно ориентированных мыслителей, писавших о человеческой душе (таких, как С. Кьеркегор, Н.А. Бердяев, К. Ясперс, Г. Марсель, М. Бубер, П. Тиллих и другие), психолог может найти немало интересного и поучительного. Однако психология как наука своими теоретическими положениями и выводами противостоит религиозному миропониманию. Она обязана решительно противодействовать влиянию на массовое сознание тех новоявленных религиозных сект, которые расплодились в последние десятилетие, обязана противостоять той волне мистики, лженауки, иррационализма, которая так высоко вздымается сейчас не только у нас, но и на Западе.

У нас это проявляется в небывалом распространении парапрактики — деятельности всевозможных магов, колдунов, гадалок, экстрасенсов, целителей,

 

                                                              14

 

астрологов и пр. По неполным данным число практикующих на этой ниве только в нашей стране достигает 400 тысяч человек. Сформировался гигантский рынок парауслуг и оккультных товаров, на котором оборачивается не менее миллиарда долларов в год. Научная психология оттеснена на задний план. Голос здравого смысла тонет в гуле парапсихологического базара. Этот новый феномен заслуживает основательного исследования, ибо выражает существенные изменения массового сознания, происшедшие за последнее десятилетие. Здесь нет возможности анализировать причины этих изменений. Заметим лишь, что помимо наших, сугубо российских, они имеют и более глубокие причины социального, гносеологического и психологического характера, которые определяют живучесть парапсихологии и парапрактики.

Особенно интересно рассмотрение гносеологических и психологических факторов, питающих паранауку и, в частности, парапсихологию. Коснемся лишь одного вопроса. Когда мы говорим о знании, то оно относится частично и к тому, чего мы не знаем. Такое знание о незнании определяется как проблемная ситуация. Постановка новой проблемы — существенный вклад в научное познание. Однако помимо проблемной ситуации, мы постоянно пребываем в ситуации незнания о незнании. Она легко обнаруживается ретроспективно. Двести лет назад мы не только ничего не знали об электронах, но и не знали, что мы этого не знаем. И сейчас, конечно, очень многое начисто скрыто от нас двойной завесой незнания; мы спокойны, не искушены новым вопросом или соблазном и потому всегда стоим на краю бездны незнания, но не испытываем страха, беспокойства, ибо не видим ее. Эту ситуацию я называю допроблемной; из нее обычно прорастает столь знакомая по истории психологии предпроблемная ситуация — когда в поле зрения попадают некие странные феномены, о которых нельзя сказать, реальны они или нереальны, ставят ли они новую проблему или это очередная псевдопроблема (подробный анализ этих ситуаций см.: Дубровский Д.И. Обман. Философско-психологический анализ. М., 1994. С. 85–98).

Осмысление указанных ситуаций представляет для нынешнего этапа развития психологии важное значение, ибо ориентирует на исследование загадочных явлений психики, поддерживает чувство открытости неведомому, нацеливает на понимание того, как формируются новые реальные проблемы и какие средства необходимы, чтобы отвергнуть псевдопроблему. Не исключено, что некоторые паранаучные феномены могут оказаться реальными или дать исследователю нить для новых открытий. Однако это предполагает строжайшее следование объективным научным критериям. Да, наука ограниченна, многого не знает о человеческой психике. Но она может проверять! Ее средства и методы достаточно эффективны для разоблачения иллюзий, вымыслов, утверждений, в которых желаемое выдается за действительное. Научная психология способна служить лучшим лекарством против общественного легковерия, отсекая весь ассортимент расхожих профанаций, выводя на чистую воду шарлатанов, мошенников. Мы уверены, что в новом веке психология достойно ответит на вызовы, бросаемые ей парапсихологией.

Процветание иррационализма и субъективизма во многом связано с интенсивным размыванием границ между наукой и религией, между наукой и паранаукой. Особенно стараются в этом отношении представители паранауки, но им подыгрывает немалое число дипломированных ученых (в том числе и психологов). Еще и поэтому психология должна жестко противостоять религиозным объяснениям психической деятельности, мистицизму и всевозможным суевериям. В этом отношении чрезвычайно актуальны психологические исследования феномена веры, понимаемого в широком смысле, т.е. включающего как религиозные, так и нерелигиозные формы. Образуя фундаментальный регистр всякой душевной жизни, пронизывая все уровни психики, вера выступает

 

15

 

в качестве фактора субъективного «принятия» того или иного «содержания» как истинного, правильного, справедливого и т.п. Поскольку мы живем не только в лучах ясного знания, но по большей мере в «сумерках вероятности» (Дж. Локк), вера выполняет компенсаторную функцию, служит преодолению неопределенности. Она укоренена в бессознательном, в опыте, интуиции, может выполнять и догматическую, и творческую функции, служить самым невероятным заблуждениям и высочайшим порывам человеческого духа. Она интенциональна по своей природе, определяет векторы активности. Как формируется вера? В чем ее прочность, неподатливость, казалось бы, самым убедительным противоречащим вере фактам и аргументам? Что именно приводит к ее ослаблению и распаду? Вот вопросы, требующие дальнейшего глубокого исследования. Это относится и к пониманию психических состояний, тесно связанных с верой и ее проявлениями, таких, как неверие, сомнение, внушение, доверие, уверенность, убеждение. На первый план выдвигается необходимость основательного исследования феноменов легковерия и фанатизма. Существенную роль при этом могут играть материалы и результаты, накопленные в пограничных областях: на стыке психологии с философией, историей, социологией, особенно психиатрией. Обозначенное направление исследований приобретает стратегическое значение для психологии начала нового века.

Несколько слов о «кризисе» — излюбленном слове интеллектуальной элиты. Можно, конечно, говорить о кризисе в психологии, как и о кризисе в философии, или, например, в экономике, политике, культуре, или во всей земной цивилизации. В общем-то кризис — перманентное состояние всякой сложной развивающейся системы, прелюдия к существенным преобразованиям. В нынешнем состоянии психологии трудно увидеть что-либо слишком оригинальное. Да, она стоит на пороге крупных преобразований, требует, как отмечалось, серьезного анализа внутренних трудностей, противоречий, главных задач, организации усилий для их решения, обострения, если так можно выразиться, психологического самосознания. Слову «кризис» придают, однако, устрашительное, алармистское звучание, нагнетающее скепсис, некую безысходность. Одна из важнейших социальных функций психологии состоит в том, чтобы противостоять нарастанию абсурда и уныния, субъективистского своеволия и релятивизма, укреплять мужество духа и веру в будущее.

 

 

 

Б.С. Братусь

доктор психологических наук, профессор факультета психологии МГУ им. М.В. Ломоносова

 

1. Известны слова, что новый век либо будет веком гуманитарным, либо его не будет вовсе. Гуманитарность надо понимать здесь в самом широком значении — как ориентированность на человека, на всю высоту, полноту и назначение его образа. Психология при этом призвана выполнить необыкновенно важную, но все же служебную роль. Всякая подмена, редукция человека, в том числе и к

 

16

 

его психологическому уровню, несет известную опасность. В XX в. человека уже сводили к экономическому началу, высшей нервной деятельности, социальным факторам и т.п. Последствия этих сведений печально известны, фашизм и коммунизм — это ведь тоже не что иное как подмена, подминание человека его составляющей, будь она национальной или классовой. На этом фоне редукция к психологическому кажется куда менее пагубной, но и она имеет свои неизбежные последствия: уплощение образа человека, примитивизация представлений о внутренней жизни, соблазн манипулирования и т.п. Поэтому психология, подобно любой науке о человеке, должна определить свое место, возможности и границы. Как говорил один крупный художник: «У меня есть маленькое видение великого, но оно мое». Так и психология будущего века должна искать, овладевать и отстаивать именно свое: уникальное и неповторимое виґдение великого — человека, его жизни и судьбы.

