МОСКОВСКИЙ ОБЩЕСТВЕННЫЙ НАУЧНЫЙ ФОНД Арбахан Магомедов МИСТЕРИЯ РЕГИОНАЛИЗМА РЕГИОНАЛЬНЫЕ ПРАВЯЩИЕ ЭЛИТЫ И РЕГИОНАЛЬНЫЕ ИДЕОЛОГИИ В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ: МОДЕЛИ ПОЛИТИЧЕСКОГО ВОССОЗДАНИЯ "СНИЗУ" (сравнительный анализ на примере республик и областей Поволжья) Москва 2000 MOSCOW PUBLIC SCIENCE FOUNDATION Arbakhan Magomedov MYSTERY OF REGIONALISM REGIONAL DOMINATIVE ELITES AND REGIONAL IDEOLOGY IN CONTEMPORARY RUSSIA: MODELS OF POLITICAL RECONSTRUCTION "FROM BELOW" (The comparative analysis on example of republics and areas of Volga region) Moscow 2000 УДК 323.174 ББК 66.0:66.3(2Рос)68:66.3(2Рос)6 М 12 М 12 Магомедов А.К. Мистерия регионализма. Региональные правящие элиты и региональные идеологии в современной России: модели политического воссоздания "снизу" (сравнительный анализ на примере республик и областей Поволжья). М.: Московский общественный научный фонд; ООО "Издательский центр научных и учебных программ", 2000. 224 с. ("Научные доклады", вып. 114.) Рецензенты д.и.н. А.Ю. Шутов, д.п.н. И.М. Бунин, д.и.н. В.П. Мохов, д.с.н. Р.Р. Галлямов Работа посвящена исследованию идеологических и политических реакций региональных элит России на вызовы современного переходного периода. На материалах эксклюзивных полевых исследований рассматриваются процессы политического самоутверждения и адаптации региональных правящих групп в период российской политической трансформации 90-х годов. Показаны пути, с помощью которых региональные элиты и региональные интересы создают экономические и политические институты в эпоху публичной политики. Монография написана на основе сравнительного кросс-регионального анализа политических процессов в четырёх наиболее показательных республиках и областях Поволжья. Книга адресуется научным работникам, студентам и слушателям гуманитарных факультетов, работникам государственной службы, а также всем, кто интересуется проблемами региональных политических элит России. Издание осуществлено в рамках издательской программы Московского общественного научного фонда, реализуемой при поддержке Фонда Форда (США). Мнения и выводы, содержащиеся в работе, отражают личные взгляды автора и не обязательно совпадают с точкой зрения Московского общественного научного фонда. ББК 66.0:66.3(2Рос)68:66.3(2Рос)6 ISBN 5-89554-173-9 (Московский общественный научный фонд) ISBN 5-93101-067-Х (Издательский центр научных и учебных программ) (c) А.К. Магомедов. 2000. (c) Московский общественный научный фонд. 2000. (c) ООО "Издательский центр научных и учебных программ". Оригинал-макет, 2000. ВВЕДЕНИЕ Проблема Важнейшей особенностью российской постсоветской истории стало то, что традиционно сильная центральная власть всё больше "перетекает" в нижние горизонты управления. Число участников политического процесса при этом растёт. Указанные моменты объективно проявились на фоне упадка государственных ценностей и деградации созидательной политической воли центра. Так, если к лету 1992 г. можно было уверенно говорить о начале процесса перемещения центра реальной власти на региональный1 уровень, то к осени 1993 г. российские провинции сосредоточили в своих руках около 60% полномочий федеральной власти. Остальные 40% делили между собой враждующие высшая законодательная и исполнительная ветви власти2. Другими словами, государство перемещается в провинцию, а местные правящие элиты3 - в центр общероссийской политики. Сегодня все 89 субъектов Российской Федерации отличаются друг от друга, пожалуй, даже в большей степени, чем государства Европейского Союза. Как отметил директор Института Кеннана Блэр Рубл, "Москва, оставаясь психологическим якорем для жителей всей страны, будет, скорее, напоминать Рим, нежели Париж - национальную столицу как символ национального единства для регионов, стремящихся к самоопределению в соответствии с местными экономическими и политическими связями"4. Традиционные взаимоотношения между Москвой и провинцией трансформировались. Уже сейчас отличные от советской версии, эти отношения в течение ближайших лет могут измениться кардинально. События в Чечне - всего лишь иллюстрация того, какие экстремальные сценарии возможны в данной связи. Характер подобной эволюции, помимо прочего, был задан суверенизацией и самоутверждением региональных элит. Региональные лидеры приобрели значительную автономию по отношению к центру, усиливают опеку над обществом. Провинциальные элиты в современной России составляют правящие меньшинства, которые играют стратегическую роль в процессе принятия решений на локальном и федеральном уровнях. Их идеологические позиции и политически релевантные взгляды, ценности представляют собой решающий фактор поведенческих норм в политических системах регионального типа. Следовательно, региональные правящие группы в новейшей России могут быть рассмотрены как чётко различающиеся единицы политического анализа. Развивающийся регионализм и выдвижение локальных правящих элит в центр общероссийской политики поднимают многочисленные и важные вопросы. Каковы ресурсы и границы сепаратизма и регионализма в российских провинциях? Вселяют ли перспективы дальнейшего развития регионов надежду на стабильное и эффективное функционирование российского государства? Или Россия может превратиться в поле боя для конфликтующих этнических и региональных групп, борющихся за своё собственное доминирование? Эти вопросы становятся особенно актуальными в условиях, когда российское общество испытывает экзистенциальный кризис в поисках концепции своего бытия. Центральное руководство до некоторой степени испытывает чувство отчаяния, пытаясь выискать единую мировоззренческую логику собственных усилий. Меру этого отчаяния выразил в 1996 г. президент Ельцин Б.Н. в призыве разработать в течение года "российскую национальную идею". В условиях общероссийского идеологического коллапса многие региональные политики осуществили в своём мышлении качественный скачок, суть которого - переход к действиям в политических и геополитических категориях. Это означает, что локальные элиты и вырабатываемые ими идеологии выступают как силы развития, актуализирующие разнонаправленность векторов российского политического устройства. Необходимость исследования политических представлений региональных элит обусловлена актуальностью осмысления миропонимания и идеологии этого важного субъекта российской политики. Анализ политических установок лидирующих групп российских земель даст понимание драматической бризантности нашего общества, а также путей, по которым может пойти развитие России. Состояние научной разработанности темы До начала 90-х годов исследования отечественного регионального политического лидерства были довольно редки. В предшествующие десятилетия (60-80-е гг.) самой заметной фигурой в изучении властвующих групп советских республик и регионов оставался американский учёный Джеффри Хаф. В своей заслуженно знаменитой книге "Советские префекты" он предложил анализ, фокусирующий внимание на пренебрегавшемся ранее измерении советской политики -характере власти местных партийных лидеров5. Однако коллапс СССР и развернувшаяся в "новой" России хаотическая фрагментация власти поставили проблему региональных правящих элит в центр политологических исследований. Более того, эти процессы генерировали настоящий взрыв исследовательского интереса к вопросам региональной власти и природе локальных политических изменений в России. Характерной особенностью научных изысканий в данной сфере можно считать то, что исследование региональных процессов изначально стало вестись параллельно российскими и западными специалистами. Последние получили по сравнению со своими предшественниками - советологами старшего поколения - несравненное преимущество: возможность посещать провинциальные города, прежде закрытые для иностранцев, и улучшенный доступ к местным политикам и политической информации. Со временем указанное параллельное развитие в некоторых своих чертах переросло в научную интеграцию российских и западных учёных6. Нарождающаяся российская политическая наука была вынуждена ответить на вызов стремительно развивающейся регионализации государства. Первые работы российских учёных в этой области носили постановочный и во многом интуитивно-публицистический характер в силу своей недостаточной эмпирической обоснованности. К ним относятся исследования "первой волны" таких авторов как В. Мохов, М. Малютин, А. Криндач и Р. Туровский, В. Березовский и В. Червяков7. Одновременно происходило быстрое развитие источниковой базы, а начатый в рамках данного процесса исследовательский поиск позволил создать интересные работы. Труды О.В. Крыштановской, М.Н. Афанасьева, Ю. Тарасова, Д. Бадовского и А. Шутова, А.В. Понеделкова, А. Огарёва, М.Х. Фарукшина характеризуются заметно большей концептуальной зрелостью и значительным вовлечением эмпирических данных8. Из результатов зарубежных учёных прежде всего надо отметить достижения профессора Оксфордского Университета Мэри Маколи. Её статья о политических изменениях в российских провинциях стала первой и наиболее цитируемой на Западе работой по отечественным региональным политическим элитам9. В своей новой книге, вышедшей в 1997 г., М. Маколи продолжает исследование политических изменений в российских регионах10. Среди зарубежных работ по проблемам политического процесса в российских регионах следует выделить также труды коллектива учёных из Центра Русских и Восточноевропейских Исследований (CREES) Бирмингемского Университета под руководством профессора Филипа Хэнсона. В центре их анализа - взаимодействие политики и экономики на региональном уровне. Особое внимание привлекается к изучению локальных возможностей для автономного развития регионов в сторону рыночной реформы и рассматривается вопрос, существует ли институциональная структура, баланс властей и система стимулов, ведущие к радикальным изменениям "снизу"11. Заслуживает также внимания сборник докладов американских учёных под редакцией Теодора Фредгута и Джеффри Хана "Местная власть и постсоветская политика"12. Из этого сборника особый интерес представляет работа Джоэля Мозеса "Саратов и Волгоград, 1990-1992: История двух российских провинций"13. Основным вопросом, ответ на который стремится получить Мозес, является вопрос о причинах политической диверсификации соседних, исторически связанных и во многом схожих регионов в период политических изменений 1989-91 годов. Для нашего анализа важно то, что в работе подробно описываются "расклады" в саратовской элите и факторы, влиявшие на политическое развитие в регионе. В его статье довольно точно определён характер партийной элиты в 1960-80-е годы и её роль в трансформационных процессах постперестройки14. Работы перечисленных зарубежных авторов выгодно отличает умелая постановка исследовательских задач, широкое вовлечение количественных показателей, биографических данных и многовариантных статистических анализов. Однако при всей эмпирической корректности, некоторые из них не дают адекватной картины российской политики. Например, Джеффри Хан повторяет сомнительные тезисы о "косной провинции" и "демократической столице", занимаясь поисками того, каков характер противодействия рыночным реформам со стороны локальных политических сил15. В отдельную группу целесообразно выделить работы политологов, посвящённых анализу личных характеристик представителей региональных элит. В них изучаются биографические данные, представлен количественный анализ рекрутирования элит, рассматриваются пути карьеры провинциальных политиков. Приоритетная роль здесь принадлежит О. Крыштановской, С. Уайту, М. Тарасову, М. Фарукшину, Дж. Хьюзу. Для нас в их работах наиболее важен анализ конкретных механизмов генезиса элитных группировок, рассмотрение преемственности и изменений в процессе циркуляции правящих групп в переходном контексте16. Вопрос о генезисе элит можно считать наиболее хорошо изученным в российской научной литературе по сравнению со многими другими проблемами, которые от этого не становятся менее существенными. Важной составляющей процесса генезиса элит является характер межэлитных связей, внутренней мобильности и дифференциации различных властвующих групп. Данные сюжеты развиваются в исследованиях С. Борисова, В. Гельмана, Р. Галлямова, А. Дука, И. Куколева, П. Штыков, Н. Мелвина и др.17 В этих работах политическое развитие России и её регионов рассматривается в свете дискуссии о перспективах формирования "сообщества элит" в направлении преодоления раскола между его