79

 

ПСИХОЛОГИЯ В КЛИНИКЕ: РАБОТЫ ОТЕЧЕСТВЕННЫХ ПСИХИАТРОВ КОНЦА ПРОШЛОГО ВЕКА

 

И.Е. СИРОТКИНА

 

В статье пойдет речь об истории клинической психологии, которая еще в довундтовскую эпоху предложила собственный путь опытного исследования психики. Создателями клинической модели были французские психиатры и психологи; богатый материал содержится также в работах русских психиатров, традиционные связи которых с Францией были плодотворными и взаимно интересными[1].

Созданный В. Вундтом интроспективный эксперимент почти шокировал его современников – настолько он отличался от исторически сложившихся моделей исследования – объективного физиологического эксперимента над животными и близкого к нему гипноза, который не предполагал самоотчета испытуемого и поэтому считался объективным методом. Поставив в центр субъективный отчет испытуемого, В. Вундт внес смуту в умы исследователей. Г.И. Челпанов осторожно предупреждал, что взгляды немецкого психолога “существенно отличаются от общепринятых: ...гипнотические эксперименты, по мнению Вундта, не могут быть названы психологическими экспериментами в собственном смысле, потому что гипнотическое состояние исключает самонаблюдение” [30; 2]. Другой русский психолог, Н.Н. Ланге, хотя и был последователем В. Вундта, все же не мог сразу принять совершенный последним коперниканский переворот и продолжал считать, что “действительно объективным” является лишь эксперимент “над гипнотизированными и над животными” [14; 571].

Итак, привычные нам взгляды В. Вундта в XIX в. выглядели если не крамолой, то сенсацией. Какими же были довундтовские представления об эксперименте? Исторически первой возникла клиническая психология – особое направление эмпирических исследований, в котором аномальное состояние психики, вызванное болезнью, гипнозом или наркотическими веществами, рассматривалось как своего рода “природный эксперимент”. Основоположниками клинической психологии были французские психиатры и психологи; ее идеологию разработали Т. Рибо и И. Тэн. Первый, основываясь на идеях английских

 

80

 

эволюционистов Г. Джексона и Г. Спенсера, сформулировал “закон обратного развития” психических функций (1870): их угасание при болезни идет путем, обратным развитию и росту, так что первыми нарушаются те процессы, которые формируются позже других – наиболее сложные, произвольные; последними – низшие функции, автоматизмы. Его работы носят красноречивое название: “Болезни воли”, “Болезни памяти”, “Болезни личности”. И. Тэн, кроме того, считал, что изучение не только душевнобольного, но и артиста, сомнамбулы, сновидца – т.е. других аномальных, “исключительных” случаев, – может дать в руки психолога “микроскоп”, позволяющий сделать невидимое, незамечаемое в норме видимым (“Об интеллекте”, 1870).

Эмпирическими исследованиями в этом духе занимались парижский невропатолог Ж.-М. Шарко (1825 – 1893) и его последователи – А. Бине, П. Жане, Ш. Рише и другие. На своих лекциях в Сальпетриере, собиравших самую разнообразную публику, от студентов до бомонда, Ж.-М. Шарко демонстрировал потрясающие опыты с пациентками, больными истерией. Заметив, что такие больные наиболее легко поддаются гипнозу, он гипнотизировал их и “проводил эксперименты”: в одном из них испытуемой внушалось, что на чистом куске картона нарисован портрет; затем этот картон перетасовывали с такими же двенадцатью. Пробудившись от гипнотического сна, больная просматривала двенадцать картонов, не зная, для чего она это делает, и на одном из них – том самом! – узнавала портрет [5; 240]. Другой эксперимент состоял в том, что больной внушали односторонние галлюцинации – например, красный картон на левый глаз и зеленый на правый – и смотрели, как менялся цвет суммарного образа после пробуждения; и в том и в другом опытах речь шла о том, чтобы с их помощью раскрыть механизмы зрительного восприятия (в частности, найти доводы в пользу либо центральной, либо периферической теории происхождения галлюцинаций). Опыты с внушенными зрительными галлюцинациями философ П. Жане назвал (по аналогии с “физиологической оптикой” Г. Гельмгольца) “галлюцинаторной оптикой”.

Механизмы ошибочного восприятия – “обманов чувств”, галлюцинаций, иллюзий – в конце века по популярности опережали все другие предметы психологических исследований. О том, чтобы выбрать нечто подобное в качестве темы для диссертации, думал и племянник Поля Жане, будущий выдающийся психолог Пьер Жане (1859 – 1947), когда после окончания университета приехал работать в Гавр. Но в клинической психологии многое зависит от случая – в том числе клинического, т.е. от того, какой эксперимент на сей раз поставила природа. Случай в лице местного врача преподнес ему уникальную испытуемую – больную истерией Леонию, которая очень легко поддавалась гипнозу [37; 337 – 338]. Она и еще несколько пациенток стали объектами его диссертационного исследования под названием “Психологический автоматизм. Экспериментально-психологическое исследование низших форм человеческой активности”. Вслед за своими учителями Т. Рибо и Ж.-М. Шарко, П. Жане считал болезнь самым надежным методом исследования психики, единственный недостаток которого в том, что он слишком медленный. Он верил, что гипноз (который в школе Ж.-М.Шарко, кстати, считали патологическим

 

81

 

состоянием) может ускорить и контролировать ход эксперимента; в качестве других средств, помогающих изменить состояние сознания, некоторые исследователи применяли наркотические вещества, но П. Жане считал такие опыты опасными для здоровья и мало  результативными [38; 28].