2. Пророчество В.И. Вернадского о вступлении человечества в психозойскую эру если не сбылось, то, по крайней мере, сбывается. Психология давно проникла в обыденное сознание, все реже наблюдается стремление обозначить и объяснить поведение в традиционных понятиях прошлого: «поступок», «страсть», «страдание», «искупление» и т.п., зато повсеместно слышится психологическая терминология: «потребность», «комплекс», «стресс», «вытеснение», «скрытые мотивы» и т.п. Что касается жизни общественной, то психология, различные формы ее применения пронизывают ныне всю политику, экономику, идеологию. При этом от психологии обычно ждут, например, не беспристрастного анализа личности какого-либо политика, а выполнения вполне определенного заказа, скажем, формирования имиджа «с заранее заданными свойствами», т.е. изготовление маски, некой не существующей на деле конструкции, фантома, но обязательно такого, который бы нашел внутренний (психологический) отклик, заинтересовал как можно большее число потенциальных избирателей. Иными словами, из средства объяснения, понимания, познания человека психология к концу века во многом стала активным и даже агрессивным орудием манипуляции человеком. Психология действительно начинает конструировать миры, новую реальность, которую стали называть виртуальной, внутренней, но которая часто служит вполне внешним, прагматическим целям. С помощью могущественных средств информации навязывают не сам предмет, а формируют потребность или, точнее, квазипотребность, иллюзию потребности в нем, чтобы человек сам стремился, искал, навязывался этому предмету. Для того, чтобы все могло стать товаром, надо постоянно работать над психологией потребителя, делать ее пластичной, мягкой, легко порождающей новые квазипотребности в предметах не только необязательных, лишних, но порой и просто вредных (например, алкоголь, табак или явно бесноватый политик).

Причем манипуляции эти производятся в огромных масштабах, с миллионами людей, с привлечением новейших средств психологического воздействия. В целом это можно обозначить как борьбу с человеческим в человеке, борьбу с человеческой свободой и достоинством. И немудрено, что несмотря на обилие улыбающихся персонажей на психологически грамотно сделанных рекламах множество людей во всем мире переживает одиночество, покинутость, неудовлетворенную жажду внутренней жизни, целостности, а не частичности своего существования. Насколько серьезна эта жажда, видно из стремительно растущего числа наркоманий, неврозов, опасных суеверий, с помощью которых люди пытаются заполнить образовавшуюся пустоту. На пороге XXI в. с его электроникой, новейшими технологиями и высотами науки растет когорта магов, колдунов, гадателей, экстрасенсов (по некоторым данным в стране активно действуют более 400 тысяч), играющих на этой

 

17

 

неудовлетворенности, на разрыве между подлинным и неподлинным, между изнутри желаемым и непосредственно навязанным. Современность показывает при этом нечто противоположное фрейдовскому постулату: навязанными становятся примитивные потребности, желания, влечения, а вытесняемыми, по сути неприличными, избегаемыми стали совесть, стыд, сострадание, поиск смысла и т.п. Влечения вышли из фрейдовских темниц подсознательного, взяли власть, а в подполье отправили своих бывших притеснителей и судий. Как заметил один коллега, стало стыдно стыдиться, равно как серьезно говорить о серьезном.

...Поэтому я не радуюсь нарастающей «психозойности», а хочу даже, чтобы она поубавилась и не искажала образ человека, в котором при всем многообразии, противоречивости и сложности внутренней жизни определяющими, оправдывающими, в конечном итоге, являются духовные устремления и смысл, или, как говорил Л.С. Выготский, вершины, а не глубины.

3. Говорить о будущем трудно. Явно, однако, что в канун нового века свершается некий круг. Более ста лет назад психология определила себя как науку, выйдя из недр философии и начав строить себя по образу естественных дисциплин, в рамках естественнонаучной детерминации. Сейчас интерес все более смещается к гуманитарному восприятию, к соотнесению психологии с науками гуманитарного цикла. В будущем можно прогнозировать возврат на новом витке к философии. Не в том, разумеется, что психология вновь растворится в философии, а в смысле соотнесения себя с философскими мировоззренческими горизонтами.

4. В начале нового, XXI в. (т.е. сегодня) будут продолжать ссылаться на тех же психологов, что и в конце прошлого, XX в. (т.е. вчера). А дальше все зависит от качества работы ныне действующих психологов и тех, пока еще неведомых, что сидят еще в университетских аудиториях.

5. Сблизятся ли в XXI в. психология, религия и искусство? Я бы выбрал другое слово — должно произойти не сближение, а сопряжение. Ибо психология, религия, искусство — суть разные области, подразумевающие разные и потому требующие дистанцирования языки понимания, разные единицы измерения. Напрасна боязнь некоторых психологов, что религия может поглотить, размыть, разрушить научную психологию, так же как напрасны опасения некоторых теологов, что психологические исследования могут разрушить веру. То же и в отношении искусства: психологу не выстроить произведение искусства, опираясь на все известные ему законы психического, а художнику со всеми его интуициями не написать научно выверенную главу о механизмах восприятия или эмоций. И хоть предмет у всех трех сфер един: человек, его судьба, назначение, душа, — но углы рассмотрения, уровни разные. Так, искусство отражает, живописует переживания души, психология занята строением, механикой этих переживаний, а религия — душой души, ее внутренней тайной, духом. Но различие это не отрицает, а, напротив, подразумевает напряженное смысловое поле соотнесения, сопряжения. Ибо душа едина, хоть и предстает в разных ипостасях. Отказаться от этого сопряжения, несмотря на всю его сложность и противоречия, — значит отказаться от самой реальности человеческого бытия, в частности, превратить нашу науку в психологию испытуемого, а не в психологию человека.

6. На мой взгляд, клятва Гиппократа нужна и психологу. Наряду с медициной, педагогикой, юриспруденцией психологию следует отнести к числу особых дисциплин, где от профессиональных решений и действий может зависеть судьба, здоровье, порой жизнь человека. И в этом плане психология должна пониматься как орденская профессия, имеющая свой особый кодекс.

Что касается этики и психологии, то в XX в. они оказались практически

 

18

 

разведенными, с настороженностью и порой неприязнью относящимися друг к другу. Попадая в поле зрения психологии, этические проблемы редуцируются к психологическим ситуациям и как бы снимаются. Что касается этики, то она дает свои рекомендации, не считаясь с психологией. В результате, как подчеркивал, например, Ю.А. Шрейдер, оказалось, что «психология внеэтична, а этика антипсихологична». Если XXI в. станет веком человека, то это положение должно быть изменено. В самом деле — откуда психология получит развернутые представления о целях человеческой жизни, поступках, вообще о «должном быть» — из себя самой или из нравственной философии, этики? Если настаивать на полном разведении двух наук, то неизбежно первое решение, что демонстрируют нам и психоанализ, и бихевиоризм, и даже гуманистическая психология, замыкающие человека в себе и противопоставляющие его миру долженствований. В результате психология ныне сама себе этика.

Да и для этики нынешнее положение оборачивается серьезными последствиями, прежде всего — выхолощенностью. Реальна опасность стать надменной, ведущей, самоощущающей себя, словно нормативы и постулаты как бы висят в воздухе, пришли из ниоткуда и сверху довлеют над человеком. А раз так, то этика невольно начинает играть в поддавки с тем же психоанализом, согласно которому человек придавлен тяжестью чуждой его природе морали. Как ни печально, но этика давно утратила славное название «практической философии», перестав быть водительницей человека, предметом некогда распространенных и острых споров об искусстве жить достойно. Со времен И. Канта она нормативна, т.е. чиста, стерильна, отвернута, отделена от живой жизни.

Между тем развод психологии и этики, нравственной философии наносит ущерб и теории, и практике. Ибо должное человека (как предмет этики) неизбежно связано с сущим человека, его реальным поведением и лежащими в основе этого поведения психологическими законами и механизмами (предмет психологии). Это не значит, что психология и этика в новом веке должны слиться воедино или подменить друг друга. Речь идет, конечно, о разных уровнях знания, о сущем и должном, каждое из которых, однако, обязательно подразумевает наличие другого, служит другому и без другого теряет в одном случае почву (этика без психологии), а в другом — общий смысл (психология без этики). Поэтому надо говорить не отдельно о сущем и должном, а о сущем должного и о должном сущего. Человек истинен не в модусе наличия, а в модусе возможности, долженствования, вернее, сопряжения полюсов сущего и должного, наличного и возможного. Отсекая одно от другого, загоняя психологию в наличное, мы «обесточиваем» конструкцию, ибо сила тока, как помнится из школьной физики, — производное не от изолированных полюсов, а от разности потенциалов, порождающих электрический ток, в данном случае — ток жизни. И это не философский «отлет», а то, чтоґ видит и призван учитывать психолог в конкретной работе, например, психотерапии, воспитании. Повторю мысль И. Гете, что если мы будем принимать людей такими, каковы они есть, мы сделаем их хуже, а если мы будем обращаться с ними, как с теми, кем они хотят быть, мы приведем их туда, куда следует их привести. Итак, сопряжение сущего и должного, наличного и возможного — важная задача науки о человеке нового века.