членами. Однако такой подход наталкивается на неразрешимую пока дилемму. Она состоит в определении того, какой потенциал таит в себе указанная консолидация: демократический или авторитарный. Пока же большинство авторов считают проблематичным возможность постепенного перехода к демократии через консолидацию различных сегментов региональных элит и освоение ими внешне демократических форм отправления власти. Наиболее близко к рассмотренному подходу стоит группа публикаций, анализирующих избирательные процессы и борьбу за власть в регионах в рамках новых демократических институтов. Это работы О. Григорьева и М. Малютина, Н. Петрова, Д. Слайдера, Г. Голосова18. Данные исследования позволяют увидеть процессы складывания протодемократических организаций в регионах и характер связи межэлитных взаимодействий с институциональной структурой. Весьма продуктивным является анализ взаимоотношений внутри элитных групп и между элитами и другими слоями регионального сообщества в рамках клиентелистских подходов. Наиболее успешно данный подход реализован в работах М. Афанасьева и И. Куколева19. В указанном же ключе можно рассматривать последнее достижение американской исследовательницы - Кэтрин Стонер-Уайс из Принстонского Университета. Её книга "Локальные герои. Политическая экономия российской региональной власти"20, основанная на сравнительном анализе 4-х российских регионов (Нижегородской, Тюменской, Ярославской и Саратовской областей) заслуживает особого внимания. Автор ставит целью объяснить, почему в одних провинциях существовали действенные и эффективные власти ("локальные герои"), а в других - нет. Используя новые данные экономических, политических и социальных наук в сочетании с продолжительной работой в российских регионах по сбору первичных данных, автор пытается объяснить причины и смысл этих различий. Основная гипотеза исследования состоит в том, что в переходной ситуации образование коалиций между экономическими и политическими элитами может иметь позитивный эффект на результативность власти. Автор доказывает, что локальные власти способны осуществлять эффективную политику лишь в регионах с высокомонополизированной индустрией. Наличие в регионах концентрированных экономик (company towns) фокусировало региональные интересы и повышало взаимозависимость экономических и политических акторов. Вопросы, поставленные в книге К. Стонер-Уайс, чрезвычайно актуальны и стимулируют поиск корпоративных составляющих политического поведения региональных элит. Интересным фактом в исследовании региональных политических процессов стал научный проект "Изменение славяно-евразийского мира", частью которого является изучение политических процессов в российской провинции. Проект финансируется Министерством образования Японии под руководством доцента Центра славяноведения при Хоккайдском Университете (Саппоро) К. Матцузато. Результатом этой деятельности стал выход на русском языке серии томов "Регионы России: хроника и руководители"21. Серия претендует на пространственный охват политических процессов всей российской провинции, включая политическую историю регионов. Здесь представлена ценная информация, включаящая сведения о политическом пространстве современной России, регионов как моделей политического развития, избирательных циклов и электоральном ландшафте провинций, а также социально-политические портреты регионов. Аналогичный характер носит труд сотрудников Московского Центра Карнеги "Политический альманах России" под редакцией М. Макфола и Н. Петрова22. Итак, состояние дел в литературе по российскому регионоведению позволяет констатировать, что выявление политических убеждений, элементов мировоззрения и основополагающих политических стимулов локальных правящих меньшинств, позволяющих понять проблему "элита и развитие", остаётся для российской политической науки явно маргинальным сюжетом. Тем не менее, постепенно происходящее взаимное освоение социально-политической эмпирики и социально-политического теоретизирования, безусловно способствует постановке и исследованию данной проблемы. Трансформационной и институционализирующей роли элит посвящён доклад И. Дискина23. По его мнению, в условиях слома всей прежней системы социальных институтов элитам принадлежит беспрецедентная роль в становлении новых социально-экономических институтов. Л.В. Бабаева, Е.Я. Таршис, Л.А. Резниченко в рамках проекта по изучению процесса воздействия российской элиты на трансформацию современного российского общества концептуализировали сущностную сторону "совокупного сознания (поля сознания)" элиты в понятии программирующей функции элиты24. Исследование значимых для российской политической элиты интересов и движущих сил, предпринятое британским учёным Д. Лэйном и российской исследовательницей Е. Мелешкиной, выявило особую роль политических ориентаций властвующего слоя в изменении общества25. Таким образом, социологическое и политологическое исследование упомянутых и некоторых других авторов26 зафиксировали существенную особенность политической жизни правящих элит-производство идеологий, выработка программ и проектов модернизации общества. Однако такого рода деятельность правящих групп в современной России не стала предметом всестороннего анализа, она не концептуализирована в контексте отечественного политологического дискурса. Такое состояние дел отчасти можно объяснить существованием устойчивого предубеждения ко всему идеологическому, о чём более подробно будет сказано в одном из разделов этой работы. Исследователи, изучающие элиту, считают идеологическую политику заведомо радикальной, а потому - антисистемной27. Логика же нашего исследования приведёт нас к совершенно противоположному выводу. Что же касается регионального уровня российской политики, то проблема идеологического политического вызова провинциальных правящих групп, отчётливо резонирующая с дилеммами и вопросами локального развития, остаётся совершенно неизученной в нашей науке. Исследовательские ориентиры Главным объектом исследования является региональная политическая элита, в состав которой, по мнению автора, правомерно включать тех представителей локальной власти, кто формирует "повестку дня" местной политики и принимает основные решения. В качестве предмета исследования рассматриваются политические убеждения, значимые интересы и движущие мотивы локальных элит в сравнительной перспективе. Цель данной книги - исследовать и выделить идеологические и политические реакции региональных элит России на вызовы современного переходного периода; выявить механизм поиска региональными правящими элитами новых идентичностей и институтов на материале 4-х поволжских регионов. Реализация поставленной цели потребовала решения следующих основных задач: ??рассмотреть генезис и основные методологические варианты эволюции таких понятий как "политическая элита", "политическая идеология", концептуализировать их роль в процессе развития российской регионализации; ??определить предпосылки и причины российской регионализации, разобрать наиболее важные черты системного кризиса российского общества на рубеже 80-90-х гг. и нараставшей с 1991 г. политизации провинций; ??выявить феномен региональных политических идеологий, исследовать процесс локализации политических и экономических интересов местных элит в масштабах своих сообществ; ??очертить аналитическую конфигурацию исследования для кросс-регионального сравнительного изучения политических элит 4-х российских субъектов РФ; ??раскрыть сущностные черты идеологии регионализма в сравнительной панораме, произвести идентификацию основных идеологических конструкций, символов и смыслов в различных российских провинциях; ??рассмотреть основные тенденции и логику элитогенеза в выбранных четырёх провинциях, разграничить типы межэлитных взаимодействий и внутриэлитных иерархий в каждом исследуемом регионе; ??идентифицировать структуры региональных идеологий и структуры провинциальных политических элит для доказательства того, в какой степени целостность и системность идеологии адекватны прочности внутригрупповой организации регионального правящего персонала28; ??описать функции региональных идеологий как политических детерминант в создании локальных моделей развития, оценить потенциал регионального политического целеполагания в формировании самобытных экономических и политических структур на местах. Методологическое обоснование исследования Исследовательские ориентиры формировались и уточнялись во внутреннем диалоге с существующими теоретическими подходами к проблеме российского регионализма, в процессе критики устоявшихся суждений о способе реализации локальной власти. Прежде всего, в работах многих специалистов, посвящённых российскому регионализму и федерализму, трудно увидеть в субъектах федерации что-либо большее, нежели потенциальных противников в борьбе за ресурсы и власть29. Согласно такой точке зрения, Федерация рассматривается примерно как сообщество "Х+1", где Х -субъекты Федерации, а 1 - национальное правительство. В таком рассмотрении взаимоотношения "центр-регионы" сводятся к сугубо материально-ресурсному фактору "получения-отдачи". Этот механистический подход создаёт несколько ограниченную картину российской политики. Внимание отвлекается от важных и, как представляется, наиболее уникальных характеристик регионального политического функционирования. Если же подойти к рассмотрению и субъектов Федерации, и национального правительства как акторов более сложного, более интегрированного политического процесса, то понимание российской политики будет принципиально другим. Принципиально иным будет и определение "ключевых игроков" этой политики. Вместо того, чтобы рассматривать их в качестве составляющих некоего политического агрегата, можно говорить о лидирующих группах, которые (не переставая быть максимизаторами собственной выгоды) обращаются к избирателям за поддержкой, провозглашая ориентиры своей политики и формируя собственные идеологии. Другой аргумент, подчёркивающий значение идеологического в политике, позволяет выдвинуть следующее методологическое обоснование. Очень многое из того, что нам известно о политике, заключается в наших сведениях о структуре власти, принимаемых решениях и подписываемых договорах. Такое понимание лишь частично раскрывает подлинные движущие мотивы правящих групп. Тем не менее, стало модным считать, что всякая политика - это явление второго порядка по отношению к некоторой системе принимаемых решений30. Но не секрет, что принимаемые решения, так же, как и сам процесс их принятия, находятся в полной зависимости от политических стимулов и эгоистических интересов властвующих элит. Затаённые цели, мотивация, ценности, система взглядов политически активного слоя будут обусловливать его поведение. Поэтому столь же определённо можно сказать, что всякая система принятия решений есть явление второго порядка по отношению к некоторой системе субъективных политических установок правящих меньшинств. Не случайно американские политологи Питер Бахрах и Мортон Баратц предостерегали от "изучения политических проблем раньше, чем изучение ценностей и уклонов, существующих в политической системе". Такие попытки не без сарказма оценивались ими как стремление "возвести структуру на антресолях без основания фундамента"31. Аналогичным образом Горан Терборн указывал, что в той мере, в которой использование символов способствует укреплению власти или позволяет бросить ей вызов, объяснение действования, с точки зрения идеологии и культуры, релевантно для макрополитики и соперничает, например, с политическими моделями общественного выбора и принятия решений32. Добросовестный анализ процесса политической конкуренции властвующих групп в России невозможен без адекватного изучения "мобилизации уклонов" и доминирующих у них ценностей. Вызов от имени этих уклонов и ценностей будет составлять важность проблемы политической идеологии правящих групп российских регионов. Регионализация рассматривается в работе не как следствие социально-экономических изменений, а как развивавшийся в тесной взаимосвязи с ними и обладавший особой логикой процесс возникновения новых символов, идей, образов и систем ценностей "снизу" - из провинции, и прежде всего во исполнение интересов региональных политических элит. Здесь можно говорить о формировании регионов в качестве "воображённых сообществ"33. Как будет показано далее, "воображённая" природа региональных сообществ в виде региональных "моделей" и "траекторий" развития вовсе не свидетельствует об их ложности или нереальности. Следовательно, я изучаю переходные российские регионы как хороший пример попыток политического воссоздания. Описанию процесса, благодаря которому региональную целостность можно вообразить и, однажды вообразив, затем адаптировать и трансформировать, и посвящено это исследование. В данной работе исследуется не только то, как региональные политики реагируют на ключевые проблемы, но и то, как они анализируют эти проблемы. Работа ориентирует не просто на оценку региональными держателями власти тех или иных процессов, но и на раскрытие центральных стандартов их политических оценок. Следовательно, одним из главных приоритетов данного исследования является установление и измерение базовых ориентаций и убеждений региональных лидеров. При этом политические предпочтения, или, как выразился Роберт Патнэм, "предиспозиции"34, локальных политиков будут помещены в каузальный контекст с тем, чтобы выявить их истоки и идти к результатам вдоль причинно-следственной цепочки. Следующая схема, заимствованная от Роберта Дала35, заключает логическую структуру моего исследования: Такая логика методологического выбора позволяет выявить базовые идеологические установки и убеждения региональных элит, соотнести ценности, утверждаемые локальными правящими группами, что, в свою очередь, чрезвычайно важно для понимания политических процессов в российских регионах и политического развития России в целом. Примечания 1 Под регионами здесь и далее понимаются субъекты РФ. Употребляемые в работе термины "провинции", "земли", "локальные сообщества" также обозначают субъекты РФ. 2 Павленко С. Центр-регионы: кто-кого?