В диссертации он выделил два фундаментальных вида активности – синтетическую и автоматическую. В привычных ситуациях проявляется автоматическая активность, а синтетическая приберегается для новых, незнакомых обстоятельств. В болезни синтетическая активность ослаблена, и часть психики, будь то непосредственные ощущения или прежние воспоминания, начинает существовать самостоятельно, в виде бессознательных невротических симптомов. Диссертация была с блеском защищена в 1889 г. – году Всемирной выставки в Париже и приуроченных к ней конгрессов по физиологической психологии, психиатрии и экспериментальному и терапевтическому гипнотизму. На всех трех конгрессах о гипнозе говорилось как “о признанном экспериментальном методе”. В программе психологического конгресса ему было посвящено семь пунктов; отдельной темой стояло анкетное исследование галлюцинаций.

В то время казалось, что исследования не только гипноза, но и медиумических феноменов – телепатии, ясновидения и проч., будучи обставлены научно, могут пролить свет на механизмы психики. Размежевываясь со спиритизмом и оккультизмом, в которых феномены объяснялись на основе мистических, сверхъестественных сил, многие ученые с мировым именем занимались медиумическими опытами, пытаясь дать им естественнонаучную интерпретацию: так, членами-корреспондентами английского Общества психических исследований (основано в 1882 г.) были Т. Рибо, И. Тэн, П. Жане,  В. Джемс, Ш. Рише и другие. Двое последних принимали участие в составлении анкеты о гипнагогических и телепатических галлюцинациях. Ш. Рише (1850 – 1935) (физиолог, лауреат Нобелевской премии за открытие анафилактического шока) был президентом Общества с 1905 г. Он внес немалый вклад в разработку проблем научной психологии. Так, он впервые показал, как человек, которому под гипнозом внушили совершить некий поступок, совершив его при пробуждении, вынужден подыскивать мотивы для этого поступка, так как о внушении он ничего не помнит [6; 314]. Эта работа была одним из первых исследований скрытых мотивов – темы, ставшей популярной благодаря работам 3. Фрейда. Впервые в психологии Ш. Рише применил подсчет вероятностей для отвержения, как мы теперь говорим, “нулевой гипотезы” (о том, что результаты медиумических опытов оказались случайными) [42; 231]. Немецкий философ М. Дессуар сравнил Ш. Рише с создателем психофизики   Г.Т. Фехнером: “такая же странная смесь научного ригоризма и поэтического воображения” [37; подпись под фотографией Ш. Рише].

У истоков экспериментальной психологии стояли люди, которым в воображении, как и в научной смелости, трудно отказать – ведь они экспериментировали с сознанием и бессознательным, с высшими процессами: памятью, личностью, волей. Гипноз призван был выполнять роль “психологической вивисекции” (по выражению А. Бониса) – метода, позволяющего выделять и изучать высшие функции (память, волю), исследовать личность. Перед лицом такого метода

 

82

 

только что появившийся лабораторный эксперимент еще должен был доказать свою результативность и в особенности приложимость к высшим психическим процессам. Клинические психологи не скрывали скепсиса: “Уже несколько лет как некоторые ученые пытаются основать во Франции экспериментальную психологию (и ее охотно противопоставляют классической) ... Но для того чтобы быть экспериментальной, необходимо производить опыты, а где эти опыты? Их очень немного, если не считать наблюдений, касающихся измерения ощущений, времени реагирования и проч.” [6; 378].

Тем не менее гипноз был не единственным методом клинической психологии: другим ее методом стало исследование “исключительных случаев” – таких, например, как уникальные способности. А. Бине с этой целью изучал творчество знаменитых, драматургов, память выдающихся шахматистов и профессиональных счетчиков-престидижитаторов, а также интеллект ребенка (т.е. интеллект развивающийся, а значит, еще “ненормальный”). В этих работах он делает, в частности, вывод о том, что единых психических способностей – единой памяти, мышления, воли – не существует. Так, есть множество видов памяти: непосредственная, как у визуализирующих числа феноменальных счетчиков, основанная на тренировке, как у показывающих практически те же результаты профессиональных престидижитаторов, и т.д. [41].

Итак, “опытная психология” началась с клинических исследований патологии и “исключительности”: сюда относились болезнь и состояния, вызванные гипнозом или наркотиками, всякого рода “обманы” и “извращения” чувствительности (галлюцинации, иллюзии, синестезии), феномены раздвоения личности и т.п. До начала 1920-х гг. объектом психологического изучения были также медиумические явления – ясновидение, чтение мыслей и др., впоследствии исключенные из пределов научной психологии [40]. В этих исследованиях отчетливо отразился дух эпохи fin de siecle, с ее приметами – декадансом в литературе и концепцией вырождения в психиатрии. На этой волне начавшиеся во Франции клинические исследования пересекли национальные границы; нашли они отклик и в России.

 

ПАТОПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ РАБОТЫ РУССКИХ ПСИХИАТРОВ

 

Естественно, что первыми в России клиническую психологию взяли на вооружение психиатры, которые были хорошо знакомы с французской психиатрией: это знакомство начиналось еще на студенческой скамье с чтения работ Ж.-М. Шарко и других французских исследователей. Постоянным издателем работ французских психиатров (Ж.-М. Шарко, Ш. Рише и других) в России был профессор психиатрии Харьковского университета П.И. Ковалевский (1849 – 1923) – автор одного из первых на русском языке трудов по патопсихологии (“Основы механизма душевной деятельности”. Харьков, 1885). С.С. Корсаков (1854 – 1900), один из основоположников московской школы психиатрии, учился по “Лекциям по вторникам” Ж.-М. Шарко, которые использовались в качестве учебного пособия уже в начале 1870-х гг. В 1889 г. С.С.Корсаков представил на конгресс по психиатрии в Париже работу по полиневритическому психозу, где не только описал симптомы выделенной им болезни, в числе которых – потеря памяти на недавние события,

 

83

 

но и предложил гипотезу о механизме памяти (эта публикация на французском языке получила название “Медико-психологическое изучение одного вида памяти” [55]). Еще одна известная психологическая работа С.С. Корсакова посвящена психике микроцефалов, характерной чертой которой он считает преобладание ассоциаций по смежности (т.е. механических, более примитивных) над ассоциациями по сходству и “по смыслу”. На этом С.С. Корсаков основывает свою идею “высшей направляющей функции разума”, которая отвечает за сочетания идей и страдает первой при психическом заболевании [13].