7. Вглядываясь в лики прошлого — фотографии, свидетельства, вспоминая своих уже ушедших учителей, понимаешь невозвратность, необратимость времени, в том числе и времени научного поиска, жизни той или иной школы. Слово «деятельность» имеет то же значение, что и двадцать лет назад, но вызываемые им резонанс, атмосфера, интонация, с какой оно произносится, — качественно иные. Возродить их, как и свою молодость, мы

 

19

 

не можем. Мы можем и должны оставаться верными тем общим метаценностям, которые во все времена одни, понимать их наследуемость, преемственность, вновь и вновь возрождать их своими усилиями, заповедать новым поколениям, но конкретное направление науки не консервируется (вспомним поэтическую метафору о консервах прежних вдохновений). Прошедшее с определенного срока оборачивается историей, можно сказать — деградирует в историю, становится экспонатом, т.е. предметом, отчужденным от соучастия в текущей жизни. Поэтому из педологии и психотехники возможно взять какие-то самые общие идеи, подходы, образы, т.е. попытаться почувствовать, возродить дух, а отнюдь не букву, которая уже отчуждена от современных знаков написания и препинания в науке.

8. Думаю, что пройдет не так много времени и мы узнаем, кто будет следующим после К. Бюлера и Л.С. Выготского.

 

 

 

В.В. Рубцов

доктор психологических наук, профессор, академик РАО, директор Психологического института РАО

 

Трудно переоценить значение сегодняшней дискуссии для осмысления путей и основных тенденций развития отечественной психологической науки. И дело вовсе не в том, что наше научное сообщество проводит соответствующую оценку на рубеже веков. Нельзя не видеть по крайней мере два обстоятельства, которые указывают на возможный поворот, изменение самой тенденции развития нашей психологии.

Во-первых, сегодня очевидным является тот факт, что психологическая наука как бы прорвала свою собственную оболочку и становится неотъемлемой составляющей современной социальной практики, и не столько пассивной составляющей этой практики, сколько, в большинстве случаев, ее системообразующим ядром. Ведь трудно сегодня представить себе какую-либо область или сферу деятельности, которая не включала бы в качестве активного ее участника профессионального психолога с его знаниями, технологиями, техниками и т.п. Во-вторых, а это связано с предыдущей позицией, психолог-профессионал становится по существу востребованным самой социальной практикой. Это означает, в свою очередь, что мы с вами действительно становимся участниками и, более того, созидателями нового этапа психологии: психологическая наука перестает быть в своей основе самодостаточной системой научного знания, она делается, как сейчас принято говорить, практикоориентированной наукой. В становлении и утверждении практико-ориентированных основ психологии мне видится ближайшая сфера ее развития.

Но здесь же возникает и главная ее проблема. Социальная практика, требуя новых подходов к решению фундаментальных проблем и задач, уже не сможет в полной мере опираться на существующие теории и концепции современного психологического исследования. Не будет преувеличением сказать (я выражаю свою точку зрения), что каждый из нас, кто держит руку на пульсе современной психологии, уже сделал или делает свой определенный шаг в этом направлении. Ведь мы говорим и о «со-бытийности», и о

20

 

«становлении», и об «Одном и Другом» и проч., как о новых концептуальных рамках возникновения психического. Мы все ближе подходим к категории образа (работы Д.А. Ошанина и др.), символа и смысла (работы А.Ф. Лосева), в контексте которых мы не можем не решать тот острейший вопрос, который включен сегодня в наш дискуссионный список, — вопрос о соотношении психологии и религии, психологии и искусства. На мой взгляд, здесь не должно быть смешения. Вера — это вовсе не то, что психология веры, а искусство не может быть сведено к психологии искусства. Жизнь и бытие души и духа имеют свои законы — их открытие и постижение зависит для человека от того, кто его Собеседник. В этом месте как раз и пролегает грань между психологией, искусством, религией. И здесь нельзя забывать, что именно за этой гранью бурлит фанатизм тех, кто пытается, с одной стороны, редуцировать проблемы религии до основ психологии, а с другой — рассматривать саму психологию только как психологию религии и т.д. Крайностей здесь не должно быть.

Поэтому очевидно, что новое время психологии — это время практико-ориентированных теорий, концепций, взглядов, подходов, которые, используя фундамент и базу существующих теоретических систем, впишут яркую страницу в книгу отечественной науки. Вопрос о том, какие прежние теории при этом будут значимыми, а какие нет, решать вряд ли можно и стоит. Здесь свое слово скажет развивающаяся социальная практика. Но ясно одно: то, что определяло каркас нашей науки — научные школы и теории Г.И. Челпанова, Л.С. Выготского, А.Н. Леонтьева, А.Р. Лурии, С.Л. Рубинштейна, В.В. Давыдова, Д.Б. Эльконина и др., — прорастет с новой силой. При этом по-новому будут прочитаны порой забытые труды тех, кто, чувствуя веяние времени, уходил от классических форматов научного знания и пробовал неклассические подходы в обосновании психического. Из теории и концепций действительного (объектного и предметного) психологическая наука будет стремиться к изучению и описанию возможного (идеального, становящегося). Причем центром психологического исследования станет психология человека.

Нужно поэтому сказать, что при всем предполагаемом многообразии концепций и теорий будущее нашей науки как нельзя более близко, на мой взгляд, коснется процессов и механизмов развития человека, того, что отличает мир человека от жизни других существ. Человек с его неповторимым лицом (как видел эту категорию А.А. Ухтомский) становится главной проблемой и целью психологического исследования, а принцип собеседника — действующей рамкой психологической работы.

И еще одно обстоятельство, которое является очевидным и которое, как мне кажется, будет во многом определять зону развития психологической науки в ближайшем будущем. Если фактом является острый запрос социальной практики на конструктивную позицию психолога и если неизбежно расширение самой социальной практики, то и качественно иной должны стать стратегия и направленность подготовки будущих психологов. Для меня этот вопрос особенно актуален, поскольку, как вы знаете, старейший центр психологической науки — Психологический институт им. Л.Г. Щукиной, опираясь на базу Московского городского психолого-педагогического института, становится сейчас весьма эффективным центром подготовки психологов, которые будут работать уже в будущем веке.

Если исходить из нового социального запроса, то необходимо говорить о принципиально иной программе подготовки психологов, ибо ясно, что, во-первых, она должна представлять собой разумный баланс общих фундаментальных курсов и своей практико-ориентированной (значительной по объему) части; во-вторых, программа такой подготовки не может быть пройдена за пять лет и должна быть дополнена блоком интернатуры и различными

 

21

 

формами послевузовской подготовки; в-третьих, в условиях неопределенности организационного и содержательного контекста работы выпускника (один психолог или психолог в составе службы, т.е. в известной степени специализированный психолог) предпочтение должно быть отдано подготовке «универсального» психолога, который способен работать самостоятельно, но в определенном профессиональном качестве (например, как психодиагност, или консультант, или детский психолог) может быть включен в комплексную работу целого коллектива.

Важно также понимать, что функции современного психолога предполагают преимущественное освоение конкретных технологий профессиональной деятельности. Выпускник психологического факультета должен делать и действовать (а не только уметь рассказывать о психологии), т.е. в определенном смысле быть прикладным психологом. При этом будущие практические психологи должны постепенно знакомиться с широкой областью актуальных проблем развития человека в форме, которая наиболее приближена к работе специалистов на стыке психологической науки и социальной практики.

Таким образом, контекст современной практики, в который попадает выпускник психологического факультета, требует совершенно иного места психолога в образовательной среде учебного заведения. Психолог должен не только быть способен к решению устоявшегося набора функциональных задач (психодиагностика, коррекция, элементы консультирования), но и иметь серьезную подготовку в области фундаментальной психологии, психологии управления, психологии искусства, организационной психологии и новых технологий работы с человеком, что позволит ему полноценно решать задачи психологического обеспечения самых различных контингентов, а также вопросы экспертизы и анализа концепций, технологий, принимаемых решений на предмет их соответствия той или иной задаче развития. При этом полученные в процессе подготовки знания должны быть освоены в форме конкретных технологий и способов действия, а также с учетом возможности их построения в новой ситуации.

Вопросы сегодняшнего «круглого стола», конечно же, далеко не исчерпаны. Свидетельством этому является наша взаимодополняющая беседа. Этот разговор будет продолжен.

 

 

 

А.В. Юревич

доктор психологических наук, зав. сектором Института истории естествознания и техники РАН

 

1. Мне кажется, что в формулировке вопроса заложена презумпция того, что XX век веком психологии не стал. Но, как отмечают многие исследователи западного общества, психоанализ превратился в его массовую религию, а в быту сложился настоящий культ самоанализа, основанного на понятиях и метафорах, введенных З. Фрейдом. Психология является одной из наиболее социально востребованных научных дисциплин, она обнаруживает все основные симптомы роста. В частности, число психологов нарастает лавинообразно: правда, в нашей стране этот рост происходит в основном путем, для которого характерно объявление,

 

22

 

помещенное в одной газете: «Требуется психолог до 35 лет. Психологическое образование не обязательно». XXI век тоже будет веком психологии, но, во-первых, более профессиональной, во-вторых качественно иной, нежели сейчас. Какой именно, я скажу ниже.

