Антисистема

Сергей ГРАДИРОВСКИЙ

Данная статья не направлена против крымско-татарского народа. Статья резко направлена против конкретной социальной группы, паразитирующей как на бедах собственного народа, так и на ситуации, сложившейся на Острове в результате репатриации и распада единого союзного государства. Речь идет о меджлисе — неправовой структуре, монополизировавшей всю политическую и большую часть общественной активности, организации, во многом повлиявшей на то, какие именно стратегии выбрало интегрирующееся крымско-татарское сообщество, организации одного бессменного, защищенного от любой критики лидера, организации, открыто называемой многими экспертами и политиками авангардом турецкого присутствия. По сопричастности достается в статье и национальной интеллигенции, не имеющей ни силы, ни политически выраженного желания избавиться от “благодетелей” из меджлиса, ведущих ситуацию к катастрофе.

Мы, редакция альманаха “ОстровКрым”, в последние годы пытаемся запустить дискуссию, цель которой — откровенные ответы на неудобные вопросы: что произошло за десятилетие (чуть больше) с момента начала массового возвращения крымских татар в Крым? Стали ли русские и татары ближе друг другу? Стали ли им понятнее заботы и боли друг друга? Отдалились ли они, оказавшись вновь соседями, или сблизились? Как те и другие стали смотреть на изменившийся на их памяти мир, на историю — совсем недавнюю и далекую, на будущее — собственное и своего этнического соседа? Тесно ли стало в Крыму, морской гладью ограниченном пространстве? Наконец, готовы ли национальные элиты к “диалогу славян и тюрок” или последний так и останется набивающей оскомину темой многочисленных конференций?

На наш взгляд, несмотря на бессистемные и во многом демонстративные старания местных властей и международных организаций, направленные на интеграцию репатриантов в т.н. “украинское сообщество”, “возвращенцы” старательно выстраивают собственное АЛЬТЕРНАТИВНОЕ существование с различными его атрибутами: альтернативной историей, альтернативной этикой, альтернативной законностью и альтернативной властью. Однако все это с неизбежностью ведет к альтернативному будущему. Но одна земля может иметь лишь единое будущее.

Альтернативная история

Первый курултай крымскотатарского народа (Бахчисарай, Ханский дворец,
1917 г.) - начало альтернативной истории?
История призвана отвечать на вопросы: как оно было на самом деле, каковы причины происходящего сегодня, а значит — во что верить, чему доверять, что пересказывать своим детям как факты прошлого, которыми стоит гордиться, или что и кого проклинать. Другими словами, для совместного проживания нужна общая история. Что же мы наблюдаем?

Шаг за шагом крымско-татарская интеллигенция укрепляется в своей столь удобной для репрессированного сознания истории, полной чудовищных фактологических ляпов, упорство в отстаивании которых только доказывает желание конструировать, а не знать. Главное, что сконструировано, — отношение. Отношение к русской истории, к фактам, вызывающим гордость русского человека, к памяти о его славном прошлом. Теперь любой факт, подтверждающий такое отношение, что называется, ложится на душу и потому принимается и интеллигенцией, и массовым сознанием; любой другой факт, дисгармонирующий со схемой, безоговорочно отметается.

Яркий пример — небрежное упоминание на страницах ключевого издания общины “Голос Крыма” о том, что толерантные татары “позволили на своей земле язычникам-славянам приобщиться к православной христианской вере и достижениям христианской культуры”, то бишь принять христианство (?!) (Адиль Сеитбекиров. Съедим сначала все твое, а потом каждый свое. — “Голос Крыма”, № 31 (402), 27.07.2001).

Другой пример (также приводимый в названной статье) — настойчивые напоминания “братскому” украинскому народу о том, как они (имеются в виду храбрые воины ханства, в частности “всадники хана Ислам-Гирая”) выручили этот самый братский народ в битве под Желтыми Водами. При этом тот факт, что никто так не пострадал от практически ежегодных, на протяжении трех столетий, разбойничьих набегов и работорговли, как украинцы (см. статью Сергея Киселева “Крым и Россия: неразрывность исторических судеб”), не то что здесь же, но вообще никогда и нигде не упоминается. Почему? Потому что такие факты уже не укладываются в тщательно конструируемую историю. Настоящая история противоречива, конструируемая — плоска до безобразия.