С Францией русских психиатров связывали не только переводы, но и поездки на стажировку, почти обязательные для закончивших университетский курс врачей. Многие русские бывали у             Ж.-М. Шарко (его известность не обошла Россию: так, Ж.-М. Шарко был приглашен в качестве психиатра в императорскую семью). Одним из первых на лекции в Сальпетриер попал петербургский психиатр, будущий профессор Военно-медицинской академии И.П.Мержеевский (1838 – 1908). В 1872 – 1875 гг. он сделал два доклада в парижском Антропологическом обществе: о микроцефалии и, в соавторстве с французским психиатром В. Маньяном, об изменении мозговых желудочков при прогрессивном параличе [33; 113].

В.М. Бехтерев (1857 – 1927) после окончания Военно-медицинской академии получил стипендию для заграничной поездки и 1883 – 1885 гг. провел в Германии и Франции. Работая у             Л. Флексига, он освоил приемы исследования нервных путей по срезам нервной системы зародышей – так называемый эмбриональный метод. В Париже он показал Ж.-М. Шарко свои препараты, “которые заинтересовали знаменитого клинициста новизной метода и ярким выделением проводящих путей и расположили его ко мне, ибо, в свою очередь, он тотчас же пригласил ко мне одну из больных клиники и продемонстрировал на ней особо интересное явление в гипнозе в виде повышенной нервно-мышечной возбудимости”[2] [3; 16]. В.М. Бехтерев был членом редакционного комитета многотомного “Traite international de psychologie pathologique” (“Интернациональный трактат по патологической психологии”) (Париж, 1908 – 1910), для которого им написаны несколько глав. Он практиковал гипноз и был одним из самых активных сторонников его применения в экспериментальных и лечебных целях; речь           В.М. Бехтерева “Внушение и его роль в общественной жизни” на годичном собрании Военно-медицинской академии в 1897 г. сыграла важную роль в отмене правительственного запрета на свободное применение гипноза.

Среди других русских посетителей Ж.-М. Шарко был В.Ф. Чиж (1855 – 1924), занимавшийся также в лабораториях В. Вундта и Л. Флексига. Унаследовав после перевода Э. Крепелина в Гейдельберг кафедру психиатрии в Дерптском университете, В.Ф. Чиж, наряду с традиционными клиническими исследованиями, начал проводить психологические эксперименты в организованной его немецким предшественником лаборатории. Его исследования отличались широким спектром: от неврологии (работы о раннем распознавании сифилиса

 

84

 

нервной системы, артериосклерозе и неврастении) до “патографических очерков” о писательском творчестве и литературных описаниях душевных болезней (“психологические портреты” А.С. Пушкина, Ф.М. Достоевского, И.С. Тургенева). “Опыты на себе” были характерной чертой науки прошлого века; В.Ф. Чиж с экспериментальными целями принимал закись азота и нашел, что при наркотическом опьянении первой страдает аффективная сфера, а именно нравственное чувство [39].

К тем же выводам пришел петербургский психиатр С.Д. Данилло, стажировавшийся в парижском госпитале Св. Анны; он был членом Медико-психологического, Антропологического и Анатомического обществ в Париже. Вместе с физиологом Ш. Рише они испытывали на себе и других добровольцах действие гашиша на психику [10].

В издании “Интернационального трактата по патологической психологии” (1908) принимал участие также И.А. Сикорский (1845 – 1918), профессор психиатрии университета Св. Владимира в Киеве; в числе его интересов была так называемая объективная психология, под которой он понимал составление полного перечня физиологических, мимических, поведенческих признаков психических состояний.

В 1890 г. посмертно вышла книга врача петербургской больницы Св. Николая – В.Х. Кандинского (1849 – 1889) “О псевдогаллюцинациях”. Прекрасно зная французские работы на эту тему, он выступил с критикой теории психиатра Ж. Байярже. Ему удалось значительно продвинуться в популярной тогда теме “ошибочных восприятий”, проведя различение между живыми образами, псевдогаллюцинациями и истинными галлюцинациями. Он воспользовался поставленным природой экспериментом, объектом которого был он сам. Психическая болезнь, которой он страдал, в конце концов привела этого талантливого психиатра к самоубийству.

Итак, в работах русских психиатров, как и их французских коллег, патопсихологические исследования и клинический эксперимент составляли такую же неотъемлемую часть, как и терапевтические мероприятия. Большой популярностью в России пользовался гипноз – как лечебный прием и метод исследования психики. Впервые русские познакомились с гипнозом благодаря заезжим из Европы магнетизерам, которых в начале века в Петербурге стало, по-видимому, так много, что это вызвало беспокойство властей [11; 86]. Интерес к магнетизму на протяжении ХЖ в. не угасал: в 1840-х гг. этот вопрос обсуждался в Московском физико-медицинском обществе [12; 15]. Магнетизм, однако, был делом таинственным и поэтому поднадзорным: для занятий им нужно было специальное разрешение Медицинского департамента. Гипнозом интересовалась самая разная публика, в том числе аристократия: в 1861 г. “по высочайшему повелению” князь А. Долгорукий проводил гипнотические опыты в Мариинской больнице для бедных в Петербурге. Приставленный к нему в качестве “ассистента по медицине” врач В.О.Михайлов, по-видимому, как и его подопечный, придерживался мистической трактовки гипноза, считая, что “неуловимые и неразгаданные основания этих сил лежат в духовной стороне человеческой природы” [16; 252].