2. «Психозойская эра» — это метафора. Вопрос о соответствии метафоры реальности так же лишен смысла как, например, вопрос о соответствии ей художественного образа. У метафор совсем другие функции. Но если все же воспринять эту метафору условно реалистически, то, учитывая нынешние тенденции в жизни человечества — иррационализацию всей общественной жизни, пришедшую на смену тому, что М. Вебер называл ее рационализацией, и т.п., то его более вероятная перспектива — вступление не в психозойскую эру, а в мезозойскую. В этой связи вспоминается высказывание А. Эйнштейна: «Я не знаю, чем будут воевать люди в третью мировую войну, но я знаю, чем они будут воевать в четвертую, — камнями и палками».

3. Полагаю, что это ключевой вопрос нашего «круглого стола», ответ на который определяет ответы на все остальные. Известно, что существует три основные позиции относительно научного статуса психологии, чаще всего определяемого в куновских понятиях. Согласно первой позиции, которой придерживался сам Т. Кун, психология — это допарадигмальная, а, стало быть, и донаучная дисциплина, в которой единая парадигма, задающая основания рациональности и научности знания, еще не сложилась. Вторая позиция состоит в том, что психология — это внепарадигмальная наука, которая развивается принципиально иным путем, нежели естественнонаучные дисциплины, и куновские понятия, отработанные при анализе именно этих дисциплин, к ней не применимы. Согласно третьей позиции, психология представляет собой мультипарадигмальную науку, в которой существует несколько парадигм, представленных различными школами и направлениями, такими как бихевиоризм, когнитивизм, психоанализ и т.п. Я полагаю, что наиболее близка к истине первая позиция, а будущее — за теми направлениями, которые впишутся в новую парадигму.

Мне представляется, что эта парадигма будет не-феноменологической, в то время как почти все нынешние направления в психологии феноменологические — в том смысле, что их общей чертой является описание и объяснение психологической реальности в терминах ее восприятия нами. Бихевиоризм и позитивистская исследовательская методология не исключения, а лишь камуфляж этого феноменологизма. А то, что именуется в психологии «строго научным исследованием», якобы копирующим естественнонаучную методологию, отличается от интроспекции лишь тем, что исследователь подменяет свою собственную феноменологию феноменологией испытуемого и к тому же при интерпретации результатов исследования наслаивает на чужую феноменологию свою собственную.

Основным же вектором развития науки является прогрессирующее освобождение от феноменологизма, выражающееся, во-первых, в увеличении когнитивной дистанции между исследователем и изучаемой реальностью, во-вторых, в выстраивании картин мира, противоречащих нашему восприятию. В точных науках даже такая исследовательская процедура, как наблюдение, считающаяся наиболее элементарной, многократно опосредствована. Например, в физике при изучении нейтрино наблюдению подвергается не сама эта частица, а результаты ее взаимодействия с радиоактивным изотопом аргона. И давно подмечено, что чем больше опосредствующих звеньев встроено в исследовательскую процедуру, тем большее приращение знания она дает. А то научное знание, которое стало символом науки XX в., принципиально контр-феноменологично, т.е. противоречит нашему восприятию и вообще плохо укладывается в наш разум. Попытайтесь представить себе

 

23

 

или, как выражался М.К. Мамардашвили, «помыслить» переход пространства во время или бесконечность Вселенной. Полагаю, что психология станет настоящей наукой лишь тогда, когда выработает не-феноменологическую парадигму, позволяющую описывать психологическую реальность в терминах ее имманентных закономерностей, а не наших восприятий.

В этой связи я возлагаю большие надежды на развитие технологии психологических исследований, которая сейчас, несмотря на форсированное использование математических методов и тому подобных приемов, напоминает каменный топор. Технология — это не то, что в психологии называется методом, а инструмент. Решающий толчок к развитию любой науки дает появление именно такого инструмента. Скажем, бурное развитие биологии началось с появления микроскопа. Психологии нужен свой «микроскоп», и она его в XXI в. несомненно получит, после чего станет наукой, мало похожей на современную психологию. А психология XX в., скорее всего сыграет по отношению к психологии XXI в. примерно такую же роль, какую философия сыграла по отношению к науке. Это определение основных интеллектуальных ориентиров, а также интеллектуальных тупиков — тех направлений, в которых науке не следует развиваться, ценностное расцвечивание когнитивной проблематики — выделение наиболее важного и т.п., а также предварительное осмысление того, что нельзя положить под «микроскоп».

4. В XXI в. будут продолжать ссылаться на те работы, которые впишутся в новую парадигму или сыграют заметную роль в ее становлении. Имена зарубежных психологов не буду перечислять, поскольку список получился бы очень длинным. Из наших же соотечественников это будут скорее всего не Л.С. Выготский, который, по данным Института Гарфилда, сейчас является наиболее цитируемым за рубежом российским психологом, а А.Р. Лурия, Е.Н. Соколов и, возможно, Л.М. Веккер.

5. С искусством психология и так достаточно близка. Психоанализ в хорошем исполнении не метод, а искусство (в плохом исполнении тоже не метод, а шарлатанство). Написание психологического текста — также искусство, более близкое к художественной литературе, чем к науке. Идеи же сближения психологии с религией напоминают призыв ломиться в открытую дверь. Вся наука Нового Времени выросла из религии и, как показано М. Вебером, Р. Мертоном и другими, основана на принципах протестантизма. И очень характерны высказывания ученых, стоявших у ее истоков, таких, как Р. Бэкон и     И. Ньютон, о том, что нет более богоугодного дела, чем познание законов природы; познавая законы природы, мы приближаем себя к богу и т.д. Думаю, что и психология в XXI в. сблизится с религией, но в том смысле, в каком сблизилась с нею естественная наука.

6. Вторую часть вопроса позволю себе вынести за скобки, ибо это — тема отдельного «круглого стола», а то и нескольких. По поводу первой части выражу скепсис. Как известно, некоторых врачей клятва Гиппократа не удерживает от торговли человеческими органами и других аморальных действий, да и вообще в аморальном обществе символические моральные запреты не работают. Главная проблема — в механизме реализации моральных запретов. Какими могут быть санкции против психолога, нарушившего клятву Гиппократа? Запись в трудовой книжке «Нарушил клятву Гиппократа»? Судебное разбирательство? Коллективный остракизм? Все это утопично, особенно в отечественном психологическом сообществе, значительную часть которого составляют те самые психологи, для которых «психологическое образование не обязательно», и к тому же обслуживающие наши коммерческие структуры, где мораль — это «легенда о динозавре». В отсутствие действенного механизма реализации моральных императивов символическое оформление этих императивов довольно-таки бессмысленно.

 

24

 

7. Шанс возродиться есть у чего угодно, даже у теории флогистона, особенно в обществе, где профессиональных астрологов больше, чем профессиональных физиков. Репрессированных же идей не бывает, а бывают общества и профессиональные сообщества, которые закрывают свои умы перед новыми идеями. Та-кие социумы напоминают вдову, которая сама себя высекла, — достаточно вспомнить, чего мы лишилась, попытавшись закрыть свои умы от генетики и кибернетики. Наивно думать, что наше нынешнее «полу-открытое» (я перефразирую известный термин К. Поппера) общество готово к принятию любых идей, а тем более — наше психологическое сообщество. Психологи, в частности, мало восприимчивы к идеям, которые возникают на «смежных территориях» — в других науках и в философской методологии науки (я имею в виду труды Т. Куна, И. Лакатоса, П. Фейерабенда, У. Селларса и других), и тем самым отдаляют себя от выработки той необходимой нашей науке парадигмы, о которой я говорил.

8. Вспоминаю слова, сказанные 20 лет назад У. Макгайром о социальной психологии: «Неизвестно, был кризис или нет, хорошо, что он кончился». То, что мы обычно подразумеваем под кризисом в психологии, она непрерывно переживает с момента своего появления на свет. Постоянно переживаемый кризис — это уже не кризис, а образ жизни, очень характерный для дисциплин, находящихся на допарадигмальной стадии развития. Важно не то, кто в очередной раз заговорит о психологическом кризисе или в очередной раз объяснит его причины, а то, кто заложит основы парадигмы, которая сделает психологию настоящей наукой и устранит этот кризис.