// Международная жизнь.1993. № 4. С. 91; Московские новости. 1993. 3 октября. 3 Здесь и далее применяется функциональное определение элит - под ними понимаются правящие политические группы, обладающие реальной властью в принятии политических решений. 4 Блэр Рубл. Институт Кеннана и региональная Россия // Земство. Архив провинциальной истории России. Пенза, 1994. № 3. С. 35 5 Hough J. The Soviet Prefects: The Local Party Organs in Industrial Decision-Making. Cambridge, Mass.: Harvard Univ. Press, 1969. 6 К наиболее заметным фактам подобной тенденции можно отнести работу О. Крыштановской и С. Уайта (Kryshtanovskaya O. and White S. From Soviet Nomenklatura to Russian Elite//Europe-Asia Studies. 1996. N5. 711-733), а также совместный российско-британский исследовательский проект "Осмысление региональных моделей экономического развития в России" под руководством профессора Филипа Хэнсона из Бирмингемского Университета (промежуточным результатам данного проекта посвящён целый выпуск журнала Communist Economies & Economic Transformation. Vol. 10. № 3. September 1998). 7 Мохов В. Политическая элита в СССР // Перспективы. 1991. № 8; Криндач А., Туровский Р. Политическое развитие российской провинции // Независимая газета. 1993. 11 июня; Березовский В., Червяков В. Современная политическая элита России // Свободная мысль. 1993. № 1-2; Малютин М. "Новая" элита в новой России // Общественные науки и современность. 1992. № 2. 8 Тарасов Ю. Правящая элита Якутии: штрихи к портрету // Полис. 1993. № 3; Афанасьев М.Н. Изменения в механизме функционирования правящих региональных элит // Полис. 1994. № 6; Фарукшин М.Х. Политическая элита в Татарстане: вызовы времени и трудности адаптации // Полис. 1994. № 6; Крыштановская О. Трансформация старой номенклатуры в новую российскую элиту // Общественные науки и современность. 1995. № 1; Понеделков А., Огарёв А. Лидер, элита, регион. Ростов-на-Дону, 1995; Бадовский Д., Шутов А. Региональные элиты в постсоветской России: особенности политического участия // Кентавр. 1996. № 6. 9 McAuley M. Politics, Economics, and Elite Realignment in Russia: A Regional Perspective // Soviet Economy. 1992. № 1. 10 McAuley M. Russia's Politics of Uncertainty. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1997. 11 Hanson Ph. Regions, Local Power and Economic Change in Russia. London, 1994; Kirkow P. Regional Warlordism in Russia: The Case of Primorskii Krai//Europe-Asia Studies. 1995. № 6; Transformation from Below. Ed. by J.Gibson and Ph.Hanson. Cheltenham, 1996; Hanson Ph. How Many Russias? Russia's Regions and their Adjustment to Economic Change // The International Spectator. 1997. № 1, January-March; 12 Local Power and Post-Soviet Politics. Ed.by T.Friedgut and J.Hahn. Armonk (N.Y.)-London, 1994. 13 Moses J.C. Saratov and Volgograd, 1990-1992: A Tale of Two Russian Provinces / Local Power and Post-Soviet Politics. Ed. by T. Friedgut and J. Hahn. Р. 96-137. 14 Подробный разбор этой и других работ, посвящённых политическому саратоведению, дан в анализе С. Рыженкова (Рыженков С. Саратовская область (1986-1996): политика и политики / К. Матцузато, А. Шатилов (ред.). Регионы России: хроника и руководители. Sapporo:Hokkaido University, Slavic Research Center, Occasional Papers in Slavic-Eurasian World, 1997. № 34. С. 93-101). 15 Hahn J. Reforming Post-Soviet Russia. The Attitudes of Local Politicians / Local Power and Post-Soviet Politics. P. 209-210, 214-215, 231. 16 Тарасов Ю. Указ соч.; Крыштановская О. Указ соч.; Kryshtanovskaya O., White S. From Soviet Nomenklatura to Russian Elite // Europe-Asia Studies. 1996. № 5; Hughes J. Sub-National Elites and Post-Communist Transformation in Russia: A Reply to Kryshtanovskaya and White // Europe-Asia Studies. 1997. № 6. 17 Борисов С. Актуальный политический режим в Нижегородской области: становление в 90-е годы // Полис. 1999. № 1; Гельман В. Региональные режимы: завершение трансформации? // Свободная мысль. 1996. № 9; Его же: Шахматные партии российской элиты // Pro et Contra. 1996. Т. 1. № 1; Его же. Как выйти из неопределённости? // Pro et Contra. 1998. T. 3. № 3; Галлямов Р. Политические элиты российских республик: особенности трансформации в поcтсоветский период // Полис. 1998. № 2; Дука А. Трансформация местных элит (институционализация общественных движений: от протеста к участию) // Мир России. 1995. Т. 4. № 2; Его же. Конфликты и компромиссы в структурах региональной политической элиты: типология противоборства // Северная Пальмира. 1997. № 9; Куколев И. Региональные элиты: борьба за ведущие позиции продолжается // Власть. 1996. № 1; Stykow P. Elite Transformation in the Saratov Region: From Hierarchical Rule of A Monolithic Power Elite to Strategic Interactions of Sectoral Elites //Arbeitspapiere AG TRAP. Berlin: Max-Planck-Gesellschaft, 1995. № 5; Melvin N. The Consolidation of A New Regional Elite: The Case of Omsk 1987-1995 // Europe-Asia Studies. 1998. № 4. 18 Григорьев О., Малютин М. Региональная ситуация в России после декабрьских выборов: анализ новых тенденций и политических итогов местных выборов весной 1994 года. М.: Фонд "Дискуссионное пространство", 1995; Петров Н. Выборы представительных органов власти регионов // МЭиМО. 1995. № 3; Slider D. Elections to Russia's Regional Assemblies // Post-Soviet Affairs. 1996. Vol. 12. № 3; Golosov G. Russian Political Parties and the "Bosses": Evidence from the 1994 Provincial Elections in Western Siberia // Party Politics. 1997. Vol. 3. № 3. 19 Афанасьев М.Н. Клиентела в России вчера и сегодня // Полис. 1994. № 1; Его же. Клиентелизм и российская государственность. М.:Центр конституционных исследований МОНФ, 1997; Куколев И. Указ. соч. 20 Stoner-Weiss K. Local Heroes. The Political Economy of Russian Regional Governance. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997. 21 Матцузато К., Шатилов А. (ред.). Регионы России: хроника и руководители. Sapporo: Hokkaido University, Slavic Research Center, Occasional Papers in Slavic-Eurasian World. 22 Политический альманах России 1997 / Под ред. М. Макфола и Н. Петрова. М.: Моск. Центр Карнеги, 1998. 23 Дискин И. Россия: трансформация и элиты. М.: ЭЛТРА, 1995. 24 Бабаева Л.В., Таршис Е.Я., Резниченко Л.А. Элита России: о настоящем и будущем страны // Социс. 1996. № 4. 25 Лэйн Д. Перемены в России: роль политической элиты // Социс. 1996. № 4; Lane D. Transition under Eltsin: The Nomenklatura and Political Elite Circulation // Political Studies. 1997. № 5; Мелешкина Е.Ю. Региональная идентичность как составляющая проблематики российского политического пространства // Региональное самосознание как фактор формирования политической культуры в России. Материалы семинара (Тверь, 5-7 марта 1999г.). М.: МОНФ, 1999. 26 Kullberg J. The Ideological Roots of Elite Political Conflict in Post-Soviet Russia // Europe-Asia Studies. 1994. № 6. 27 Кэтрин Стонер-Уайс, например, утверждает, что идеологически объединённая элита-это просто тоталитарная элита ( Стонер-Уайс К. Переход к демократии и консолидация-роль элиты // На путях политической трансформации (политические партии и политические элиты постсоветского периода) / Сб. работ победителей конкурса научных проектов и материалы семинара "Новые элиты и политические институты в СНГ". М.,1997. Вып. 8. Ч. 2. С. 24). А. Остапчук, так же как и другие сторонники такого подхода, противопоставляет "идеологическую" политику "прагматической", неявно ассоциируя политическую риторику с идеологией номенклатурного реванша. (Остапчук А. Алхимия элиты // Pro et Contra. 1996. Т. 1. № 1. С. 111). 28 В данной работе термины "правящий персонал", "элита власти", "лидирующие группы", "держатели власти" выступают синонимом термина "политическая элита" в её функциональном определении. 29 См.: Павленко С. Центр-регионы: кто кого?//Международная жизнь, 1993. № 4; Рубл Б. Институт Кеннана и региональная Россия // Земство. Архив провинциальной истории России. Пенза, 1994. № 3; Hughes J. Regionalism in Russia: The Rise and Fall of Siberian Agreement // Europe-Asia Studies. 1994. № 7; Transformation from Below. Ed by J.Gibson and Ph.Hanson. Cheltenham: Elgar Publishing, 1996. 30 Данная точка зрения получила особое распространение после появления работы Роберта Дала "Кто правит?", основанной на методе анализа принятых решений (Dahl R. Who Governs? Democracy and Power in an American City. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1961) 31 Bachrach P., Baratz M. Two Faces of Rower // American Political Science Review. 1962. № 4. P. 949. Эти авторы приводят высказывание профессора Е. Шаттшнайдера: "Организация-это мобилизация уклона". 32 Терборн Г. Принадлежность к культуре, местоположение в структуре и человеческая деятельность: объяснение в социологии и социальной науке // THESIS. Научный метод. Альманах, 1994. № 4. С. 105-106 33 Наиболее полно и продуктивно концепция "воображённых сообществ" применительно к объяснению феномена национализма и процессам создания национальных государств раскрыта Алексеем Миллером (Миллер А. О дискурсивной природе национализма // Pro et Contra. 1997. Т. 2. № 4. С. 141-152). 34 Putnam R. The Beliefs of Politicians. Ideology, Conflict, and Democracy in Britain and Italy. New Haven: Yale Univ. Press, 1973. P. 6. 35 Dahl R. Polyarchy: Participation and Opposition. New Haven and London: Yale Univ. Press, 1971. P. 124. ГЛАВА 1 МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ИССЛЕДОВАНИЯ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭЛИТЫ И ПОЛИТИЧЕСКОЙ ИДЕОЛОГИИ В КОНТЕКСТЕ НОВЕЙШЕЙ РОССИЙСКОЙ ИСТОРИИ Любое обращение к элитизму и к идеологии часто становится причиной весьма несдержанной дискуссии и высказывания весьма несдержанных оценок обеих категорий. Интеллектуальное толкование этих понятий, как будет показано в работе, зачастую превращается в карикатуру, совместно создаваемую апологетами и критиками элиты и идеологии. Задача данной главы заключается в содержательном рассмотрении этих категорий в контексте новейшей российской истории и в том, чтобы выявить, насколько "элита" и "идеология" тесно взаимосвязаны в функциональном плане. Думается, такой подход позволит преодолеть крайности и спекуляции в оценке данных терминов. 