Альтернативная этика

Этика отвечает на вопрос, что правильно, что нравственно, наконец, что должно. Имея альтернативную историю, идейные вдохновители крымско-татарского народа конструируют и альтернативную этику, преподнося собственные действия как исключительно нравственные, а действия и замыслы другой стороны — русской — соответственно, как безнравственные. Но раз безнравственны, значит — преступны. Так, все чаще, уже не стесняясь, в открытой печати авторы татарских изданий пишут о том, что русские — “бандиты, не признающие себя таковыми”. Для пущей убедительности некоторые из пишущих прибегают к псевдопсихоанализу, пытаясь доказать — в первую очередь, похоже, самим себе, — что русские поголовно являются носителями “комплекса преступника”. Во всем этом легко проглядывается потребность публичного оправдания собственного (настойчиво пропагандируемого) комплекса жертвы. Этот эксперимент над душами необходим исключительно для достижения социальной мобилизации: решительно потребовать и взять свое!

Вот характерный отрывок:

“Всплески агрессивности к крымско-татарскому народу не в последнюю очередь вызваны проводимой новым российским руководством откровенно жесткой силовой политикой по отношению к “инородцам”, особенно к народам, исповедующим ислам. Для большинства русских президент России Владимир Путин есть живое воплощение их глубинных настроений, скрываемых под маской доброжелательности и широты русской души”.
“Посудите сами, пришли бандиты, вышвырнули из родных домов, ограбили до нитки, половину истребили физически, а оставшихся 50 лет держали на чужбине. А Крым тем временем заселяли своими — русскими. Но эти свои тоже не безгрешны. Им было хорошо известно, в чьи дома они заселяются, что принимают в дар у бандитов награбленное и украденное. Все они в глубине души осознают, что являются соучастниками гнуснейшего преступления. И этот комплекс причастности к преступлению передается как наследственная болезнь из поколения в поколение, омрачая жизнь. Но какой же преступник добровольно признается в содеянном и в том, кто он есть на самом деле? Поэтому совершенное преступление и злодеяние преподносятся окружающим и, прежде всего, самому себе как вполне законное действие. А на жертву навешиваются всевозможные существующие и несуществующие пороки и грехи. Как в той известной басне про встретившихся у источника голодного серого хищника и беззащитного непорочного детеныша домашнего животного. Наличие двух комплексов: ЖЕРТВЫ, требующей возмездия и возмещения ущерба, и ПРЕСТУПНИКА, не желающего признаваться в содеянном и отвечать по ЗАКОНУ, — вот одна из составляющих конфликтогенности в Крыму”.
(Васви Абдураимов. Русско-татарский Крым: невозможное или реальность? —
“ГК”, № 31 (402), 27.07.2001)

Самое прискорбное и отвратительное, что этот комплекс жертвы навязывается детям. Паренек, растущий в Крыму, сидящий в одном классе с русской детворой, вначале, собственно, и не обращает внимания на родительские стенания, но затем — при ломке характера или при первых взрослых трудностях, особенно при неудачах — вспоминает “мудрые” слова отцов. И делает вывод, что виноват не он сам (потому что не доучился, мужества не добрал или не развил в нужной степени коммуникативные способности — да мало ли что еще нужно пережить и довоспитать в себе), а они — ПРИШЕЛЬЦЫ, ПРЕСТУПНИКИ, которые РУССКИЕ! Но, думая так, паренек лишается будущего. Вся его последующая жизнь оказывается в агрессивном и одновременно безумно затхлом прошлом. Переставая что-либо созидать, человек начинает надрывно требовать: “Вернуть!” “Восстановить!” “Возместить!..” И, став на этот путь, теряет память о согласии.

Тем же, кто не хочет становиться жертвой сознания своих отцов, последние не предлагают вообще никакой альтернативы. Что тогда? — Только бунт! И — прочь из родительского дома…

Возьмем другой аспект прикладной этики: рассмотрим проблему новостроя. Для татарской общины это почти интифада — возвращение невозвращаемого: земель, состояний, домов, — из чего априори следует правомочность всех применяемых форм самозахвата и обустройства (в том числе требований инфраструктурного оснащения новых участков за счет бюджета не признаваемой крымскими татарами автономии). Славянская община испытывает встречное коробящее ощущение неуместности и неправомочности большей части такой застройки. Оно вызвано тем, что татары-репатрианты фактически повели себя не как дома, не как на родине. Это коснулось и выбора мест для застройки — часто там, где их деды никогда не посмели бы поставить дома (на дорогих, ограниченных в Крыму плодородных пойменных землях); и характера застройки — это совсем не национальная, традиционная архитектура, а самая что ни на есть “совковая”, безобразная, с акцентом на демонстративность в ущерб реальным возможностям довести строительство до конца; и отношения к пространству, пространственному развитию вообще и общественной собственности в частности (вырубка близлежащих лесополос, пересадка на собственные участки выращиваемого для общественных нужд и т.д.; в этой же связи см., например, интервью Виталия Курбатова, мэра Бахчисарая, еженедельнику “Русский Мир”: “Голова ханской столицы” — “Крымская правда: Русский Мир”, №40, 01.03.2002). Чувство неуместности (буквально “не с этого места”, “не этих мест”) распространилось, свидетельствуя о неприятии большинством крымчан подобного поведения, характеризуемого не иначе как “нахрапистость”. Поэтому понятие “коренной народ” превратилось в последние годы в саркастическое “наш коренной” — своего рода издевку (“корень-то у этого “коренного” какой-то не тот, не местный”).