В заключение хочу сказать, что моя позиция, конечно, чисто сциентистская и сейчас выглядит немодной. Гораздо более модно говорить о психологии души или о христианской психологии (как будто вся пришедшая к нам с Запада наука не христианская, а, например, мусульманская, попытки построения которой, кстати, тоже предпринимаются в последнее время). Эти эмоции понятны: психология устала от бесплодных попыток походить на точные науки, да и вообще от рационализма; и маятник наших настроений качнулся в противоположную сторону. Но я уверен, что мы вскоре так же устанем от иррационализма, как устали от рационализма, и маятник начнет обратное движение.

 

 

А.З. Шапиро

кандидат психологических наук, старший научный сотрудник Института дошкольного образования и семейного воспитания РАО

 

Вопросы, которые предложены для обсуждения организаторами «круглого стола», я бы разделил на две группы, касающиеся, условно говоря, «людей» и «идей». В плане «идей» мы не вольны над ситуацией, и если психология так важна для общества и следующий век станет «веком психологического знания», — что ж, это как бы знак судьбы, и ему стоит подчиниться. Если же обратиться к плану «людей» (станет ли следующий век веком психологов-профессионалов), то с таким прогнозом хотелось бы поспорить. Но в обоих обозначенных аспектах,

 

25

 

говоря о XXI в. как о веке человека, важно отдавать себе отчет в том, какие именно человеческие качества и свойства выступят на первый план. В этом контексте можно говорить не только о «репрессированных идеях в психологии», но и о «репрессированных психологией темах», скорее не забытых, а никогда ранее по сути дела не востребованных. «Тему семьи» можно отнести к их числу, хотя она сквозная в человекознании и, как «камень, который отвергли строители», станет вскоре во главу угла психологии уже потому, что экзистенциальные проблемы современного мира будут в следующем веке только усиливаться и обостряться. Семья же является важнейшим элементом «социальной ситуации развития» каждого человеческого индивида, а также общества в целом (см. об этом: Вопр. психол. 1994. № 4. С. 45–55).

Тема семьи будет все более важной для психологии еще и потому, что последняя в XXI в. обязана стараться быть ближе к жизни, но не безгранично вмешиваться в нее.

Психология — это профессия, а не религия, и в этом качестве она уже вполне самодостаточна: все люди, населяющие Землю, не могут стать либо психологами, либо пользователями их услуг. Ведь сама человеческая повседневность очень психологична, и помочь человеку могут не только психолог-профессионал, но и хорошая книга, хороший фильм, урок по литературе, проповедь священника и пр. Особенно будет возрастать роль искусства как очень сильной психологической практики, живой, самодостаточной психотерапии, хорошего средства преподавания психологии. В частности, в развитии современного постмодернистского театра намечаются тенденции углубления психологизма, когда режиссер существует на равных в диалоге с актерами, автором пьесы, зрителями. Конечно, не всякий режиссер таков, но вот, например, Вячеслав Долгачев из МХАТа им. А.П. Чехова очень психологичен (впрочем, может быть, это связано с тем обстоятельством, что в 70-е гг. он вел драматическую студию на факультете психологии МГУ).

Значимость темы семьи для психологии XXI в. подчеркивается еще и тем обстоятельством, что семейно-психологические закономерности уже сейчас все больше применяются к анализу и психокоррекции других социальных систем — бизнес-структур, политических партий, государств (см. об этом: Вопр. психол. 1997. № 5. С. 151–153); думаю, что подобная тенденция будет все более возрастать в грядущем веке — семья будет рассматриваться как метафора процессов в различных сообществах. В частности, семейно-психологические закономерности смогут работать и для анализа функционирования профессионального психологического сообщества. Как в семье, так и в профессиональном сообществе в соответствии с основополагающими принципами семейной психотерапии проблемы не в отдельных людях, а в качестве сложившихся между ними отношений, в ценностях сообщества, его границах, психологическом климате, структуре ролей и т.д. (см.: Психол. газета. 1999. № 2. С. 25–27). Люди — существа очень разные, и игра их Я часто мешает продвижению дела. Поэтому и в следующем веке будет важно не только наличие у сообщества профессионалов таких функций, как сертификация специалистов, координация издания профессиональной литературы, взаимоотношения с государственными структурами и т.д., но и то, чтобы оно было организовано на подлинно демократических началах, а гласность и открытое обсуждение острых вопросов стали реальностью его функционирования, препятствовали бы возможным проявлениям субъективизма и волюнтаризма (см.: Моск. психотерапевт. журн. 1999. № 1. С. 176–188).

Традиции профессионального сообщества (подобно семейным корням) очень значимы для его актуального развития, но профессионально-психологические «семейные скелеты в шкафу» необходимо осмыслять, поучиться на их примере, а не повторять ошибок прошлых поколений.

 

26

 

Профессиональное психологическое сообщество (равно как и современная семья) сейчас очень нуждается в многоголосии, а не в агрессивном доминировании какого-то одного голоса, в непримиримой борьбе за такое доминирование, т.е. в диалоге и полилоге, а не в монологе, поддержке разнообразия, адекватного взаимодействия между субсистемами и социальными группами. Пока же представляется нереальным то, что мы будем иметь «психологическую клятву Гиппократа» в ближайшем будущем, до того как возникнет единое профессиональное сообщество. Разработку этических принципов следует начинать, вероятно, в рамках какой-то конкретной школы, одного психологического направления — такую возможность во всяком случае легче вообразить себе, чем оперативное создание этических принципов для психологии в целом.

С другой стороны, именно ценностное измерение является ключевым в определении профессиональной идентичности. Слово «профессиональный» можно толковать очень по-разному, причем из всех толкований следует выделить два главных: одно из них подразумевает творческую деятельность в определенной области знания, другое — деятельность, приносящую (уже в настоящем, либо в будущем) доход тем, кто ею занимается. С моей точки зрения, второе должно являться производным от первого. Однако в моде сейчас противоположная, экономически ориентированная позиция, в основе которой лежат представления о психологической профессии как ремесле, в противоположность искусству и науке. С технократическим подходом связана сверхпопулярная в наши дни (вплоть до почти религиозной увлеченности ею целых групп коллег) система «быстрого ученичества»: закончивший курс, как правило, технологически ориентированного профессионального обучения тут же начинает, по сути дела реально не поработав, учить еще кого-то.

Еще одним ценностным моментом, который хотелось бы здесь отметить, является то обстоятельство, что отечественным психологам необходимо всерьез ощутить себя частью международного профессионального сообщества, мировой «профессиональной семьи» психологов. Мы должны творчески взаимодействовать с западными коллегами, а не просто быть послушными учениками (особенно важно это осознать в области психологической практики, где отечественные научные разработки и теории, в отличие от практических методов, как правило, заимствуемых из-за рубежа, действительно конкурентоспособны). Например, в современной зарубежной семейной психотерапии, использующей так называемые нарративные и герменевтические психотехники, проявляется очень большой интерес к российской культурно-исторической психологии, в частности, к работам Л.С. Выготского и М.М. Бахтина. Тем более печально, что культурно-историческая теория (несомненный лидер современной психологический теории!) не учитывает семейное измерение человеческой жизни, то обстоятельство, что развитие человека, как правило, происходит в условиях его семьи. Возможно, именно здесь необходимо увидеть зону ближайшего развития культурно-исторической психологии, так как семья — одна из самых существенных и фундаментальных характеристик человеческого социума, отражающая биосоциальную природу человека. Отнюдь не абстрактные взрослые, а, как правило, биологические родители ребенка создают для него зону ближайшего развития. В связи с этим значимой представляется полемика по теоретико-психологическим вопросам между школами Л.С. Выготского и С.Л. Рубинштейна (см.: Психол. журн. 1999. Т. 20. № 3. С. 123–126).

 

27

 

В.И. Овчаренко

доктор философских наук, профессор Московского государственного лингвистического университета

 

Прежде всего хотелось бы выразить признательность творческому коллективу журнала «Вопросы психологии» за то, что он предоставляет возможность для обсуждения наиболее актуальных вопросов развития психологии. Опыт предшествующих обсуждений свидетельствует об их значительной продуктивности, и, как уже очевидно, данный «круглый стол» также станет одним из импульсов развития отечественной психологии и роста самосознания нашего психологического сообщества.