1.1. Правящая политическая элита: проблемы описания и авторская концепция анализа На протяжении многих столетий неоспоримой аксиомой политической мысли было утверждение о том, что власть в обществе распределяется неравно. Традиция, которая представляет всю историю человечества как продукт деятельности избранного меньшинства, "героев", является наиболее древней парадигмой в социальных науках. Концепция элиты обязана своим происхождением итальянским ученым В. Парето и Г. Моска. Изучение элиты вошло в политическую науку в качестве ее составной части в конце XIX-начале ХХ столетия. С тех пор как вопрос о политической роли элит был впервые открыто поднят, он остается ведущей темой политологии, социологии, политической и общественной мысли. На сегодняшний день в мировой общественной мысли изучение политических элит стало самостоятельным направлением со своими школами, концепциями и даже классиками. Существует огромное количество теорий элиты и еще больше эмпирических исследований в этой области. Достаточно сказать, что еще в 1967 г. на примере только одной Восточной Европы была составлена библиография, насчитывающая 15000 пунктов1. Однако строгого и общепринятого определения элиты так и не сложилось. Этот факт отражает ряд традиционных трудностей и драматических обстоятельств в описании данного явления. Как и "идеология", "элита" - дразнящий термин, навеянный эмоциями и ложными аффектами. Значительная часть того драматизма и тех трудностей, на фоне которых происходило закрепление данного понятия в науке, была связана с подозрениями ученых по поводу того, что научная теория элиты все более превращается в этикет элитарной психологии - оправдание политического господства избранных. Это обстоятельство приводит к отчетливой радикализации дихотомии "элита-масса". Человеком, который с необыкновенной проницательностью выделил проблему разграничения теории и идеологии элиты, был Ф.М. Достоевский. В романе "Братья Карамазовы" он продемонстрировал больше научно-теоретической интуиции для рассмотрения данной темы, чем большинство его современников, которых сегодня причисляют к основоположникам политологии и социологии. Писатель вывел в произведении образ Великого Инквизитора, заставив его сказать воскресшему Христу: "...Ничего и никогда не было для человека и для человеческого общества невыносимее cвободы. Нет заботы беспрерывнее и мучительнее для человека, как, оставшись свободным, сыскать поскорее того, пред кем преклониться. Или ты забыл, что спокойствие и даже смерть человеку дороже свободного выбора в познании добра и зла? Есть три силы, единственные три силы на земле, могущие навеки победить и пленить совесть этих слабосильных бунтовщиков, для их счастья,-эти силы: чудо, тайна и авторитет... Ты забыл, что смерть больше нравится людям, чем свободный выбор между добром и злом? Ты слишком хорошо думал о людях. Ты рассуждаешь так, будто у тебя нет к ним жалости. Мы улучшили твои деяния и выдали их за чудеса, тайны и авторитет, и все стали счастливы, все эти миллионы, с помощью которых мы господствуем. Несчастны только мы, сохраняющие тайну"2. Никто так образно не описывает идеологов элиты и идеологию элитизма, как Ф.М. Достоевский устами Великого Инквизитора. В этих словах Достоевский собрал все, что связано с этикетом элитарной психологии, или с элитизмом: господство элиты необходимо по своей природе не только как функция де-факто, но и как притязания отдельных личностей; сознание принадлежности к избранным; гордость за то, что ты можешь думать за других; стремление возвысить собственные функции с помощью мистификации действительности; чувство ответственности за принесение счастья неэлите, чувство тяжести за эту ответственность и трагичность положения элиты, вынужденной принимать решения за других. Особенно характерен элитистский синдром для философов культуры и философов истории. Знакомый элитистский образ мышления был присущ таким мыслителям, как Томас Карлейль, Арнольд Тойнби, Николай Бердяев, Джордж Сантаяна и др. Наиболее чёткий вариант такого мышления описал Н. Бердяев: "С сотворения мира всегда правило, правит и будет править меньшинство, а не большинство. Это верно для всех форм и типов управления, для монархии и для демократии, для эпох реакционных и для эпох революционных. Из управления меньшинства нет выхода..."3. Другие были озабочены "варварским давлением народных масс", "массовизацией культуры", утверждая, что "в культуре высшего типа нуждаются только избранные". Подобные взгляды стали для многих известных интеллектуалов способом стандартного элитарного мировоззрения. Крупный мыслитель Хосе Ортега-и-Гассет начинает свой труд "Восстание масс" с наблюдения о том, что там, где раньше встречались избранные круги, сейчас мельтешит множество не имеющих вкуса людей4. Убежище духовной культуры Ортега-и-Гассет искал именно в так называемой экзистенциальной личности. Элитаристы XX столетия, ориентировавшиеся на романтического гения искусства, ницшеанского сверхчеловека или утонченного аристократа духа, склонялись в своей ренессансной модели личности к индивидуальному варианту5. Усилиями элитистов правящим меньшинствам была придана огромная, почти патологически утрированная роль в развитии общества. Следуя данной тенденции, наиболее радикальные апологеты роли личности, настроенные крайне враждебно к "массам", рассматривали этот термин по отношению к историческим личностям как их единственную альтернативу. В итоге, как и следовало ожидать, абсолютизация элитизма привела к тому, что литература увязла в непрерывных повторах и интеллектуальной косности. Как сетовал немецкий ученый Гюнтер Эндрувайт, данная тенденция, выраженная в противопоставлении "элита-массы", является причиной того, что многие авторы отворачиваются от изучения этой темы6. В свою очередь, столь откровенный дихотомический взгляд не мог не спровоцировать ответную агрессивность со стороны тех авторов, которые не разделяли подобных суждений. Многие ученые стали рассматривать предвзятость и провалы в политической науке как наследие абсолютизации элитизма. Социологи и некоторые историки, в частности, историки социально- экономического направления, начали отрицать лидеров, выдвинув лозунг: "Массы, а не лидеры - вот новый герой!" Между приверженцами двух направлений возникла своего рода "холодная война". Как отмечали европейские политологи, в разгар этого интеллектуального противостояния обвинение в "фальсификации" истории вставало тяжкой преградой на пути любого вывода о значимости лидеров, а "простое употребление слова "элита" иногда вызывает подозрение в распространении антидемократической идеологии и пропаганды в большей степени, чем в объяснении социальной реальности"7. Проблемы элитизма в последние годы интенсивно разрабатываются отечественными исследователями8, хотя буквально десять лет назад сама постановка вопроса об элите в советском обществе воспринималась чуть ли не как провокация. По крайней мере, это понятие находилось в ряду враждебных, ассоциируясь с такими определениями, как "истеблишмент", "господство", "неравенство" и т. п. Более того, иной раз упрек в элитарности становился высшим проявлением презрения. Сегодня общий климат более благоприятен, но это имеет и свою теневую сторону. В политологию вносят свой темперамент публицисты, искусствоведы, театралы, немало способствующие популяризации термина "элита" и нередко, к сожалению, его профанирующие. Появившиеся в последнее время во множестве публицистические импровизации на эту тему способны, на мой взгляд, только дезориентировать читателей. В России уже появилась отталкивающая реакция на элитистский комплекс, на кричащую демонстрацию богатства, власти, известности в журналах типа "Элита", "Деньги", "Каприз", "Домовой", "Imperial Magazine" и т.д. Уже возникает знакомая вышеописанная ситуация, когда слово "элита" одни люди произносят со смаком, а другие - сквозь зубы. Противопоставляя элитизму "новых русских" ценностно- аристократический пафос, П. Басинский с горечью пишет: "Идеология элитаризма - мерзкая, отвратительная вещь вроде практического исполнения ницшеанской идеи "расы господ"9. Можно попытаться воспроизвести многочисленные выдержки из работ крупных политологов по определению властвующей элиты. Так, Льюис Эдингер и Дональд Сеаринг дали весьма обстоятельное определение: "Все политические системы более или менее стратифицированы и их элиты составляют меньшинства, которые играют стратегическую роль в политическом процессе. Как находящиеся на таких ключевых позициях, они имеют гораздо больше влияния, чем массы в политических взаимоотношениях и политической продуктивности на различных уровнях принятия решений. Они имеют такое влияние благодаря их исключительному доступу к политической информации и позициям, а также их непомерно большому контролю над общественной политикой и средствами связи, которые связывают общество с политикой, а управляющих - с управляемыми. Обычно не превышая 5% членов политического сообщества, эти элиты не только гораздо лучше знают о внутреннем управлении, подходящем для данной системы, чем остальные члены общества, но гораздо лучше могут придавать определенную форму и содержание тому, что требуется для управления на национальном или субнациональном уровне"10. У Гленна Пейджа мы встречаем иное определение: "Политическая элита" служит общим термином для людей высокого положения, квалификации, богатства и способности принуждать. Они имеют политическое влияние, согласно концепции "властвующей элиты" Райта Миллса"11. Роберт Патнэм дает весьма вольную оценку политической элите как тех людей, кто в любом обществе "выстраивается" к его вершине, будучи тесно связанным по вовлечённости и влиянию в политике12. Аналогичным образом Роберт Дал рассматривал "политическую страту" - "узкий круг лиц, значительно больше вовлеченных в политическую мысль, дискуссии и действия, чем остальная часть населения"13. Конечно, подобное описание не исчерпывает элитистского подхода. Элитистские концепции подразделяются в зависимости от того, какие характеристики позволяют некоторой группе обеспечить статус элиты. Они хорошо описаны в работах Уильяма Уэлша и Роже-Жерара Шварценберга14. Каждое определение зависит от особенностей фокуса исследования или той, или иной традиции исследовательской школы. Так, Карл Дойч связывает элиты с ролью обладания информационными и командными функциями, в то время как Гарольд Лассуэл определил их как тех, кто получает подавляющее большинство материальных ценностей в обществе15. Нет необходимости в дальнейшем цитировании, ибо уже из приведенных фрагментов явствует, что любое определение основывается на специфике времени, предопределено предметом исследования и позицией автора. Если говорить коротко, а потому неизбежно схематично, существует позиционный, репутационный подходы к оценке элиты, а также подход на основе анализа решений и подход по признаку общественной деятельности. Несходство выводов тех или иных авторов фиксирует неоднозначность понимания самого понятия "элита", а также различные подходы к вопросам о природе и внутренней структуре элит, механизмах их формирования, функционирования, трансформации, принципах легитимности и т. д. В мою задачу не входит архивирование обстоятельств, связанных с определительным анализом. Ибо в таких случаях срабатывает закономерность, описанная К. Манхеймом: "...