Во время расцвета позитивизма, в 1880-е гг., врачи уже не удовлетворяются ссылками на некие основания, но ищут физиологические механизмы

 

85

 

гипноза. В 1881 г. (за год до речи Ж.-М. Шарко в Парижской Академии наук, положившей начало научному признанию гипноза) врачи Одесской городской больницы О.О. Мочутковский и Б.А. Окс сообщают о проведенных ими “гипнотических опытах” с пациентками, больными истерией, подобных экспериментам Ж.-М. Шарко, А. Бине, Ш. Рише с ошибками восприятия, раздвоением личности и проч. [18]. В те же годы опыты с односторонней гипнотизацией проводил в Казани И.В. Годнев [8]; к исследованиям гипнотизма обратилось Московское психологическое общество, на заседаниях которого с докладами о гипнозе, сопровождаемыми демонстрациями, выступали психиатры А.А. Токарский и Г.И. Россолимо. Состояния гипноза и естественного сна сравнивал врач-психиатр, ученик                   А.А. Токарского, П.П. Подъяпольский; гипноза и наркотического опьянения – С.Н. Данилло. Наконец, для выяснения общебиологического механизма гипноза проводились опыты на животных: так,           В.Я. Данилевский (Харьков) на Международном конгрессе по физиологической психологии в 1889 г. доложил о результатах гипнотизирования разных животных – от раков и омаров до птиц и кроликов. Позже, в начале века экспериментами с гипнотизированием животных занимались В.М. Бехтерев и сотрудники его клиники.

Несмотря на эти исследования, гипноз оставался таинственным и поэтому опасным средством. Демонстрации Ж.-М. Шарко только усугубляли впечатление; один из очевидцев этих сеансов, русский врач-психотерапевт Я.А. Боткин писал: “Гипнотизм, созданный Шарко, показан миру в виде судорог, оцепенения, летаргического состояния, сомнамбулизма, раздвоения личности, в виде галлюцинаций, мнимых преступлений и прочих ужасов, которые показывались прежде большой и малой публике различными гипнотизерами в роде Ганзена и Донато” [7; 27]. В 1890 г. публичные сеансы гипноза были запрещены, и применять его разрешалось только дипломированным врачам и не иначе как в присутствии других врачей [12; 41]. Этот запрет (отмененный лишь в 1903 г.) не смог, однако, совершенно остановить исследования гипноза, который в начале века широко применялся в психотерапевтической практике (в частности, для лечения алкоголизма и неврозов, а также в хирургии для обезболивания). Однако медицинское применение гипноза – это особая тема.

Еще одно европейское увлечение – медиумическим опытами – коснулось и русских ученых. В 1874 г. Д.И. Менделеев обратился в Физическое общество с предложением организовать комиссию для проверки явлений, возникающих на сеансах английского медиума Ч. Бредифа: сам великий химик к этим явлениям относился настороженно. Другой великий химик, А.М. Бутлеров, напротив, был их энтузиастом и в 1876 г. (вместе с профессором Н.П. Вагнером и А.Н. Аксаковым[3]) выступил на комиссии свидетелем другого медиума, мисс Кляйер. Хотя комиссию медиумические опыты не убедили [27; 224],

 

86

 

исследования медиумических феноменов в России продолжались. В 1891 г. возникло Русское общество экспериментальной психологии (председатель – Н.П. Вагнер), целью которого было научное изучение феноменов телепатии, ясновидения, перемещений и неожиданных появлений предметов. Протоколы заседаний Общества публиковались в крупном психологическом журнале “Вопросы философии и психологии” (в виде отдельного приложения к тому журнала за 1892 г.) [21].

Помещая эти сообщения, журнал, однако, сохранял по отношению к ним особую точку зрения: в одном из его следующих номеров была опубликована рецензия В.С. Соловьева на книгу А.Н. Аксакова “Анимизм и спиритизм. Критическое исследование медиумических явлений” (СПб., 1893). В ней знаменитый философ пишет: “Вся сила научного эксперимента состоит в его повторяемости при тех же условиях, и для этого сами условия должны: 1) быть известны; 2) приведены в простейший вид и            3) находиться в распоряжении экспериментатора. В книге же Аксакова все действительно убедительные факты принадлежат к числу безыскусственных, самопроизвольно возникших и, следовательно, только наблюдаемых и констатируемых, а не экспериментальных явлений” [26; 436]. Аргумент о воспроизводимости действительно оказался камнем преткновения для “психических исследований”, ведь ход медиумических опытов целиком зависел от состояния медиума, которое было очень хрупким и изменчивым: если медиума проверяли, он ссылался на то, что недоверие окружающих отрицательно влияет на результаты. “Неповторимые” медиумические опыты в 1920-х гг. были окончательно отвергнуты научной психологией [41].