Уходящий XX в. был веком бурного развития психологии. Более того, фактически все то, что объединяется понятием «современная психология», и есть не что иное, как психология XX столетия. Пожалуй, не будет преувеличением считать, что предшествующие исторические эпохи развития представлений о душе и поведении в совокупности своей выступают как протопсихология, поскольку психология как наука сформировалась в основном на заре XX в., т.е. именно тогда, когда она смогла более-менее корректно определить свой объект и предмет, методы исследования, цели, задачи и функции, создать категориально-понятийные комплексы и категориально-понятийные ряды, сформулировать фундаментальные теории происхождения, развития и функционирования психики и поведения, создать модели психики и т.д.

Естественно-противоречивое бурное развитие мировой и отечественной психологии (сопровождавшееся явным и латентным отставанием метапсихологической проблематики) спровоцировало возникновение различных явлений. В данном случае, вынужденно оставляя в стороне весьма интересную проблему психических явлений в психологическом сообществе, полагаю целесообразным обратить внимание лишь на два взаимосвязанных специфических феномена.

Осознаваемая (и неосознаваемая) акцентировка внимания на темпе прироста и объеме психологических знаний содействовала формулированию небезобидных романтических и утопических идей о наступлении психозойской эры, формировании ноосферы и т.д. (На всякий случай напомню: ни в одну из предшествующих исторических эпох массовое уничтожение ни в чем не повинных людей и продуктов их духовной и материальной деятельности не достигало таких ужасающих размеров, как в XX столетии). А рефлексия над состоянием психологии и акцент на противоречивости ее содержания и развития создали определенные предпосылки для квалификации состояния психологии как кризисного и даже поиска некоего смысла этого кризиса в его фактическом и историческом измерениях. К сожалению, не лишенные оснований и эвристического потенциала размышления о психологическом кризисе в основном выродились в заурядное кликушество.

Оба эти односторонние явления побуждают еще раз вспомнить о том, что противоречия (понимаемые как взаимодействие противоположных, взаимоисключающих и взаимопроникающих внутренне единых сторон и тенденций предметов и явлений) всегда выступают как источник и импульс самодвижения и форма развития познания. В силу этого обстоятельства

 

28

 

развитие любой науки неизбежно носит естественно-противоречивый характер. Более того, история различных наук и дисциплин однозначно свидетельствует о том, что их развитие всегда сопровождается различного рода кризисами (и кризисными явлениями), которые в общих чертах могут пониматься как нормальные своеобразные переходные состояния и фазы (периоды, этапы и т.д.). Кризисное развитие научного познания является атрибутивной характеристикой, в силу чего внекризисное развитие науки не может ни существовать, ни мыслиться.

Само собой разумеется, что эмоциональное, бытовое сближение содержания понятий «кризис» и «катастрофа» по сути своей не имеют никакого отношения ни к развитию науки, ни к пониманию этого развития, но изрядно им мешают.

Пожалуй, можно было бы предположить, что особенно большие любители пустопорожних разговоров о кризисе психологии пытаются таким образом утвердить некую мифическую особость психологии (и, следовательно, свою собственную!) и тем самым как бы объяснить (и заведомо оправдать!) результаты своей профессиональной деятельности. Попутно отмечу, что, например, для физики XX в., несмотря на острый перманентный кризис (противоречие между квантовой механикой и теорией относительности), это отнюдь не характерно.

Завершение XX в., как и предшествовавших веков, происходит в специфической атмосфере некоего подведения итогов и разнообразных попыток прозрения грядущего.

Применительно к прогнозам и различным пророчествам относительно ближайших и отдаленных перспектив развития психологии хотелось бы обратить внимание прежде всего на два момента. Первый — наиболее точным и неопровержимым прогнозом и пророчеством может быть следующий: психология будет развиваться так, как она будет развиваться. И второй — некоторое время тому назад один из наиболее значительных философов XX в. К. Поппер ввел в научный оборот представление о существовании «Эдипова эффекта», под которым он в общем разумел влияние предсказания (или пророчества) на предсказываемое событие, независимо от того, способствует ли оно его появлению или предотвращению. Влияние информации на ситуацию, к которой эта информация относится, является универсальным и, следовательно, распространяется и на психологию. Я упоминаю об этом только для того, чтобы еще раз напомнить, в том числе и самому себе, что любой прогноз в принципе является далеко не безобидным и таит в себе немалые опасности и неожиданные побочные эффекты.

С учетом данных обстоятельств (оставляя прогнозы и пророчества для людей более проницательных и дальнозорких) я буду просто исходить из того, что в ближайшее время доминирующие ныне направления психологии (психоанализ, бихевиоризм и др.), безусловно, сохранят свои лидирующие позиции в силу инерционности развития мировой психологии и отсутствия достойных альтернатив. И в общем отнюдь не нужно быть пророком, для того чтобы, исходя из реалий нашего времени и действующих ныне тенденций, предсказать, что в ближайшем будущем влияние отечественной психологической традиции на развитие мировой психологии будет минимальным. С учетом данного обстоятельства я полагал бы целесообразным сосредоточить внимание на актуальных проблемах развития отечественной психологии и ее ответственности перед людьми и обществом.

Сегодня профессионалы и общественность России являются участниками и свидетелями беспрецедентного психологического бума, о котором мечтали поколения наших предшественников, да и мы, грешные. Само собой разумеется, что романтические мечты опять не совпали с реальностью и бурная психологизация сопровождается такими явлениями, о которых и вспоминать, и мыслить страшно. Но в целом, в самом главном и основном, современный психологический бум является, безусловно, положительным явлением.

 

29

 

И в значительной степени именно от нас зависит, сумеем ли мы направить развитие этих событий на пользу психологии и людям.

Конечно, осознавая неоднозначную многомерность проблемы, хотелось бы в данном случае обратить внимание не на детский лепет о клятве психолога (пользы от которой будет еще меньше, чем от торжественного обещания юного пионера), а на три существенных аспекта проблемы развития отечественной психологии: теоретический, диагностический и практический.

В июне 1998 г. в Психологическом институте РАО состоялось обсуждение книги А.В. Петровского и М.Г. Ярошевского «Основы теоретической психологии» (М., 1998; см. обзор: Щедрина Е.В. Обсуждение проблемы теоретической психологии // Вопр. психол. 1998. № 5. С. 154– 156), в ходе которого авторы и участники обратили внимание на настоятельную необходимость разработки теоретических и метатеоретических проблем психологии. Думается, что с исчезновением ситуативно-предопределенной слабости отечественной психологии в этих областях у нас появляются некоторые шансы для продвижения в данном направлении и преодоления той ситуации, когда концептуальные конструкты либо предназначались, либо оставались преимущественно «только для внутреннего потребления».

Я полагаю, что можно принять как аксиому то, что без опережающего развития теоретической и метатеоретической (метапсихологической) проблематики нормальное развитие отечественной психологии и ее выход на мировой уровень вряд ли возможны. Существенным импульсом развития всей психологии могло бы стать создание различных динамических энергоинформационных и физико-химических моделей психики.

Но, пожалуй, в решающей мере историческая судьба отечественной психологии будет определяться не столько постановкой и решением внутринаучных проблем, сколько способностью психологического сообщества к осознанию своей ответственности и адекватным ответам на вызовы времени. В связи с этим представляется необходимым серьезно обсудить вопрос о возможности определения самим психологическим сообществом тех практических целей и задач, которые оно может решить в самое ближайшее время.

Ныне россияне переживают тяжелый системный кризис и скорее всего именно в связи с ним отечественная психология могла бы принести людям практическую и своевременную помощь.

В неотложной психологической помощи ныне нуждаются десятки миллионов людей, включая тех, от чьего четкого выполнения профессиональных обязанностей зависят благополучие и жизнь значительного числа наших соотечественников и сохранение духовных и материальных ценностей. Вот здесь-то отечественная психология и могла бы реализовать свой общественно-полезный потенциал.

Отнюдь не пытаясь определить или предопределить многомерную деятельность психологического сообщества в этой области, вместе с тем хотел бы еще раз обратить внимание на настоятельную необходимость совершенствования, распространения и массового использования апробированных и адаптированных систем тестов для оперативного, практически ориентированного тестирования (в том числе и для целей профессионального отбора). Специально подчеркну, что многочисленные упреки противников тестирования в том, что современные тесты далеки от совершенства, в принципе верны. Но это не может служить достаточным основанием для отказа от их использования. Практическая польза оперативного тестирования уже доказана в ряде стран. Что же касается совершенства, то и различные медикаменты, которые мы вынужденно потребляем, так же далеки от совершенства. Но, например, отказ врача лечить больного, объясняемый его ссылкой на недостаточное совершенство лекарств, скорее всего просто повлечет за собой его привлечение к уголовной ответственности.