Таким образом, мы наблюдаем кардинальный разрыв в восприятии и оценке происходящего: то, что для одних стало фактором самоутверждения на “земле обетованной”, у других получило оценку как поведение “некрасивое” — в смысле “неприличное”.

Альтернативный язык

Здесь обычно возникает путаница. Дело в том, что альтернативным языком может быть даже русский язык, на котором в подавляющем большинстве и предпочитают вести дела крымские (и остальные) татары. Поэтому речь идет не о смене языка (мы здесь не рассматриваем ситуацию, когда меджлис инициировал попытку перехода на латиницу явно в качестве средства отчуждения общины от остального населения полуострова, см:. Энн Габой. Кириллица как инструмент социокультурного влияния. — Альманах “ОстровКрым”) и даже не о новых лексемах в лоне русского языка, но о совершенно новом, политически оформляемом, знаковом поле, формируемом уже сегодня. Русские не могут понять, разделить, прочувствовать то многое, что постепенно сакрализуется крымско-татарской интеллигенцией (проведите простой эксперимент: дайте русскому почитать “Голос Крыма” или материалы последнего курултая). С другой стороны, крымско-татарские интеллектуалы и просто с удовольствием пишущие в татарские газеты читатели все меньше испытывают сочувствия к русским праздникам, сегодняшней России и зовам разухабистой души русского человека. Все перечисленное оскверняется — по чуть-чуть, шаг за шагом, с пробой границ дозволенного. Создается альтернативный пантеон героев (хотя и не так иезуитски, как у украинских националистов), в то время как имена Суворова или русских адмиралов ничтожатся. Словам последовательно придаются новые смыслы. На глазах создается вязь по-другому окрашенных словесных структур и оборотов. Это и есть новое языковое поле, проще — новый, альтернативный язык.

Но альтернативные история, этика, язык конструируются под действие. Вопрос: какое? Агрессивный характер нового конструкта говорит сам за себя.

Альтернативное будущее

Что показательно, если у русских интеллектуалов присутствует хоть какая-то сценарная вариативность (например, три сценария, описанные Андреем Мальгиным в статье “Кризис этничности в Крыму и проблема выхода” — “ГК”, №30 (401), 20.07.2001):

“…Мы ничего не сможем сказать о будущем крымского регионального самосознания, не определив, что же оно собой представляет. Версий три, и все они в той или иной степени уже были заявлены:

1) мы имеем дело с региональной — или субэтнической — русскоязычной идентичностью, с некоей региональной разновидностью “русскости”;

2) перед нами зарождение “нового национального самосознания”, включающего элементы местных этнических культур;

3) полиэтническое сообщество с общей идеей.

Элементы всех трех направлений налицо. Возможность появления “других” русских сообществ за пределами России уже обсуждалась… Представляется совершенно естественным то, что русские в диаспоре будут вырабатывать то самосознание, которое поможет им лучше адаптироваться к новой реальности. В Крыму же попытками обретения корней озабочены не только русскоязычные жители — те же тенденции наблюдаются в среде крымских татар. Поэтому процесс становления сообщества в Крыму значительно более широк, чем просто “укоренение” большинства.

“Новая нация” — почему бы и нет? Славян и тюрков многое связывает, не лишено смысла и утверждение об общности их демографической основы (даром что ли для нас прошло монголо-татарское иго). Крым не раз становился плавильным котлом для этносов, и кто может гарантировать, что этого не произойдет и теперь? Политическая территориальная общность — возможно, наиболее привлекательная “утопия”. Каждый этнос сохраняет свою самобытность, но ключевой элемент самосознания общий: Крым как родина, крымскость…”

…то свое будущее крымско-татарские концептуалисты трактуют предельно однозначно: “Кипарисы — истинное воплощение медлительной важности Востока — в березовых рощах не растут”; по-другому, Адиль Сеидбекиров в уже упомянутой выше статье указывает на невозможность совместного сосуществования на крымской земле двух культур. Собственно, дальше он и подтверждает это замечанием о том, что “более дальновидные люди из русских понимают, что у них родина одна — Россия” (подразумевая, как это уже повелось, что Крым никакого отношения к России — подчеркнем, не к Российской Федерации, что закреплено договорным образом, а именно к России, — не имеет).