 

ОТКРЫТИЕ ПСИХОЛОГИЧЕСКИХ ЛАБОРАТОРИЙ В КЛИНИКАХ

 

В последней четверти ХIX в. психиатрия в России стала самостоятельной дисциплиной: кафедры психиатрии с клиниками существовали в большинстве университетов; в это же время земства получили право требовать от правительства создания новых мест для психически больных и открытия новых психиатрических лечебниц. Открывавшиеся вакансии занимали выпускники недавно образованных кафедр. Институционализация психиатрии была достигнута благодаря героическим, без преувеличения, усилиям первых русских психиатров – И.М. Балинского, И.П. Мержеевского, А.Я. Кожевникова,        П.И. Ковалевского, А.У. Фрезе, С.С. Корсакова и других, которым пришлось вести сложные “социальные переговоры”, убеждая власть и общество в необходимости расширения и гуманизации психиатрической помощи, в проведении соответствующих научных исследований.

Новое поколение психиатров могло если не почить на лаврах, то все же больше времени, чем “отцы-основатели”, уделять научной работе. В 1900-х гг. не только столичные клиники, но и губернские больницы командировали своих врачей за границу или на курсы усовершенствования в Москву и Петербург. Исследования в психиатрических больницах приобрели такое распространение, что “отцы-основатели” ворчали: “Теперь врачи стремятся уйти в плохонькие лаборатории при земских больницах и "обогатить науку" казуистическими и лабораторными исследованиями в ущерб своим прямым задачам общественного земского характера... Нельзя не выразить пожелания, чтобы молодые силы русской психиатрии отдавали большую часть своей

 

87

 

работы общественной психиатрии, а не коснели в самодовлеющем объективизме лабораторных исследований” (К.Р. Евграфов, цит. по: [33; 322]).

О каких лабораториях идет речь в ламентациях уважаемого деятеля земской медицины             К.Р. Евграфова? Об экспериментально-психологических, которые с легкой руки В. Вундта, по примеру его лейпцигской лаборатории, распространились по Европе и Америке (в 1894 г. их насчитывалось уже 32 [5; 10]). Волна лабораторного строительства быстро докатилась до России, подготовленная соответствующими публикациями: переводами, обзорами и оригинальными исследованиями в этой области русских авторов. Первая психологическая лаборатория в нашей стране была основана в 1885 г. В.М. Бехтеревым при психиатрической клинике Казанского университета (открытие клиники и лаборатории при ней было условием, на котором В.М. Бехтерев согласился занять кафедру в провинциальной Казани). Устроенная Н.Н. Ланге в Новороссийском университете в 1892 г. лаборатория при кафедре философии (а именно там в российских университетах преподавалась психология) была лишь второй, и приоритет следовало отдать психиатрам.

В 1894 г. в Московском университете состоялась защита диссертации Н.Н.Ланге, оппонентом по которой был С.С. Корсаков. В ответ на призыв диссертанта “организовать при русских университетах кабинеты для изучения экспериментальной психологии” [14; 566] он заметил, что такие кабинеты уже имеются при психиатрических клиниках – в Казанском университете, Военно-медицинской академии (устроен В.М. Бехтеревым, когда он перевелся в Петербург), в Дерпте. Есть, наконец, “приспособления для психометрических исследований и в Москве, и в Петербурге, и в Харькове” [14; 582]. Другой психиатр, В.Ф. Чиж, также пытался восстановить справедливость при оценке “работ соотечественников-психиатров в области опытной психологии” [29], о чем свидетельствует его письмо, направленное в редакцию журнала “Врач”.

В самом деле, уже в 1867 г. “отец русской психиатрии” И.М. Балинский закупил для открытой им клиники Военно-медицинской академии приборы для психофизических и психометрических опытов [15; 11]. С 1889 г. С.С. Корсаков на свои средства стал приобретать психологические приборы для психиатрической клиники Московского университета [19]. Лаборатория там была основана в 1895 г., ее первым директором стал А.А. Токарский (1859 – 1901). Побывав на стажировке в Лейпциге и Париже, он впоследствии делил свое время между гипнотическими и лабораторными экспериментами [31; 42], в университете он вел курсы “физиологической психологии с упражнениями по психометрии” и “гипнотизма с его приложением к медицине” [1; 7]. А.А. Токарский постоянно вкладывал свои средства в лабораторию; на его же сбережения издавались ее “Записки” (всего вышло пять выпусков). Эту лабораторию, скорее всего, имел в виду Г.И. Челпанов, когда писал: “У нас при Московском университете имеется "психологический институт", устроенный (на частные средства) по западноевропейскому образцу” [31; 42].

 

ДИАГНОСТИЧЕСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ В ПСИХОЛОГИИ И ПСИХИАТРИЯ

 

Преемником рано умершего А.А. Токарского по лаборатории стал А.Н. Бернштейн (1870 – 1922),  

 

88

 

ординатор, а затем ассистент Московской психиатрической клиники. Здесь он начал работы по психологической диагностике душевных болезней, которые продолжил, став директором Центрального полицейского приемного покоя для душевнобольных в Москве (1902). А.Н. Бернштейн был приверженцем нозологического направления, популярного благодаря работам Э. Крепелина. Нозологическая классификация душевных болезней – по их этиологии, течению и исходу, а не по сопровождающим их симптомам, – сменила прежнюю симптоматологию. По замыслу Э. Крепелина, у каждой “нозологической единицы” должна быть своя психологическая картина; психиатрам поэтому следовало найти “чисто формальные нарушения душевной деятельности”, психологические “формулы для точной клинической диагностики” [28; 138].

В 1910 г. А.Н. Бернштейн и его единомышленники Г.И. Россолимо, Ц. Балталон и Т.Ф. Богданов организовали в Москве Общество экспериментальной психологии (еще одно!), целью которого считали приложение лабораторно-психологических исследований к клинике, “объективно-психологическое исследование душевнобольных”, построение “экспериментальной симптоматологии душевных болезней” [2; 4]. Ими были созданы первые тесты на русском языке: “экспериментально-психологические схемы” (А.Н. Бернштейн), или “психологические профили” (Г.И. Россолимо), в которых диагностировались восприятие и узнавание реальных предметов, их цветных и схематических изображений, осмысление (понимание картинок-сцен, пересказ историй), обобщение (классификация однородных изображений), комбинаторная способность (арифметические действия, складывание разрезанных картинок), соображение (заполнение пропущенных слов и фраз) и память (в которой     А.Н. Бернштейн выделил особый параметр восприимчивости и создал специальную методику ее диагностики) [2; 15]. В “профилях” Г.И. Россолимо число параметров увеличивалось до 11 [23].