 

30

 

Особое внимание хотелось бы обратить на огромные возможности уже существующих и апробированных различных психологических методов и методик, ориентированных на массовое преподавание и практическое внедрение на групповом и индивидуальном уровнях способов психической самопомощи (методов психической саморегуляции). В данном случае намеренно не упоминая о конкретных методах, хотел бы подчеркнуть главное: никакая психологическая служба не сумеет обеспечить необходимую оперативную поддержку десятков миллионов людей. Именно поэтому внедрение различных методов психической самопомощи и обучение людей искусству властвовать собой представляется одним из наиболее перспективных потенциальных практических проектов отечественной психологии.

 

 

 

 

 

 

 

Л.А Карпенко

кандидат психологических наук, ведущий научный сотрудник Психологического института РАО

 

1. XXI век веком психологии не станет, но психология будет все более интенсивно проявляться в междисциплинарных взаимодействиях и глубже войдет в культуру народа. Например, перестанут отождествлять психологию с репрессивной психиатрией. Психология станет такой же массовой профессией, как педагогика, выступая при этом методологическим основанием последней и способствуя более осознанному управлению развитием и воспроизведением отечественной культуры. Психология войдет в более тесный контакт с такими фундаментальными науками, как физика, биохимия, математика, информатика. Опыт показывает, что скорость накопления нового научного знания намного ниже, чем скорость протекания человеческой жизни. Поэтому то, что сейчас кажется уже решенным или достаточно обоснованным, будет пересмотрено следующими поколениями психологов в XXI в. с позиций новых объяснительных принципов, опирающихся на новые доказательные знания в физике, биологии, информатике.

Следующий век скорее станет веком электроники и информационных технологий с расширяющимися возможностями интернет-коммуникации. Накопление нового опыта взаимодействия людей с электронной техногенной средой поставит перед психологией очередные проблемные задачи. Психология будет активно втянута в исследование влияния на психику людей опосредствующих форм интернет-коммуникации, в выработку методов психологической защиты от вторжений в психику, разработку правил поведения и взаимодействия в виртуальных пространствах и т.п. При этом многие из загадок человеческой психики останутся неразрешенными, более того, к ним добавятся новые. Тем не менее накопленные психологией знания позволят, обобщив их, выработать в    XXI в. новую аксиоматическую базу психологии и на ее основе разрешить проблему противопоставления духа, души и тела, индивидуального (личностного) и коллективного (социального), сознательного и бессознательного и многие другие спорные проблемы.

 

31

 

2. Пророчество о вступлении человечества в психозойскую эру в том смысле, как это понимал сам В.И. Вернадский (о все возрастающем влиянии технической мощи человечества, сопоставимом по своим масштабам с самыми грозными геологическими процессами), безусловно, сбылось. Известно, что подобные мысли рождались не только у В.И. Вернадского. В 1933 г. американский геолог Ч. Шухерт предложил рассматривать современную эпоху как начало новой психозойской эры истории Земли, подчеркнув этим названием значение психической деятельности человечества как геологического фактора. Пригласивший В.И. Вернадского в Московский университет в 1890 г. известный ученый-минеролог А.П. Павлов также считал, что с появлением на Земле человека начался новый геологический период ее истории, который он предложил назвать антропогенным. Были и другие высказывания подобного рода. Однако главная заслуга В.И. Вернадского в том, что он не только не ограничился общими высказываниями, но и начал кропотливую работу по количественной оценке масштабов человеческой деятельности. Например, публикуя в 1933–34 гг. книги по истории природных вод (продолжение книг по истории минералов земной коры), В.И. Вернадский немало страниц уделил сознательному и бессознательному влиянию человеческой деятельности на географическое распределение и состав всех вод Земли. Его вывод: «на всей биосфере исчезают и изменяются старые виды поверхностных, пластовых вод, вод почв и источников, создаются новые культурные воды». Исследования антропогенного влияния на среду существования самого человека будут расширяться и углубляться, и психология, безусловно, внесет свою лепту не только в изучение и осознание этого влияния, но и в создание условий для развития экологического и нравственного сознания.

3. Будущее за теми психологическими направлениями и научными школами, которые дают возможность исследовательской мысли выйти за пределы постулируемых ими идей. К таким направлениям относятся: культурно-историческая концепция и развиваемый на ее основе деятельностный подход; гуманистическая психология с ее психотерапевтическими подходами; когнитивная наука (или когнитология), которая будет включать не только когнитивную психологию, но и смежные науки: лингвистику, философию, антропологию, нейрофизиологию, некоторые разделы физики и химии, информатики (в особенности — системы искусственного интеллекта и нейронные сети) и т.п. Помимо этого, появятся совершенно новые, возможно, неожиданные направления психологии. Например, в связи с увеличением числа людей, которым будут имплантированы искусственные биологически совместимые протезы жизненно важных органов тела и областей мозга, появятся отрасли психологии на стыке с химией, биологией, медициной, кибернетикой и т.п. Одновременно медицинская психология, психофизиология и психогенетика направят свои усилия на разработку концепций и технологий поддержания здоровья. Вновь активно начнут развиваться исследования на стыке психологии и физики («психоэнергетика»), основанные на иных представлениях о границах человеческого тела и механизмах его взаимодействия с различными средами (полями). Получат научное объяснение феномены энергетических оболочек человека, ясновидения и других паранормальных (экстрасенсорных) способностей некоторых людей. С новых позиций будут исследоваться феномены сознания — как индивидуального, так и коллективного, появятся энергоинформационные объяснения его механизмов. Безусловно, будет развиваться социокультурная составляющая психологии, в том числе психология духовности, проблемы нравственной психологии. Будут углубленно исследоваться (в частности, с позиций психоэнергетики) причины включения и выключения человека из социальной жизни, причины его подверженности разным видам зависимости, будут разрабатываться технологии противостояния различным кризисным

 

32

 

ситуациям. В XXI в. человек намного больше будет знать о себе как о личности.

4. Как это всегда бывает, исследователи в своем анализе будут обращаться к истокам и потому будут продолжать ссылаться на работы классиков психологии, создателей научных школ и продуктивных концепций. Кроме того, в каждом из направлений психологии есть персоны, идеи которых можно либо продолжать, либо критиковать. К безусловным именам относятся: В. Вундт, У. Джемс, Ф. Брентано, К. Бюлер, В. Штерн, Г.Т. Фехнер, В. Келер, М. Вертгеймер, К. Лоренц, З. Фрейд, К. Юнг, А. Адлер, В.Франкл, Ж. Пиаже, К. Левин, Дж. Уотсон, Б.Ф. Скиннер, А. Маслоу, К. Роджерс, М. Мид, Л. Леви-Брюль, Э. Эриксон и многие другие. Среди отечественных ученых это И.М. Сеченов, И.П. Павлов, А.А. Ухтомский, Л.С. Выготский, В.М.Бехтерев, С.Л.Рубинштейн, А.Н. Леонтьев, А.Р. Лурия, Б.М. Теплов, А.А. Потебня, М.М. Бахтин и многие другие (ныне живущие психологи не указываются).

5. В XXI в. психология, религия и искусство, безусловно, сблизятся. Психология всегда была в большей или меньшей мере частью теологических и искусствоведческих исследований и практик. Однако в советский период психологическая наука и религия были идеологически и политически остро противопоставлены друг другу, чего нельзя было сказать о взаимодействии психологии и искусства. Известны работы Л.С. Выготского, М.М. Бахтина, К.С. Станиславского, А.А. Потебни, П.М. Ершова и других по психологии искусства. Это взаимодействие плодотворно развивается сейчас и, безусловно, будет развиваться в следующем веке. Что же касается психологии и религии, то в 70–80-е гг. работы по психологии религии носили исключительно критический характер, без углубления в суть религиозного сознания. Сейчас ситуация существенно иная: принят закон о свободе совести и вероисповедания. Обретенная гражданами свобода выбора своих религиозных предпочтений не замедлила проявиться и в психологии: в 90-х гг. появились первые публикации, посвященные проблемам духовности, психологии религии, веры, религиозного сознания и т.д. Попытки психологов войти со своими исследованиями в религиозное пространство вызвали отнюдь не однозначное к себе отношение, поскольку пока преобладает точка зрения, что психология и религия находятся в разных плоскостях и им совершенно не нужно пересекаться. В следующем веке подобная точка зрения будет преодолена, поскольку психология будет основываться не только на материалистических постулатах. Существенно расширится и изменится понимание предмета психологии: им будет целостный, духовный человек (и человечество) в своих внутренних и внешних взаимосвязях со всеми мирами (по В.И. Вернадскому).