Опустим скрытую за ботанической метафорой ксенофобию автора и просто укажем на ряд характерных ляпов, сделанных “коренным” жителем.

Во-первых, посадки кипариса — дерева, некогда завезенного в Крым античными греками, — к моменту появления ханства на таврической земле почти сошли на нет. Массовые насаждения кипариса, ставшего неотъемлемой чертой Южнобережья, были инициированы решением имперских властей, желавших возродить античную ауру на “вновь обретенных” землях (“…С Атридом спорил там Пилад, // Там закололся Митридат…”).

Во-вторых, береза — этот символ русскости — гораздо старше любых кипарисов, ибо сохранилась в труднодоступных и прохладных частях горного Крыма со времен последнего ледникового периода, откуда затем “вернулась” на Восточно-Европейскую равнину. Известный исторический факт: А.С.Пушкин, путешествуя по священному таврическому краю, имел удовольствие наблюдать на яйлах реликтовые березовые рощи.

Альтернативная законность

Следующий неизбежный шаг рассматриваемого процесса — нормативно-правовое закрепление выделенных альтернатив. Оно уже во многом произошло. Речь идет об альтернативном представительстве в лице меджлиса, имеющего внеправовой статус de-jure, но являющегося параллельной нормативной системой de-facto. Системой, признанной и президентом Украины, и многочисленными международными организациями, и членом НАТО — соседкой Турцией, и местной исполнительной властью. Более того, меджлис является структурой, допущенной к бюджету (!) и даже к “государеву телу” (!!!) (мы имеем в виду Совет представителей крымско-татарского народа при президенте Украины).

И это первый ключевой элемент антисистемы, тщательно выношенной в теле украинской государственности. Второй ключевой элемент — это инфраструктура мобилизации. Она создана: меджлис с его многочисленными подразделениями на местах; с институтом курултая; со средствами массовой информации, практически содержащимися на бюджетные деньги; с двумя мандатами в парламенте Украины и стратегическим союзом с Рухом; с отработанными зарубежными связями, в том числе в правозащитных организациях, так нужных в момент решения задачи по “интернационализации” конфликта. Напомним, что именно такую макиавеллевскую процедуру рекомендовал в конфиденциальной аналитической записке так называемый Центр этнополитических и региональных исследований Эмиля Паина. Документ был написан в начале 1990-х годов по заказу меджлиса и является программным, во многом обеспечивающим нынешнее положение “заказчика”. Что характерно, на тот момент г-н Паин состоял в должности советника первого всенародно избранного президента России…

Альтернативная власть

Кто же за все это платит? Отчасти элементы антисистемы созданы на зарубежные деньги, но во многом они существуют за счет украинского налогоплательщика — того самого бедолаги, в отношении которого это “ружье” первым делом и выстрелит.

Характерен способ паразитирования меджлиса на инфраструктурах государственной власти: особый интерес представляют точки сочленения подразделений меджлиса на местах и органов местного самоуправления (ведь сила социальной корпорации напрямую зависит от степени ее разветвленности и финансовой обеспеченности ее низовых подразделений). Созданное и тщательно оберегаемое есть ниша не только для параллельного существования, но и база для упреждающих атак. Пример уходящего года — прорыв на территорию Успенского монастыря (Бахчисарай) разъяренной толпы одураченных татар (мы не будем говорить здесь о юридической несостоятельности претензий, ибо понятно, что правовой путь решения проблемы меджлис не интересует). Интересно, кто возглавил эту акцию: госслужащий, заместитель главы райгосадминистрации Бахчисарайского района, он же известный меджлисовский активист, любитель белых меринов и неограниченной власти Ильми Умеров. В рабочий день, скорее всего, во время исполнения своих непосредственных служебных обязанностей, во многом опираясь на ресурсы должностного места, Умеров провел мобилизацию татарского населения на штурм православной святыни. Во время этой акции в очередной раз тяжелые травмы получили сотрудники милиции, лишенные, как обычно, возможности действовать (ибо власть панически боится твердых и последовательных решений, предпочитая, как правило, дело “замять”, т.е. разрешить ситуацию неправовым путем).