Преемник А.Н. Бернштейна в психологической лаборатории Московской психиатрической клиники, Ф.Е. Рыбаков, выпустил один из первых в России сборников психологических методик, куда вошли тесты и методические приемы Ф. Гальтона, Г. Мюнстерберга, А. Бурдона, Г. Эббингауза, А. Бине и В. Анри, Э. Крепелина, А.П. Нечаева, А.Н. Бернштейна и других (“Атлас для экспериментально-психологического исследования личности с подробным описанием и объяснением таблиц, составленных применительно к цели педагогического и врачебно-диагностического исследования”. М., 1910). Работа по созданию методов психологической диагностики велась также в клинике Психоневрологического института – В.М. Бехтеревым и С.Д. Владычко: “объективные методы” распознавания душевных болезней как нельзя более соответствовали бехтеревской программе создания “объективной психологии”.

Однако “экспериментально-диагностические схемы” крепелинистов встретили критику в среде самих психиатров: на Х съезде Общества русских врачей доклад А.Н. Бернштейна “Об экспериментально-психологической методике распознавания душевных болезней” вызвал острую дискуссию. Возражения делились на две группы: одни психиатры критиковали нозологическое направление в целом, которое, по их мнению, “еще ничем не доказало своих преимуществ

 

89

 

и не установило ни одной новой формы душевных заболеваний” [28; 139]. Другие сомневались в методологической обоснованности самой психологической диагностики душевных болезней, подозревая, что, будучи обследованной с помощью этих методов, “вся масса населения оказалась бы страдающей душевными болезнями” [28; 139]. Ссылаясь на мнение психологов (Г.И. Челпанов), считавших, что “в настоящее время в научной экспериментальной психологии нет таких приемов, при помощи которых можно было бы устанавливать диагнозы” [30; 305], сторонники этой точки зрения (В.П. Сербский, Н.Е. Осипов и другие) критиковали саму идею давать “диагноз личности” на основе методологически сомнительных критериев [20; 58].

Разногласия между психиатрами повлияли на то, что вес психологических исследований на медицинских факультетах был снижен. Выиграли от этого, как мы увидим далее, философские кафедры.

 

СПОР ФИЛОСОФСКИХ И МЕДИЦИНСКИХ ОТДЕЛЕНИЙ ЗА ПРЕПОДАВАНИЕ ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНОЙ ПСИХОЛОГИИ

 

Что широкому читателю начала века было известно об экспериментальной психологии? Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона посвящает ей статью, начинающуюся так: “Экспериментальная психология – наука сравнительно новая и мало известная в русском обществе. Многие относятся к ней с предубеждением и никак не могут примириться с мыслью о существовании каких-то "психологических лабораторий". Соединяя со словом "лаборатория" представление о весах, ретортах, печах, банках, ножах, несчастных жертвах вивисекции, они с недоумением спрашивают: разве можно положить душу на весы, засадить ее в банку, подогреть на огне, разрезать на части?” [24; 285].

Но если широкая публика еще колебалась в своем отношении к психологическому эксперименту, то в университетских кругах таких сомнений не было. Уже в 1894 г. на диспуте по диссертации          Н.Н. Ланге стало ясно, что университетские философы вполне готовы читать курс экспериментальной психологии. Более того, они готовы бороться с теми, кто начал преподавать ее раньше, – с кафедрами психиатрии медицинских факультетов. Так обстояло дело не только в России, но и, например, во Франции: в Сорбонне курс экспериментальной психологии, читавшийся ранее только на медицинских отделениях, был введен на факультете словесности (Faculte des lettres). Экспериментальная психология, как эмпирическая наука, пользовалась особым уважением в эпоху позитивизма; признав ее философской дисциплиной, факультет повышал свой научный статус, получая, кроме того, дополнительные ставки и субсидии [34; 140].

По этим же причинам и российские философы, критиковавшие экспериментальную психологию с методологических позиций, все же не отрицали возможность ее преподавания на историко-филологических отделениях. В 1895 г. появился русский перевод книги А. Бине и его коллег по лаборатории физиологической психологии в Сорбонне “Введение в экспериментальную психологию”, в которой описывались устройство лабораторий, приборы, методика экспериментов. Инициатором этого издания был профессор психологии Петербургского университета А.И. Введенский, типичный кабинетный ученый (“armchair psychologist”). Тем не менее и он признавал, что “в настоящее время при университетском преподавании психологии уже нельзя обходить молчанием

 

90

 

экспериментальную психологию” [5; 2]. Университетские философы, занимающиеся экспериментальной психологией, “вынуждены производить свои эксперименты или у себя на дому при помощи приспособлений, устроенных на частные средства, или в лабораториях, существующих при других кафедрах (физиологии и невропатологии), или же, наконец, должны ехать в заграничную командировку” [5; 19].