6. Клятва Гиппократа в том виде, в каком она сейчас существует в медицинских учреждениях, психологам не нужна. Подготовка современных психологов обязательно включает сведения об этических нормах, которые они должны соблюдать, и потому ритуализация этичности поведения мало что добавит к их профессионализму. В XXI в. подготовка психологов будет поставлена на качественно новый уровень. Принцип «не навреди» и этические нормы будут неотчуждаемыми культурными ценностями подготовленных психологов, в связи с чем на них не будут оказывать влияние ни экономические, ни конъюнктурные факторы, что, к сожалению, иногда имеет место сейчас. Зная человеческую природу, подобное кажется недостижимым для всех подготовленных специалистов, но хочется надеяться на лучшее.

7. У репрессированных наук и идей в психологии шанс возродиться есть. Однако когда чему-либо не дают своевременно развиваться, будь это человек, растение или идея, то, безусловно, это нечто либо погибает, либо замирает, ожидая своего часа. Подобная судьба трагична для творящих науку и идеи ученых, поскольку срок их жизни ограничен. Она может быть вредна для общества и государства,

 

33

 

но не трагична для самих этих наук и идей. Их час придет, если они действительно ценны и могут служить благу людей. С этих позиций возродиться может любое направление психологии, если только оно будет социально востребовано и экономически поддержано. Это касается, естественно, и педологии, и психотехники, однако сомнительно, чтобы они возродились в прежнем их качестве.

8. Исторический смысл психологического кризиса заключается в том, что ни западной, ни отечественной психологии так и не удалось разрешить поставленные еще век назад фундаментальные вопросы, несмотря на огромные затраченные усилия. Методологические «опоры», взятые современной психологией из физики, философии, биологии, антропологии и т.п., не помогают, поскольку периодически рушатся под натиском не имеющих объяснения фактов, оставляя психологию в состоянии очередного кризиса.

Слово «кризис» (crisis) в переводе с греческого означает — суд, судебное разбирательство. Оно родственно по значению слову «критика» (суд). Кризисное состояние (близко — критическое состояние) толкуется как состояние, за которым должна наступить какая-то решительная перемена. Например, если происходит переоценка ценностей или появляются новые факты, не имеющие убедительного объяснения, налицо кризисное явление. Смена ценностей или отказ в истинности старым объяснительным принципам и принятие новых принципов означает смерть (старого) и рождение (нового), т.е. разрешение кризиса. Надо полагать, что кризисы у психологии будут постоянными, так как занимается она проблемами человека, т.е. сущностью «без дна». Мы стоим на пороге смены представлений о научной картине мира, на пороге новых фундаментальных открытий и нового парадигмального знания. И психология ждет своего часа. Поэтому XXI в., будем надеяться, позволит психологии отказаться от старых объяснительных принципов и, накопив новые знания, построить систему адекватных новому мировоззрению постулатов, кои и помогут разрешить ее очередной исторический кризис.

 

 

 

 

Т.Д. Марцинковская

доктор психологических наук, зав. лабораторией Психологического института РАО

 

1. Психология так активно развивается в последние годы, вернее, в течение всего последнего столетия, что предсказать точно, что с ней будет, достаточно трудно. Тем не менее какие-то явления, уже достаточно ясные на сегодняшний день, могут помочь нам увидеть те тенденции, которые будут, по-видимому, определять развитие психологии в ближайшие десятилетия, хотя, может быть, к середине следующего века их вектор переменится.

Представляется, что одним из важнейших факторов является то, что психология осознает, наконец, свою тесную и нераздельную связь и с естествознанием, и с философией. И споры о том, гуманитарная она наука или точная, бессмысленны и даже вредны, так как они внушают психологам, что их ориентация

 

34

 

на оба научных подхода невозможна, что она делает психологию маргинальной, лишает своего лица. В то же время эта взаимосвязанность, соединенность и точного, и гуманитарного, и прогрессивного, поступательного, и качественного развития является как раз даром, уникальностью психологии, которая делает ее одной из важнейших наук о человеке и мире вокруг него. Именно психология соединяет в себе объективность знания человека о себе и окружающем с субъективностью и нематериальностью отношения и осмысления этого знания.

2,3,8. Значимой и достаточно отчетливой является, на мой взгляд, и тенденция к новому объединению, интеграции различных психологических направлений в единое целое. В начале века тот кризис, который переживала наша наука, был во многом кризисом роста. В середине прошлого века психология, объединившись с естествознанием, получила новые стимулы к своему развитию. Появление новых точных экспериментальных способов исследования душевной жизни, новых методов анализа — все, казалось, сулило новый взлет психологического знания, новый уровень понимания психики, в том числе и сокровенных стремлений и гениальных идей человека. От новой психологии многого ожидали, многое она и дала, многие проблемы решила. Новый век действительно стал веком разума и значимых открытий, в том числе и в психологии человека, в способах управления его поведением, его познанием, общением. Но оказалось, что, может быть, главные ожидания все-таки не сбылись, на многие вопросы ответов все еще нет. И первые сомнения в возможности решить все проблемы, так же как разница в их приоритетности появились уже в начале века. Психология это осознала, осознав и то новое, что накопилось в ее опыте. Этот опыт, осознанный как значимый, но не реализуемый в той старой традиции, которая все еще доминировала в психологии и которая определяла ее предмет, и привел к кризису, к размежеванию. В результате появилось несколько психологий, каждая со своим предметом и методом исследования.

Жизнь показала, однако, что это разделение поверхностно. Реально и за поведением, и за гештальтом, и за влечениями стояла единая система категорий, выстроенная, правда, в разные иерархические структуры. Это единство категориального строя и методологических принципов психологической науки и привело к тому, что в настоящее время происходит консолидация научных направлений, старые оппозиции (внешнее — внутреннее, поведение — сознание и т.д.) уходят в прошлое, формируется единый предмет психологии как науки. Эта тенденция особенно ясно прослеживается в зарубежной психологии, в последние годы она начинает осознаваться и отечественными учеными.

На интеграцию влияет и тот факт, что психология активно взаимодействует, проникает в другие дисциплины, не растворяясь в них, но привнося в них антропологизм, часто — свои принципы, иногда и свои методы. Особенно важным является то, что такая связь появляется не только с другими науками (с лингвистикой, этнографией и т.д.), но и с искусством, и с политикой, и с реальной практикой. Это взаимодействие имеет обратную связь, изменяя и психологию. Однако при всех изменениях она все же останется наукой, основанной на поиске новых знаний, а не на формальной технологии, чистой эмоции или абсолютной вере.

6. Для отечественной психологии важным является и тот факт, что настоящий период — это период открытия новых (точнее, забытых) имен, новых школ. Мы вновь активно осваиваем опыт зарубежной психологии (как современной, так и первой половины XX в.), возвращаемся к своим истокам, в том числе к работам и дореволюционных, и репрессированных ученых. Часто это узнавание, воспоминание бывает само по себе настолько значимо, настолько эмоционально наполнено,

 

35

 

что в какой-то степени затемняет суть того, что было сделано в то время, как, например, это часто происходит и с психоанализом, и с нашей гуманистической психологией.

Здесь важно не создать новых мифов взамен старых; непродуктивно просто перекрасить черное в белое и наоборот, что очень часто встречается в нашей культуре, в нашей ментальности. И с возвращением забытых имен и идей надо тоже быть очень корректным. В частности, это касается и психотехники, и педологии, в которой было сделано много открытий, было много позитивного, — это и комплексный подход, и учет индивидуальности детей, и практическая направленность. Опыт педологии может помочь, например, в преодолении того барьера, который существует сейчас между возрастной и практической психологией в образовательных учреждениях. Не менее важен и анализ тех ошибок, которые были допущены и педологией, и психотехникой: низкая квалификации многих практических педологов, слишком широкое и быстрое распространение тестов и тренингов без соответствующего уровня образования, упрощенное понимание психики.

Это относится и к российской философской психологии начала века. Важно вернуть в научный обиход имена и идеи — и С.Л. Франка, и Н.Я. Грота, и Г.И. Челпанова, и Г.Г. Шпета, и других ученых. Мне, например, представляется крайне актуальным анализ деятельности научной школе ГАХН, в которой работали многие известные ученые, проводились исследования проблем психологии искусства, творчества, внутренней формы слова и художественного произведения и т.д. Но в то же время нельзя и абсолютизировать возвращенное наследие, говоря о «психологии, которую мы потеряли». Те открытия значимы в контексте своего времени, их нельзя прямо переносить в современность и возрождать ни в прежнем (что и просто невозможно), ни даже в модифицированном виде.

 

 

Продолжение следует