кризис наступает лишь тогда, когда исследователи обращаются к рефлексии и определению основных понятий той или иной дисциплины"16. Российская элитология находится в активной фазе своего становления. С одной стороны, развернувшиеся процессы передела собственности и власти, формирование новой бизнес-элиты поставили проблему элит в центр социологических исследований. Для того, чтобы поднять проблему элит, брошены значительные силы социологов, которые, независимо от ценностных критериев, проводят исследования элит, исходя, главным образом, из следующих признаков: размера имущества и должностных кумуляций, происхождения и групповой принадлежности, карьеры и влияния17. Эти данные обрабатываются и систематизируются со знанием дела, что позволяет распознать, как, в каком направлении и на какие слои расслаивается общество. Но многого ли этим можно достичь? Здесь самое время вспомнить известное высказывание: "Как часто настоящие проблемы начинаются именно там, на чем останавливаются ученые-социологи!" Что нам даст в данном случае констатация того факта, что в таком-то обществе имеется "верх" и "низ", "немногие" и "многие", те, что у руля, и те, что на палубе или ниже палубы? С другой стороны, отечественная элитология так же, как сами процессы становления новой элиты, находится на пути к многоверсионному состоянию, обусловливающему теоретические дискуссии и концептуальную динамику. Решающим здесь, на мой взгляд, является то, акцентируются ли указанные различия между элитой и неэлитой, как они оцениваются, какую роль они играют для общества. Иными словами, несут ли те, кто "наверху", ответственность, задают ли они масштабы развития своих сообществ, подают образцы и управляют развитием, или они только находятся "наверху". То есть становится неизбежным соединение анализа политических элит с изучением процессов развития регионов. В нашем случае принципиально невозможно рассматривать феномен элит, исходя из какого-либо одного определения. Наличие обширной литературы об элитах власти позволяет мне ограничиться минимумом из того, что утверждается элитарным подходом к исследованию политики. Суть предлагаемого мной подхода к изучению элит заключается в содержательном рассмотрении правящих групп через призму их генетической миссии - лидерства. Для меня важно понимание того, что элита любого общества - естественный генератор идей, она же - передатчик заимствованных идей, она же - главный субъект политики. Члены политических элит выступают в качестве наиболее активных, способных к обобщениям индивидуумов, выполняя роль производителей и распределителей идеологии. Мысли господствующих слоев являются господствующими в любую эпоху, а пути обществ столь же закономерно определяются мифами и доктринами правящих меньшинств. Особенно это важно в кризисные эпохи, когда общество оказывается в переходном состоянии. В силу данных обстоятельств политическое сознание и политическая идеология правящих меньшинств играют очень большую роль. Таким образом, властвующие элиты представляют собой политические группы, способные выражать свои интересы и волю на языке идеологии. Наряду с функцией отправления власти разработка идеологий является областью политического призвания элит. В этом пункте мы нашли точку соединения наших главных категорий "идеология" и "элита". В период становления новой государственности, нового общесоциумного и регионального "я", во время столкновения различных концепций политическое сознание российских локальных элит чрезвычайно важно. Изучение массового политического поведения показывает, как отчуждена в большинстве своем масса народа от совокупности идей, обычно используемых в интерпретации политики и истории. Большие сегменты электората не обладают сколько-нибудь прочными убеждениями даже в отношении тех вопросов, которые составляют основу напряженной политической полемики элит на протяжении длительного времени18. Опросы общественного мнения дают картину поверхностных установок, даже не мнений, а настроений, фиксация которых слабо отражает глубинные причины отношений, складывающихся между властью и гражданами и, на первый взгляд, производящих впечатление хаотичности и иррациональности19. В то же время не вызывает сомнения то, что взгляды представителей элиты характеризуются, как правило, богатством и значительной структурированностью. Интерпретация интересов общества и составляющих его групп - важнейший аспект политической деятельности как профессионального политика, так и государственного служащего. "Каждая теория, связанная с положением определенного класса и созданная в интересах не изменчивых масс, а организованных исторических групп, - писал К. Манхейм, - должна быть рассчитана на действие а 1а longue. Поэтому ей необходимо полностью рационализированное представление об историческом процессе, на основании которого всегда можно задать вопрос, где мы в данную минуту находимся"20. Элиты умело контролируют темы и условия политических дебатов, формируют границы общественного согласия по той или иной проблеме. Эта сторона их деятельности настолько значима, что позволила Питеру Бахраху и Мортону Баратцу заявить: "В той степени, в какой лидер или правящая группа (группы) сознательно и целенаправленно создают или укрепляют барьеры общественного мнения по поводу политических конфликтов, лидер или группа имеют власть"21. Поэтому элиты очень чувствительны к информации, которая обладает идеологическим оттенком. Политические активисты всех уровней являются весьма жадными потребителями политических оценок и часто участвуют в различных политических дискуссиях. Их идеологическая виртуозность и изощренность есть следствие возрастающей тяги к политической информации и комментариям. Они также владеют политическим жаргоном и постоянно совершенствуются в нем. По словам Р. Патнэма, "лидеры учат политический жаргон по той же причине, по которой игроки в гольф учатся быть связной командой"22. Любая политическая группа есть подразделение, живущее актуальными идеологическими интересами и усматривающее свое существование в изучении противника. Для политических элит идеологические и партийные предпочтения составляют, по выражению А. Корнберга, "вид концептуальной сетки для сбора, организации и оценки поступающей информации, которая может быть политически релевантна"23. Хорошее образование, которое, как правило, имеют представители элит, упрочивает их когнитивные способности к распознаванию и постановке новых проблем. Сказанное также позволяет заключить, что члены властвующих меньшинств имеют сложную систему политических убеждений. Поэтому даже новейшие методы исследования общественного мнения и массового политического поведения не подходят к изучению элитной системы взглядов. Изучение последней требует от исследователя такого инструмента, который поможет раскрыть неуловимые особенности политической культуры властвующих меньшинств. А вместе с тем понять то, что стоит порой за рискованным поведением региональных властей. Данные обстоятельства предопределили выбор методики исследования. Из всего набора исследовательских методик в качестве главного автором было выбрано свободное интервью, поскольку внеинституциональные феномены (ценностный, культурный и т. п.) требуют использования более тонких познавательных технологий. Для данного анализа этот метод незаменим, поскольку обладает высокой подвижностью и чуткостью к улавливанию оттенков. С июня 1994 г. по октябрь 1996 г. автор, работая на местах, лично взял интервью у 45 представителей калмыцкой правящей верхушки, 49 ведущих политиков Татарстана, 48 и 44 членов правящей элиты Нижегородской и Саратовской областей, соответственно. Среди них были: в республиках - министры, члены правительства, госсоветники и советники при президентах республик, ведущие парламентарии; в областях - губернаторы, руководители подразделений исполнительной власти и депутаты областных законодательных органов. По поводу выбора данных групп политиков необходимо сделать следующие замечания. В указанных регионах представители данных властных и политических структур являются наиболее важными членами политической элиты. Поэтому мною исследованы представители политико-административной власти как единственно релевантные члены правящей группы (в смысле традиционно понимаемой "партии власти"). Хотя категория региональных интересов в целом объективна, на практике интерпретатором и выразителем региональной идеологии выступает политическая элита сообщества. Прежде всего та ее часть, которая непосредственно находится у власти. Ее представители являются главными держателями политической власти и влияния. Они играют ключевую роль в выработке политического курса (повестки дня местной политики) и принятии основных решений, в распределении ресурсов и властных функций на местах. Стало быть все, о чем пойдет речь ниже, относится к конгломерату властных структур. В исследуемую группу не была включена региональная бизнес-элита. Сегодня ее скорее можно отнести к протоэлитной группе, чье реальное политическое влияние на местах (в отличие от Москвы и Санкт-Петербурга) может проявиться в будущем. Сказанное не исключает случаев, когда тот или иной индивидуум является членом и политической, и экономической элит. Руководители партий и движений, за некоторым исключением, также не были включены в нашу группу. Определяющее значение в политической ситуации регионов имеют закономерности взаимодействия центров власти, а не логика партийности24. Как с иронией отметил Президент Татарии М. Шаймиев, членов политических партий в республике можно уместить "на диване". Даже местная "придворная" партия "Единство и прогресс", призванная выразить правоцентристскую ориентацию властей, так и не сумела стать влиятельной политической силой в Татарстане25. Аналогичная ситуация с партийной системой сложилась и в Центре. Помимо того, что некоторые партии, как отметил В. Каганский, являются откровенно контррегиональными структурами, многие из них вовсе подвержены политической деградации. В этом плане довольно любопытны шокирующие откровения одного из партийных активистов Татарии К.М. Зартдинова (движение "Экономический прорыв-третья сила"), высказанные им Президенту Шаймиеву: "...Мы были в Москве, встречались с политическими организациями, лидерами, но когда мы спускались в бар и говорили за "рюмочкой чая", каждый из них сказал, что нет никаких надежд, все полностью коррумпировано, полностью идет деградация, на нас не рассчитывайте. Если вы в регионах что-то сможете взять, что-то сделать для себя, то делайте, а здесь все куплено, все продано"26. Не менее драматична ситуация в Саратове. Местные наблюдатели отметили следующее. В политических партиях состоят 18 тысяч саратовцев, из них 17700-в компартии. В демократическом движении постоянно участвуют 200-250 человек. Молодежные организации объединяют около одной тысячи человек и во многом на формальных основаниях. Активной общественной деятельности на местах нет27. В Калмыкии с приходом к власти К. Илюмжинова деятельность политических партий вовсе была приостановлена28. Поэтому всякие споры о том, какую элиту сегодня следует изучать в качестве господствующей, большого смысла не содержат. Как бы некоторым обозревателям и политикам ни хотелось, чтобы в России развивалась демократия по классическим канонам соперничества партийных элит, в итоге мы можем наблюдать только то, что имеем - правление номенклатуры. Таковы реалии. В связи с этим встает еще один вопрос: как мне удалось получить доступ к региональным правящим элитам? Ведь известно, что элиты защищают вход в свой мир гораздо строже, чем большинство людей вход в свое жилище, и весьма неохотно позволяют посторонним наблюдать свою жизнь. В данном вопросе мне была оказана подлинно неоценимая поддержка со стороны Аналитического Центра при Президенте России. В частности, бывший в то время руководителем Центра Марк Юрьевич Урнов лично ходатайствовал перед главами выбранных для исследования регионов в оказании содействия в проведении данного исследования. К тому же, за время моей работы в регионах, он стал для меня заинтересованным и поощряющим коллегой. Вернемся, однако, к методике. В базе данных имеется 186 интервью с представителями региональных элит. Интервью длилось в пределах 1-1,5 часов по единой схеме, которая состоит из 26 вопросов. Схема включает в себя 4 раздела: 1) личные данные респондента; 2) политические взгляды респондента; 3) проблемы региона и взаимоотношения "центр-периферия"; 4) система организации местной власти (см. Приложение). Все интервью были записаны на пленку с минимальным воздействием на откровенность респондентов и с несомненной пользой для последующих анализов. Собеседники имели возможность импровизировать, не обременяя себя строгими границами поставленного вопроса. Этот метод, как будет показано далее, представляет собой надёжный механизм получения искренних оценок и заявлений от респондентов. Данная тактика в нашем случае даёт возможность охватить не только главные характеристики персональной политической философии каждого представителя элиты, но и малозаметные частности, которые зачастую являются критическими в понимании этой философии. Автор отдает себе отчёт в том, что некоторые интервью могут отражать суждения политиков, высказанные в явно некритической манере и отражающие их риторическую стратегию. Однако, когда власти говорят о своих действиях, это есть ситуация, в которой устанавливаются их повествовательные программы. Их мировоззрение можно очертить, их поведение можно изучить, а масштаб данного мировоззрения-измерить. Политический язык формирует, хочет того пользующийся им или нет, политическую действительность, в которой он создает ориентации через политические определения "своего-чужого". Этот политический дискурс характеризуется стилистическими особенностями и наличием повествовательной схемы. Как отметил Поль Рикер, действие является преимущественно деянием говорящего человека и о действии можно говорить как о чем-то неизменно символически опосредованном. Человеческая деятельность, будучи символически опосредованной, прежде чем стать доступной внешней интерпретации, складывается из внутренних интерпретаций самого действия; в данном смысле сама интерпретация конституирует