Признавая тем самым, что психологические лаборатории уже существуют в психиатрических клиниках и что в них могут работать и психологи философских отделений, А.И. Введенский был вынужден аргументировать перед университетской администрацией необходимость открытия новых лабораторий. Во-первых, пишет он, “существующие приспособления для экспериментально-психологических исследований при кафедрах душевных и нервных болезней... имеют в виду не столько интересы психологии, сколько физиологии, психиатрии и т.п.”, и следовательно, нужны кабинеты для занятий “профессиональных психологов” [5; 20]. Во-вторых, при таком положении дел, когда экспериментальная психология прикреплена к медицинским факультетам, неизбежен ее натуралистический (а следовательно, материалистический уклон), в то время как психология должна быть философской наукой.

А.И. Введенскому вторит его московский коллега Н.Я. Грот: “Весьма было бы грустно, если бы при организации этого молодого еще дела в России мы впали бы в нелепое заблуждение, что экспериментальная психология есть только психофизика и психофизиология, что кабинеты экспериментальной психологии должны быть не самостоятельными учреждениями, а филиальными отделениями физиологических и физических лабораторий, и что в них могут работать только профессора и студенты медицинского факультета, а не философии и филологии” [9; 617].

Кроме того, вниманию администрации предлагался еще один весьма убедительный довод – относительно небольшие затраты на оборудование психологических кабинетов: “устройство психологических кабинетов обходится сравнительно дешево, настолько дешево, что в Геттингене и Бонне кабинеты утверждены, строго говоря, путем частных пожертвований... Достаточно будет и 4000 рублей для полного устройства кабинета” [5; 21].

Вскоре в Университете Св. Владимира в Киеве под руководством Г.И. Челпанова начинает действовать психологический семинарий, при котором организуются лабораторные занятия для студентов. В 1907 г., когда Г.И. Челпанова приглашают профессорствовать в Московский университет, семинарий и кабинет переводятся туда; еще несколько лет спустя на их базе создается Психологический институт. Торжественно открытый в 1914 г., этот институт – один из лучших по устройству и оснащению в мире, – возможно, и стал тем “призом”, который кафедры философии выиграли в споре с кафедрами психиатрии[4].

 

91

 

 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

 

Итак, во второй половине ХIX в. – до появления психологических лабораторий и какое-то время наряду с ними – наиболее влиятельной отраслью эмпирических исследований была клиническая психология. Самое большое доверие психологов-естествоиспытателей вызывал “эксперимент, поставленный природой”. Душевная болезнь и искусственно вызванные патологические состояния позволяли “выключать” одни психические функции, обнажая работу других. Феноменальные способности, как и другие крайние проявления психики – от “обманов чувств” и “раздвоения личности” до телепатических феноменов, – также рассматривались в качестве “природных экспериментов”. Таким образом, значительная доля психологических исследований выпадала на долю психиатров. Российская психиатрия, имевшая тесные связи с лидером в этой области – психиатрией французской – не была исключением. Патопсихологические исследования вели С.С. Корсаков, И.А. Сикорский, В.М. Бехтерев, В.Ф. Чиж и другие психиатры. Популярными были работы с гипнозом; не обошла Россию и мода на “психические исследования” медиумических феноменов.

Психиатрические клиники стали местом не только для клинических, но и для лабораторных (в вундтовском смысле слова) исследований: именно здесь были устроены первые в России психологические лаборатории по немецкому образцу. Курс экспериментальной психологии впервые стал читаться также преподавателями кафедр нервных и душевных болезней. В клинике начали развиваться и первые диагностические исследования, созданы первые тесты на русском языке. Вскоре, однако, кафедры философии, традиционно считавшие психологию своим предметом, вступили в спор за преподавание экспериментальной психологии. Благодаря усилиями Н.Н. Ланге, А.И. Введенского,    Н.Я. Грота, Г.И. Челпанова и других ученых на кафедрах философии были открыты лаборатории. Вскоре экспериментом в собственном смысле слова стала считаться немецкая модель, а времена, когда “действительно объективным” признавался “природный эксперимент”, постепенно отошли в прошлое.

 

1. Бернштейн А.Н. А.А. Токарский (некролог) // Вопр. филос. и психол. 1901. № 4(59). С. 5 – 9.

2. Бернштейн А.Н. Экспериментально-психологическая методика распознавания душевных болезней. М., 1908.

3. Бехтерев В.М. Автобиография (посмертная). М., 1928.

4. Бине А. Изменения личности. СПб., 1894.

5. Бине А. и др. Введение в экспериментальную психологию. СПб., 1895.

6. Бине А., Фере Ш. Животный магнетизм. СПб., 1890.

7. Боткин Я.А. Принципы психотерапии (принципы лечения психическими влияниями). М., 1897.

8. Годнев И.В. Об естественном и экспериментальном сомнамбулизме и явлениях одностороннего гипнотизма. Казань, 1887.

9. Грот Н.Я. Основания экспериментальной психологии // Вопр. филос. и психол. 1895. № 5(30). С. 568 – 618.

10. Данилло С.Н. О влиянии некоторых ядов (спирт, опий, гашиш) на сознание человека. СПб., 1894.

11. Дионесов С.М. К истории применения гипноза с лечебной целью в России // Из истории медицины/ Под ред. В.В. Канепа. Вып. 7. Рига, 1967. С. 85 – 95.

12. Егоров Б.Е. Гипноз, психотерапия, бессознательное. М., 1993.

13. Корсаков С.С. К психологии микроцефалов // Вопр. филос. и психол. 1893. № 5(20). С. 1 – 29.

14. Ланге Н.Н. О значении эксперимента в современной психологии // Вопр. филос. и психол. 1894. № 4(24). С. 566 – 578.

15. Мержеевский И.П. Памяти И.М. Балинского // Иван Михайлович Балинский, отец русской психиатрии, по воспоминаниям его учеников. Киев, 1902. С. 1 – 16.

 

92

 

16. Михайлов В.О. Расследование о целебности влияния, называеиого животно-магнетическим. М., 1871.