Таким образом, украинское государство не то по недоразумению, не то по злому умыслу продолжает осуществлять инвестиции в альтернативную систему власти. Но то, что вырастает в Крыму, — не оппозиция, а именно антисистема. Ее актуализация приведет не к смене элит, а к разрушению существующей системы.

Цимес-то в чем?

Зачем Киев это делает? Здесь придется затронуть одну крайне щепетильную тему… Меджлис, как альтернативная система власти, с самого начала сформулировал свою антирусскую позицию (причем зло, бесповоротно, вызывающе), зафиксированную в документах — от резолюции Второго курултая до проекта резолюции Третьего под много говорящим названием “О борьбе с колониальным режимом”. Вот абзац из последнего документа:

“Крым был насильственно превращен в отстойную яму России, куда стекались худшие ее представители, влекомые жаждой крови и легкой наживы. В ходе бесконечной, длящейся десятилетиями и веками перманентной политики геноцида российских властей по отношению к крымским татарам и другим коренным народам Крыма, при активнейшем участии самого русского населения, оболваненного антитюркскими и антимусульманскими предрассудками, на глазах всего мира в Крыму насаждались самые реакционные и бесчеловечные порядки, которые остальная Европа оставляла все дальше и дальше позади — в глубине Средневековья. Поведение российских захватчиков в Крыму стоит в одном ряду как с худшими делами колонизаторов в других частях мира, так и с самыми ужасными преступлениями против человечности Второй Мировой войны. И царский, и советский режимы были совершенно едины в своей ненависти к крымским татарам, стремлении истребить наш народ и его культуру, однако им так и не удалось уничтожить крымских татар в ходе репрессий, депортаций и изгнаний XVIII, XIX, XX веков, потому что их зверства не могли сломить жизнестойкость коренного народа…”

Возникает вопрос: может, оттого и инвестирует Киев в столь одиозный проект, что меджлис является одной из немногих сил, на которые можно опереться в безумном желании оттолкнуться как можно дальше от России, от всего русского? Но тогда это означает, что более двух миллионов (!) славян Крыма — и русских, и украинцев (сюда же попадают евреи, греки, армяне — все те, кто давно вжился в ткань того Крыма, который существовал и продолжает существовать как русскокультурный анклав) — являются заложниками цинично, но “с тайной усладой” разыгрываемого сценария.

Но все это — предпосылки. Важно найти ответ на вопрос: что станет “спусковым крючком”, то есть кто раскрутит маховик конфликта, что приведет к бесповоротности? По-другому: у кого хватит на кровь “окаянства”? А в том, что в Крыму формируется инфраструктура грядущего террора сомневаться не приходится. Однако никакой государственности, во имя которой сегодня готовятся жертвы, крымско-татарский народ не получит. Зато все жители полуострова гарантированно получат кровь, слезы и проклятия обезумевших от горя матерей.

P.S.

Мы уже писали о психоаналитических наклонностях представителей “коренного народа”, об инфантильном желании объяснить игнорирование их политических требований наличием “комплекса преступника” у русского населения. Позволим себе в не нами выбранной сфере анализа высказать встречное замечание. Классический транзакционный анализ ясно указывает на ключевой поведенческий скрипт (образно назовем его “грабли”) — маниакальную потребность крымско-татарской интеллигенции совершать одну и ту же ошибку, причем роковую, но зато последовательно и однообразно, от одной исторической эпохи к другой. Основная плата за эту ошибку естественным образом ложится на плечи народа. Речь идет о многочисленных неуемных планах собственной государственности любой ценой. Понятно, что при этом приходится заниматься коллаборационизмом и, как правило, договариваться за спинами своих соседей (армян, греков, украинцев, русских, евреев) с кем-нибудь на стороне о том, как будет устроена крымская жизнь и что за это получит другая сторона, если предоставит исторический шанс самоопределения “терпеливому” “коренному народу”. После очередного поражения за сговор приходилось платить. Как правило, цена оказывалась слишком высокой. Так было много раз. Ключевой вопрос: повторится ли все вновь?!

Так, может быть, спасением для крымско-татарского народа станет появление “альтернативной” интеллигенции? Поверить в такую благость мешает одна историческая фраза: “…У меня для вас других писателей нет!”

Конечно же, нет. И, видимо, не предвидится.

Симферополь (в забытом прошлом Ак-Мечеть), декабрь 2001 г.