действие29. В качестве других источников автором изучались материалы Протокольных отделов администрации, указы и материалы местных властей, а также материалы региональной печати. Из этих документов особую ценность представляют стенограммы различных встреч и обсуждений, проводимых руководителями регионов. Их можно назвать "книгой бытия" локальных правящих групп, поскольку в них достаточно откровенно выражены затаенные цели и политические стимулы локальных элит. Не случайно данные материалы в некоторых местных администрациях выдавались автору особенно неохотно. Наиболее смело и достойно подошли к этому делу госслужащие Аппарата Президента Республики Татарстан. Поэтому особенно полно представлены стенограммы политических акций татарстанских лидеров, в меньшей степени - калмыцких и, к сожалению, никак - саратовских и нижегородских. Также проводилась систематизация высказываний руководящих работников регионов в средствах массовой информации, использовались анализы местных ученых - экспертов. Полевые исследования, непосредственный контакт с представителями регионального политического истеблишмента позволили увидеть здешнюю политику со стороны, остающейся в тени для многих аналитиков, со стороны переживаемого элитой внутреннего осмысления своей миссии и своей идентичности в условиях кризиса. В этой связи возникает еще один вопрос (известный в литературе под названием "дилеммы Люсиана Пая")30: как можно измерить ценности и идеологические характеристики в тех повествовательных и весьма аморфных копиях интервью, которые мы имеем? Чтобы измерить элитную политическую культуру31, которая весьма чувствительна к нюансам, нам необходимо подчинить наши исходные данные строгой дисциплине кодирования и счёта. Дословная копия каждого интервью была закодирована по нескольким кодам, отражающим как различную региональную принадлежность, так и признаки респондентской системы убеждений. Путём сравнения этих независимых данных удалось осуществить многовариантный анализ комбинаций признаков политической идеологии элит. Изучение политической идеологии региональных элит поможет ответить на следующие вопросы, столь важные для современной региональной политики: каков характер политической конкуренции между субъектами Федерации, внутри регионов, между центром и периферией? Насколько та или иная региональная власть рефлексирует свое отличие от центра и от других регионов, насколько резко выражен фактор самооценки, подчеркивается ли значение идей и идеалов в сознании представителей правящих групп? Интересно проследить у провинциальных элит степень укорененности крайних элементов регионализма - нетерпимости, национализма, местнического экстремизма и т. п. Оставляют ли место для оптимизма политические стимулы, задействованные в российской провинции в последние годы? Ответ на эти вопросы требует более пристального взгляда на то, чем задается мотивация властвующих элит российских регионов. 1.2. Политическая идеология: концептуальное измерение и функциональные характеристики Характеристику региональных политических идеологий в их сравнительной перспективе невозможно начать без оценки самого понятия "идеология". Однако, даже имея нейтральный взгляд на вещи, нельзя не признать, что термины "идеология" и "элита" принадлежат к наиболее неясным понятиям политологии. Изменчивость данных терминов лежит в основе концептуального беспорядка в толковании каждого из терминов, который сохраняется по сей день. Одни возводят идеологию до статуса науки, в то время как другие опускают ее до патологической позиции фанатиков. Все это не может не приводить к крайностям в ее объяснении. Не случайно свою работу о политической идеологии европейских элит известный американский политолог Роберт Патнэм начинает со скорбного замечания: "Для любого подающего надежды сторонника социальной науки погружение в холодные и темные воды литературы по "идеологии" является шокирующим и разочаровывающим испытанием"32. Аналогичный пессимизм уже в 90-е гг. воспроизвел Дэвид Маклеллан: "За редким исключением слово "идеология" пробиралось запутанными дорогами уничижительных коннотаций"33. Долгое время существовала традиция рассматривать идеологию как нечто ненаучное, иллюзорное и в целом патологическое образование в духовной жизни общества. С отмеченных позиций многие сводили все идеологическое к выражению состояния деформации, деградации и омертвелости сознания. Это было обусловлено, главным образом, тем, что идеология противопоставлялась "истине", науке и обоснованному знанию вообще, то есть идеология распознавалась своими когнитивными недостатками по отношению к науке. Согласно наблюдению Талкотта Парсонса, главный критерий идеологии проявляется в виде отклонения от научной действительности: "Проблема идеологии возникает там, где существует противоречие между тем, что думают и тем, что может быть установлено как научно правильное"34, - писал он. Подобное ограниченное употребление термина "идеология" как формы крайней интеллектуальной испорченности есть прямое следствие противопоставления политических и научных аргументов. О том, что идеологическая мысль подлежит изгнанию из нашего сознания в силу обладания качествами психологической деформированности из-за наличия в ней таких эмоций как ненависть, тревога или страх, писал и Вернер Старк35. В соответствии с этой позицией идеология характеризовалась не иначе как "мутная струя" ложного сознания в потоке общественной мысли. Совершенно аналогичный вывод был сделан в свое время и Карлом Ясперсом о том, что квалификация мышления как идеологии означает выявление заблуждения и разоблачения зла36. Другая крайность в отношении идеологии заключалась в нашумевшем тезисе о "конце идеологии". Данный подход появился на Западе в конце 50-х - начале б0-х гг. (Д. Белл, Р. Арон) и касался европейского, рационалистического типа сознания. Он означал конец старых универсалистских идеологий, опиравшихся на иудейско-христианскую духовную традицию-либерализм, социализм и классический фашизм 20-40-х гг. Однако лишь неизжитым европоцентризмом можно объяснить тот факт, что эрозия очень небольшого набора развитых в европейской культуре идеологий (часто до предела упрощаемых) была принята за крах всего разнообразия идейных систем, в рамках которых люди видят и объясняют мир. Не приходится удивляться, что по мере возрастания социокультурных, духовных факторов развития западного общества и трансформации культуры "модернити" в конце 60-х гг. деидеологизация сменилась реидеологизацией, т. е. восстановлением идеологии, только уже в новых формах и с новым содержанием37. Российская деидеологизация, как отказ от официально-коммунистической идеологии, на поверку имеет мало общего с той деидеологизацией, которая была на Западе три десятилетия назад, и нередко на деле оказывается простой заменой одних мифов другими. Оценка позитивного и негативного значения идеологии, сопоставление ее с истиной, моралью, свободой и добродетелями личности будут оставаться одним их сложнейших аспектов проблемы "идеологического". Нет сомнений, что большая часть проблем идеологии возникла из-за недостаточной концептуальной разработанности в самой политической науке. Как предположил американский культурантрополог Клиффорд Герц, "подобно тому как воинствующий атеизм эпохи Просвещения был ответом на очевидные ужасы религиозного фанатизма (и шагом к более широкому познанию природного мира), так воинствующе враждебный подход к идеологии явился ответом на политические холокосты первой половины XX века (и шагом к более широкому познанию социального мира)"38. Такое оценочное отношение к идеологии (в смысле вышеописанного ограниченного употребления), скорее, можно определить как реакцию на нее. Внутренняя слабость оценочной концепции идеологии, подчеркивающая ее откровенно предвзятую направленность, обнаруживает себя во время ее использования. Особенно она беспомощна в исследовании социальных корней и последствий идеологии, того, что особенно важно для нашей работы. Что касается социальных детерминант идеологии, то, на мой взгляд, перспективными являются два главных подхода к их изучению: теория интересов и теория напряжения (the strain theory). Для первого подхода идеология есть маска и оружие, для второго - симптом и лекарство. В теории интересов идеологические заявления и решения смотрятся на фоне универсальной борьбы за власть и выгоду. В теории напряжения - на фоне усилий по корректировке социопсихологического и социокультурного неравновесия в обществе. В первом случае люди стремятся к власти, во втором они бегут от тревог и дискомфорта. Большим преимуществом теории интереса было и остается соединение культурных ценностей и систем идей с твердым основанием социальной структуры. Это соединение осуществляется путем акцентирования на мотивации тех, кто открыто признает такие системы и на зависимость их мотивации от социальной позиции. При таком рассмотрении зарождается понимание того, что любое политическое и историческое мышление и действие обусловлены социально, что идеи любого социального субъекта есть функция его социального бытия. К. Манхейм считал, что "наиболее важным в понятии идеологии является открытие социальной обусловленности политического мышления"39. Теория интересов объединяет политическую спекуляцию с политической борьбой, утверждая, что идеи являются оружием в деле захвата, удержания и максимизации власти. Однако взгляд, согласно которому социальные действия являются бесконечной борьбой за власть, ведет к чрезмерно макиавеллистскому видению идеологии как формы высшего коварства и, следовательно, к отрицанию ее более широких социальных функций. Образ общества как поля боя, содержащего столкновение интересов, тонко скрытых за столкновениями принципов, поворачивает внимание от роли, которую идеология играет в определении социальных интересов, стабилизации социальных ожиданий, в поддержании социальных норм, в ослаблении социального напряжения, к узкому реализму тактики и стратегии. Описание идеологии как оружия в политической борьбе придает ей воинственный вид. Однако низведение идеологии до оружия в политической борьбе означает редуцирование более широкого интеллектуального круга, в пределах которого может быть осуществлен анализ данной роли. Вышеуказанная воинственность теории интересов, как отметил К. Герц, является не чем иным, как вознаграждением за её узость40. Что касается теории напряжения, то она исходит из факта периодически повторяющейся дезинтеграции общества. Ни одно общественное устройство не может быть до конца успешным в овладении функциональными проблемами, с которыми оно неизбежно сталкивается. Все они опутаны противоречиями и трениями. Понятие "напряжение" относится как к состоянию личного дискомфорта, так и к условиям общественного кризиса. Но тот факт, что и общество, и личность являются скорее организованными системами, а не простыми совокупностями институтов и нагромождениями чувств и мотивов, означает, что социально-психологическое напряжение, которое они производят, также систематично. Что страхи и беспокойства, получаемые из социального взаимодействия, имеют собственную форму и порядок. Как показано в предыдущий главе, в новейшей России большинство людей живут жизнью шаблонизированного отчаяния, означающего разрушение устоявшейся и упорядоченной системы ценностей. Следовательно, идеологическое мышление рассматривается как своего рода ответ на это отчаяние. Идеология есть шаблонизированная реакция на шаблонизированное напряжение социальной роли. Она обеспечивает символический выход для эмоциональных беспокойств, порожденных социальным неравенством и дезинтеграцией в обществе. А общность идеологического восприятия может связывать людей вместе. Поэтому идеологические реакции на беспокойства будут стремиться к однообразию, укрепляемому (создаваемыми усилиями элит) общностями среди членов того или иного сообщества: региона, этноса, культуры и т. д. Например, Татария не стала бы Татарстаном, Калмыкия - Хальмг Тангчем, а Чечня - Ичкерией без производства популярных символов (на уровне этнокультурной и региональной общности), с помощью которых бросался вызов эмоциям всеобъемлющего социального кризиса в обществе. Обе теории (теория интересов и теория напряжения) не исключают друг друга. В политике мы всегда имеем дело с целями и интересами политических субъектов, на которые, в свою очередь, влияют ценности, традиции, общекультурный контекст. В поворотные времена истории попытка идеологий воспроизвести