17. Московское психологическое общество // Вопр. филос. к психол. 1895. № 5(30). С. 712.

18. Мочутковский О.О. Об истерических формах гипноза. Одесса, 1888.

19. Музей истории медицины Московской медицинской академии. Опись дел, полученных из Архива Психиатрической клиники. Ед. хран. 13 и 18.

20. Осипов Н.Е. Программа исследования личности. М., 1914.

21. Протоколы заседаний Русского общества экспериментальной психологии, 1891 – 92 гг. // Вопр. филос. и психол. 1892. № 12. Приложение.

22. Розенбах П.Я. Современный мистицизм. Критический очерк. (Рец. на кн.) // Вопр. филос. и психол. 1983. № 2(17). С. 75.

23. Россолимо Г.И. Психологические профили. Количественное исследование психических процессов в норме и патологических состояниях. Методика. М., 1917.

24. Серебряников В. Экспериментальная психология // Энциклопедич. словарь Брокгауза и Ефрона. СПб., 1904. Т. ХL. С. 285 – 290.

25. Сироткина И.Е. От реакции к живому движению: Н.А. Бернштейн в Психологическом институте 1920-х гг. // Вопр. психол. 1994. № 4. С. 16 – 28.

26. Соловьев В.С. Современное состояние вопроса о медиумизме // Вопр. филос. и психол. 1894. № 2(22). С. 424 — 437.

27. Спиритизм // Энциклопедич. словарь Брохгауза и Ефрона. Т. ХXI. СПб., 1900. С. 224 – 226.

28. Суханов С.А. Корреспонденция из секции нервных и душевных болезней Х Пироговского съезда 26 апреля 1907 г. // Современная психиатрия. 1907. № 5. С. 138 – 140.

29. Хроника и смесь // Неврологический вестник. Казань, 1894. Т. 2. Вып. 4. С. 206.

30. Челпанов Г.И. Задачи современной психологии // Вопр. филос. и психол. 1909. № 4(99). С. 285 – 308.

31. Челпанов Г.И. Обзор новейшей литературы по психологии (1890 – 96). Киев: Тип. Императ. ун-та Св. Владимира, 1897.

32. Чиж В.Ф. Нравственность душевнобольных // Вопр. филос. и психол. 1891. № 7. С. 122 – 148.

33. Юдин Т.Н. Очерки по истории отечественной психиатрии. М.: Медгиз, 1951.

34. Brooks J.I. Philosophy and psychology at the Sorbonne, 1885 — 1913 // J. of the History of the Behavioral Sciences. 1993. V. 29. P. 123 — 145

35. Danziger K. Constructing the subject: Historical origins of psychological research. Cambridge, etc, Cambridge Univ. Press, 1990.

36. Danziger К. The origins of the psychological experiment as a social institution // Amer. Psychol. 1985. V. 40. P. 133 — 140.

37. Ellenberger H.F. The discovery of the unconscious. N. Y.: Basic Books, 1970.

38. Janet P. L'Automatisme psychologique. Paris: Alcan, 1889.

39. Korsakoff S. Etude medico-psychologique sur une forme des maladies de la memoire // Rev. philosophique. 1889. V. 11. P. 156 — 179.

40. Le Malefan P. Sciences psychiques, metapsychiques et psychologie. Cotoiment et diverse (sous presse).

41. Nicolas S. La memoire dans l'oeuvre d'Alfred Binet (1857 — 1911) // L'Annee psychologique. 1994. N 94. P. 257 — 282.

42. Plas R. La psychologie pathologique d'Alfred Binet // Les origines de la psychologie scientifique: Centieme anniversaire de L'Annee psychologique (1894 — 1994). Paris: Presses Universitaires de France, 1994. P. 229 — 245.

 

 

                                                                                                 Поступила в редакцию 31. V 1995 г.

 

Поступила в редакцию 31.V.1995 г.



Данное исследование выполнено при поддержке Фонда фундаментальных исследований. Автор благодарит А.Г. Выгона и сотрудников Музея истории медицины Московской медицинской академии, познакомивших ее с материалами по истории Психиатрической клиники им. С.С. Корсакова.

[1] Историография этого вопроса дана в работах Е.А. Будиловой, В.А. Кольцовой, О.М. Тутунджяна, М.Г. Ярошевского.

[2] Имеется в виду феномен, возникающий в состоянии глубокого гипнотического сна – на летаргической стадии, по Ж.-М. Шарко, когда для вызова сокращения мышцы достаточно легкого прикосновения или поглаживания кожи.

 

[3] А.Н. Аксаков был активным издателем литературы по медиумизму, в том числе “Сборника статей А.М. Бутлерова по медиумизму” (СПб., 1889), а также журнала на немецком языке “Психические исследования» (“Psychische Studien”). С этим связано забавное недоразумение: критикуя медиумические исследования, русский психиатр П.Я. Розенбах пишет о “германском мистицизме”, который вступил “в особо тесную связь с психологией”. Это, по его мнению, выражается в существовании журнала “ Psychische Studien ”, издатель которого, тем не менее, русский [22; 75].

 

[4] Интересно, что “обойденные” естественные факультеты пытались взять реванш уже в советское время: в 1924 г. при знаменитой реорганизации Психологического института на это учреждение претендовали одновременно физико-математический факультет Московского университета, который просил передать институт в свое ведение для размещения в нем кафедры физиологии, и университетская психиатрическая клиника. Ее директор П.Б. Ганнушкин мотивировал свою просьбу те~ что экспериментальная психология изучалась на медицинском факультет испокон веку; к тому же ее присутствие именно на медицинском отделении призвано обеспечить материалистический характер этой дисциплины [25; 21].