иные социальные отношения имеют значение к такому их строительству, которое делает возможным целенаправленное действие внутри них. Применительно к нынешнему российскому случаю культурного кризиса эвристически более ценной является теория напряжения. Она означает, что "кризис", становясь одним из структурных признаков времени, выступает в качестве способа интерпретации действительности. Данная точка зрения рассматривает идеологии как системы ценностей, которые, выступая в качестве политического мировоззрения, имеющего силу веры, обладают особенно большим ориентационным потенциалом. И поэтому способны обуздывать связанные с кризисом процессы социальной аномии. В этой связи К. Герц ярко и образно охарактеризовал идеологии как "карты проблематичной социальной реальности, которые позволяют коллективное понимание и осмысление изменений и вызовов, с которыми сталкивается общество"41. В качестве таковых они обеспечивают "новые когнитивные путеводители для общества и могут помочь в восстановлении порядка". Как карты реальности, идеологии структурируют смысл и концептуализацию политического мира. Идеологии также делают возможным выбор осознанных дилемм, вследствие чего занимают центральное место в политическом осмыслении и принятии решений. Особая актуальность теории "напряжения" для современного анализа России заключается в том, что в принципиальном плане именно идеология дает наиболее полный и развернутый ответ на общественный кризис. На фоне сегодняшней бесконцептуальной российской политики такая задача является жизненно важной. Российское общество нуждается в том, чтобы ему был предложен ясный и позитивный образ будущего, чтобы власть внятно объяснила людям, куда и зачем страна движется. Понятие "напряжения" само по себе не служит объяснением идеологических форм и образцов, а есть обобщенное обозначение для видов факторов, которые необходимо искать, разрабатывая объяснение. Эта теория говорит, что идеология является ответом на напряжение. Соединение социально-психологического напряжения и отсутствия культурных ресурсов, посредством которого образуется смысл этого напряжения (одно обостряет другое), создает базу для взлёта идеологий. Обе теории выступают как взаимодополняющие части общей концепции идеологии. Как говорил К. Герц, теория "напряжения" возникла в ответ на эмпирические трудности, встречаемые теорией интересов. По сравнению с теорией интересов теория напряжения менее упрощенна, менее конкретна, но более проницательна и более исчерпывающа. Однако, несмотря на всю утонченность в выявлении мотивов идеологической заинтересованности, анализ содержания и последствий такой заинтересованности, проводимый на основе теории напряжения, остается все же неуловимым. Диагностически он убедителен, функционально - нет. Именно здесь, в исследовании социальных функций и ролей идеологии, в отличие от ее детерминант, сама теория напряжения начинает давать сбой, а ее преимущественная острота по сравнению с теорией интереса - улетучиваться. Общий вывод состоит в следующем. Каждый подход имеет право на жизнь, ибо высвечивает такую грань в идеологических движениях, которую не способен анализировать лишь один из них. То же самое можно сказать и по-другому: каждый из них имеет свои ограничения. Но в любом случае они уводят нас от бесплодных дискуссий определительного анализа, обеспечивая внутреннюю взаимосвязь между политическими изменениями и идеологией. Из соединения обеих теорий вытекает интегративное определение идеологии42. Это соединение неизбежно, поскольку интересы формируются в идеально смысловом пространстве. Только в таком пространстве складываются масштабные цели. Наш анализ, данный в предыдущей главе, доказывает, что стратегическое целеполагание возможно только в идеально смысловом континууме. При отсутствии этого континуума исчезает сама среда, рождающая целеполагание. А вне такого целеполагания нет почвы для произрастания крупных интересов. Интегративное определение отражает всеобъемлющую миссию данного феномена. Она заключается в способности идеологии интегрировать общество на почве сознательно сформулированных целей и общепринятых ценностей. Идеология, по мнению французского философа Дестюта де Траси,-это идеи, позволяющие установить твердые основы для политики, этики и т. д.43 Если у граждан государства не будут формироваться общие духовные ценности, не будет общей идеологии, которая приводит духовные приоритеты в определенную систему, никакие законодательства не смогут регулировать общественные отношения. С этой стороны она воплощает систему ценностей и аргументов, обеспечивающих единство политической системы, ее институтов и организаций. Идеология - смыслообразующая сфера общественных отношений. История духовной жизни человечества свидетельствует, что желание людей иметь идеалы и стремиться к их достижению -неистребимое свойство человека как разумного существа. Люди во все времена жили, опираясь на представления о том, что их существование имеет смысл, одновременно соединенный с ними и выходящий за их пределы. "Идеологическое" пропитывает все факторы и формы бытия: собственность и ресурсы; потребности и интересы, стимулы и мотивацию деятельности людей; доминанты, приоритеты; культуру мышления и поведения, стиль общения людей, их мировосприятие. Без идеологического нет критериев и идеалов в жизни человека и общества, не формируются призвания и настроения, ориентации и программы44. Даже в сравнительно устойчивых государствах в самое спокойное и мирное время политики апеллируют к высшим ценностям. Идеологическое формирует то или иное отношение к прошлому и будущему, без чего человек теряет пространственную и временную ориентацию, не способен определить перспективу. Такое понимание идеологии дано в программной статье А.М. Косолапова, посвященной проблеме поиска интегративной идеологии для России. В ней идеология рассматривается как система ценностей и взглядов, которая позволяет человеку ориентироваться в окружающем мире и служит основой целеполагания и выбора методов политической деятельности45. При таком понимании понятие идеологии сохраняет все свои абсолютно положительные черты, которые должны быть использованы в научном исследовании. В самом деле, раз идеология есть нечто большее, чем ложная теория, а именно, учение, вызывающее к жизни определенную политическую практику, то, как писал У. Матц, она, идеология, обладает функцией наделять смыслом действие в пределах, коими охватывается экзистенция46. Во многих случаях именно данная функция идеологии придает проницательность пониманию политических событий. В сфере политики через идеологию воплощаются путем их преломления важнейшие элементы политического мировоззрения и социальной парадигмы. Через идеологию формулируются конечные основания выбора действия, связанные с философией, целями и интересами той или иной власти. Хотя идеологии иногда предстают как жесткие системы, которые механистически направляют индивидуальное мышление и поведение, в более типичных случаях они являются гибкими сетями идей, открытых интерпретациям и инновациям индивидуальных и групповых действующих лиц. Двойственная природа идеологии как причинного фактора и человеческого творения означает, что идеологии могут одновременно творить и выражать настроения и предпочтения. Идеологии не столь долговечны, как религии, но они более лабильны. Они рождаются жизнью и сравнительно легко приспосабливаются к меняющейся социальной ситуации. Они отвечают конкретным потребностям людей в конкретных обществах и в конкретные периоды их развития. 1.3. Аналитическая конфигурация исследования и системообразующие факторы регионов Глубоко изучить процессы самоутверждения региональных элит и выдвижения ими политических идеологий во всех землях Российской Федерации не представляется возможным. Поверхностный анализ в стиле рассуждений об "общих тенденциях" неприемлем для автора. Поэтому обсуждение проблемы идёт на конкретном рассмотрении процессов в наиболее показательных республиках и регионах. Границы исследования охватывают республики и регионы Поволжья. Этот географический ареал является наиболее удачным полигином для кросс-локального анализа политической идеологии здешних властей. Поволжье в миниатюре отражает ситуацию в России, включая в себя как аналитически исключительные, так и обычные территории. Важный вопрос касается репрезентативности выбора конкретных регионов в рамках Поволжья. Для выполнения этой задачи мне было необходимо отобрать регионы с максимально возможным числом расхождений между ними47. Прежде всего выбраны две республики: Татарстан и Калмыкия. Их сравнение наиболее удачно отражает общую картину разделения России по принципу "Север-Юг" (промышленно развитые и богатые сырьем области Севера и Востока и бедные аграрные регионы Юга). Татарстан, безусловно, относится к первой категории, имея нефть, мощное машиностроение (КамАЗ, ЕлАЗ), авиастроение и значительный интеллектуальный потенциал. Во времена СССР промышленный потенциал Татарстана был равен потенциалу трех прибалтийских союзных республик вместе взятых. В российской "табели о рангах" республика входит в десятку регионов, которые самодостаточны и могли бы выбраться из кризисного состояния без посторонней помощи. К этому надо добавить то, что Татарстан сохранил и наращивает свой сельскохозяйственный потенциал, сделав одним из главных своих приоритетов развитие АПК48. Данные обстоятельства позволяют говорить о республике как одной из самых экономически сбалансированных земель Российской Федерации. Показательно, что во время официального визита Делегации Татарстана во Францию Черезвычайный и Полномочный посол России во Франции Юрий Рыжов представил Татарстан французским деловым кругам как наиболее репрезентативный регион России49. Что касается Калмыкии, то на всем протяжении советского периода она существовала как малозаселенный аграрно-сырьевой придаток. Главными факторами отставания Калмыкии можно считать: - Исторический фактор - депортация калмыков (1943- 57 гг.) на 14 лет затормозила социально-экономическое развитие республики. Всего лишь один факт: в послевоенное восстановление Калмыкии не было вложено ни рубля, а ее территория была разделена между соседними регионами. - Географический фактор - опустынивание, засоленность почв, нехватка пресной воды, введение в республике с 1 августа 1993 г. чрезвычайного экологического положения. - Технологический фактор - отсутствие промышленности и перерабатывающих отраслей, многолетнее преобладание экстенсивного животноводства, то и дело превращавшего Калмыкию в "овечий Освенцим". - Экономический фактор - дефицит капиталовложений и инвестиций, дотационность республиканского бюджета, отсутствие нормальной инфраструктуры. - Этнокультурный фактор - в XX веке на долю калмыцкого народа выпали трагические испытания. В 1919 г. калмыки пережили расказачивание. В 1943 г. - поголовную депортацию, в результате которой они, в отличие от других репрессированных народов, были планомерно рассеяны по всей Сибири с последующим дисперсным проживанием. Такое положение не только убивало этнос физически, но обусловило утрату родного языка. Проблема национального возрождения стоит настолько остро, что, как отметил министр социальной политики Калмыкии, "все задачи экономического развития мы должны подчинить именно этой цели". Обе республики выражают претензию на лидерство в своих теориториальных, этнических и культурно-исторических сообществах. Региональное измерение этой претензии со стороны Татарстана заключается в том, что Казань рассматривается многими местными интеллектуалами и политиками как особый исторический центр для народов, проживающих между Волгой и Уралом. Согласно данной интерпретации, Волго-Уральский регион с населяющими его народами: татарами, русскими, башкирами, чувашами, мордвой, марийцами, удмуртами и др. признается в качестве гомогенного и отличающегося от России сообщества, в пределах которого административные границы между территориями признаны условными50. В связи с этим татарстанскими идеологами настойчиво выдвигается версия о "Волго-Уральской цивилизации" и даже "Волго-Уральском штате". Татарстан - самый северный форпост ислама, а татары в дореволюционной России были лидерами мусульманского движения. К этому можно добавить то, что в начале XX века Казань стала местом, где вырабатывалась радикальная тюркская идеология. Получив автономию сверху в первые годы советском власти, Татарская АССР уже в период подготовки Конституции СССР 1977 г. ставила вопрос о статусе союзной республики и претендовала на него сразу с начала перестройки, став одним из лидеров национальных движений в республиках Российской Федерации. Калмыцкое общество является самым западным анклавом монголоязычного мира и четвертое столетие находится в инокультурной среде. Самой историей калмыки были помещены на стыке проживания тюркских, северокавказских и славянских народов. Появление на современной политической арене Кирсана Илюмжинова в качестве Президента Калмыкии с его пассионарными взглядами, сделало его поначалу как бы политическим лидером монголоязычного мира51. Обе республики признают за собой древнее историческое происхождение и провозглашают себя наследницами известных в российской истории государственных образований. Татарстан - Булгарского царства, Золотой Орды и Казанского ханства. Калмыкия - Калмыцкого ханства, наивысший расцвет которого пришелся на XVII век52. Татарстан известен как лидер суверенизационных процессов в России, а Калмыкия - громким политическим оптимизмом и экстравагантными заявлениями своего президента. Именно референдум о суверенитете Татарстана ускорил подписание в 1992 г. Федеративного Договора - республика стала признанным локомотивом суверенизации. Данные территории, наряду с некоторыми другими, оказались в центре наиболее громких политических событий по линии взаимоотношений "Центр-периферия". Причём Декларация о государственном суверенитете Татарстана и долгий процесс подписания Договора о разграничении полномочий с федеральными властями53 резко контрастирует с одномоментным и скандальным принятием Степного Уложения и отменой республиканской Конституции в Калмыкии. Политические шаги именно этих республик во многом сформировали новые системообразующие особенности Поволжья. Так, в 1993 г. президент Калмыкии Илюмжинов направил обращение в Ассоциацию социально-экономического сотрудничества республик, краев и областей Северного Кавказа с просьбой о принятии Калмыкии в ее постоянные члены54. В мае 1994 г. она была присоединена к Северокавказскому региональному союзу. Тогда же Татарстан вошел в Ассоциацию нефтедобывающих регионов России. Данные шаги в сочетании с откровенным тяготением Татарстана к лидерству в Волго-Уральском регионе и формальным характером существования ассоциации "Большая Волга" определили "разорванный" характер экономического и политического пространства Поволжья. Поэтому в последние годы о единстве Поволжья можно говорить лишь в чисто условно-географическом плане. Помимо двух республик выбраны две области: Нижегородская и Саратовская. Нижегородская область - регион, хоть и несколько показного, но в недавном прошлом активного реформаторства. Бывший губернатор Борис Немцов являлся одним из известных российских политиков и откровенным фаворитом кремлевских властей. Соответственно, на шкале духовной близости к Москве регион стоял на одном из первых мест среди других провинций. Этот факт не забывали подчеркивать в Казани при любом удобном случае с самыми недоброжелательными интонациями в адрес прежнего нижегородского руководства55. Заявления и действия нижегородской элиты изначально были такими же претенциозными, как у татарстанской власти. Сразу подмечу важнейшую черту ее политического стиля: возглавляемые командой Немцова реформаторские начинания (приватизация сферы торговли и грузового транспорта, свободное ценообразование, подчеркнутая открытость с иностранцами, формирование регионального земельного рынка и т. д.) каждый раз получали пропагандистское отражение в СМИ и тем самым бросались на весы общественной впечатлительности. В результате этих усилий Нижегородская область имела ярко выраженный комплекс лидерства с изрядной долей реформистского мессианства. Первой такого рода мерой было приглашение Г. Явлинского в Нижний Новгород для разработки местной рыночной модели. Сотрудничество осуществлялось в форме образования аналитического экспертного центра, что создавало прецедент политической конкуренции с командой Гайдара. За "Эпицентром" Явлинского закрепилась репутация мифического интеллектуального штаба, обеспечивающего неизменный успех реформ. Безусловно, это умножало иллюзии нижегородцев и зависть других россиян, принося политические дивиденды команде Немцова. Именно Татарстан и Нижегородская область первыми бросили вызов остальной России. С этого момента деятельность татарстанской и нижегородской руководящих групп стала предметом политической рекламы. Однако их географическая близость контрастирует с различием приоритетов местного развития. Если Нижегородская область стала своего рода лабораторией радикальных рыночных преобразований, то руководство Татарстана выступило против "шоковой терапии". Неприятие реформ "по-гайдаровски" побудило руководство Татарстана к поиску своего пути - появилась стратегия "мягкого вхождения в рынок". Причем в отличие от Ульяновской области, чье руководство проявило воинствующее неприятие "шоковой терапии", татарстанское "мягкое вхождение в рынок" можно расценивать как ситуативный тактический ход, продиктованный осторожным и несколько консервативным отношением к "шоковой терапии". Например, высшее руководство республики демонстративно критикует идею "деколлективизации" и насильственной фермеризации сельского хозяйства, настойчиво проповедуемой нижегородскими властями как некий образец реализации аграрной реформы. Что касается Саратовской области, то она поначалу была выбрана в качестве обычного региона. В отличие от Татарстана, Калмыкии, Нижнего Новгорода эта область до апреля-сентября 1996 г. в миниатюре отражала состояние большинства российских провинций, не претендующих на свой особый путь развития. Такое состояние было обусловлено очевидным отсутствием яркого лидера во главе региона и самобытной стратегии в подходе к ее проблемам у прежнего главы областной администрации Юрия Белых. Это породило о нем мнение как о "никаком губернаторе". Ситуация радикально преобразилась после назначения 15 апреля на пост главы администрации области Дмитрия Аяцкова, а затем его ошеломляющей победы на губернаторских выборах 1 сентября того же года. За период "никаких" дел и глубокого разочарования деятельностью прежнего главы области у населения обострилась потребность в дееспособной власти. Эту потребность уловил и мастерски использовал Дмитрий Аяцков. Для выхода из затянувшейся депрессии, в которой пребывала область, новый губернатор использовал большую идею ("Превратим Саратов в столицу Поволжья") и собственный пример активности. Так, в первые же дни после избрания Д. Аяцкова на заседании областной Думы был принят ряд важных законов, заметно повышающих статус Саратовской области, появились герб, флаг и правительство. Функции главы областного правительства взял на себя губернатор. Как отмечают местные обозреватели, от таких инициатив "депрессивная" еще недавно область в одночасье стала и символом, и стимулом. Важной системообразующей особенностью выделенных субъектов РФ является определяющая роль личностного фактора. Можно сказать, что политическую ситуацию здесь определяет прежде всего руководство регионов. Первые лица региональной исполнительной власти полностью контролируют ситуацию в провинциях. Более того, главы этих регионов - Минтимер Шаймиев, Борис Немцов, Кирсан Илюмжинов, а с недавних пор и Дмитрий Аяцков - стали известными политиками в России, настойчиво ищущими признания в мире. Во всех приведенных регионах доминирует тенденция к построению авторитарной авторитарной модели при сохранении внешних атрибутов разделения властей. Таким образом, приведенная выборка обозначает естественные различия регионов в географическом положении, природных и людских ресурсах, уровне и темпах развития, которые лишь усилились с началом рыночных преобразований. Это сравнение хорошо отражает также диспропорцию в территориальной структуре народного хозяйства страны, а также в темпах перехода к рыночной экономике. Здесь находится один из самых неблагополучных, по оценкам экономистов, регионов - Калмыкия, 90% населения которой находится за чертой бедности56; постиндустриальный регион с высокими темпами преобразований - Нижний Новгород; топливно-сырьевая Республика Татарстан с сильно развитыми промышленностью и сельским хозяйством. Данный выбор регионов создаёт удобную аналитическую конфигурацию для перспективного кросс-регионального исследования политической идеологии лидирующих групп российских земель. В рамках такой сравнительной выборки Поволжье предстает перед нами как центр политических, экономических, национальных и цивилизационных перекрестков. Новейшая история именно данных регионов как идеологических центров во многом обозначила пределы конфликтов и напряжения центральной и локальной властей и соответствующих типов политического поведения. Каждый из них представляет сабой определенный тип политического развития. Их разнообразие позволяет конкретно рассмотреть типы регионализма в разных формах его проявления. Между этими различными примерами можно поместить множество промежуточных региональных моделей. В свете сказанного весьма проблематичным представляется подход многих ученых, пытающихся уложить всё многообразие регионального развития России в несколько "основных тенденций". Подобные аргументы имеют мало общего с весьма важным в таких случаях сравнительным анализом, на который часто ссылаются эти исследователи. Удивительно, что такой заслуживающий уважения подход к многообразию региональных особенностей в России, редко сказывается в конкретных научных исследованиях. Выводы по главе Основной вывод, следующий из данной главы, заключается в том, что авторская концепция анализа таких сложных социологических абстракций как "элита" и "идеология", позволяет не только использовать, но и совместить (и этим - нарастить) эвристический потенциал элитного подхода с возможностями теорий идеологии. Это ориентирует исследование на продуктивную аналитическую схему "элита и развитие" поверх различных интеллектуальных крайностей в толковании данных терминов. Другой вывод касается использованного в работе сравнительного подхода к регионам. Приведённая выборка свидетельствует о том, насколько широк диапазон территориальных контрастов в России даже в пределах одного Поволжья. Это разнообразие отражает сложную внутреннюю структуру страны: в географическом, политическом, экономическом и других аспектах. Как оказалось, использованный при составлении региональной выборки принцип максимального различия систем позволяет лучше контролировать региональные особенности в России. Примечания 1 Beck С., Mс Kechnie J. Political Elites: A Select Computerized Bibliography. Cambridge: MIT Press, 1967. 2 Достоевский Ф. М. Собр. соч. в15-ти т. Л.: Наука, 1991. Т. 9. С. 289, 290, 292. 3 Бердяев Н.А. Философия неравенства. М.: ИМА-пресс, 1990. С. 127. 4 Ортега-и-Гассет Х. Дегуманизация искусства. М., 1992. С. 40, 42. 5 Тинн Э. Элитаризм, культурный мазохизм и Макс Вебер // Политика. Таллинн, 1990. № 8. С. 97. 6 Endruweit G. Elite und Entwicklung. Franfurt am Mein: Lang, 1986. S. 350. 7 Jaeggi U. Die Gesellschaftliche Elite. Bern und Stufgart: Haupt, 1967. S. 12; Blondel J. Political Leadership. Toward a General Analysis. London: Sage, 1987. P. 19. 8 Уже к 1995 г., по подсчётам А.В. Понеделкова, по проблеме политических элит было опубликовано 120 работ (Понеделков А.В. Элита (Политико-административная элита: проблемы методологии, социологии, культуры). Ростов-на-Дону, 1995. С. 6). 9 Литературная газета. 1995, 19 апреля. № 16. C. 11. 10 Edinger L., Searing D. Social Background In Elite Analysis: A Methodological Inquiry // American Political Science Review. 1967 (June). P. 428. 11 Paige G. The Scientific Study of Political Leadership. N.Y.: Free Press, 1977. Р. 86. 12 Putnam R. Studying Elite Political Сulture: The Case of "Ideology" //American Political Science Review. 1971. № 3. P. 51. 13 Dahl R. Who Governs? New Haven: Yale Univ. Press, 1961. P. 90. 14 Welsh W. Leaders and Elites. N.Y.: Holt, 1979. Р. 165-169; Шварценберг Р.-Ж. Политическая социология. Ч. 3. М., 1992. C. 130-152. 15 Deutch K. Nerves of Government. N.Y.: Free Press, 1963 . P. 154-160; Lasswell H. Politics: Who Gets, What, When, How. N.Y.: Meridian Books, 1958. 16 Манхейм К. Диагноз нашего времени. М.: Юрист, 1994. С. 89. 17 Самый характерный пример в этом плане - весьма плодотворная деятельность Ольги Крыштановской, эксперта по "новым русским", которая возглавляет в Институте социологии РАН сектор изучения элиты (см. напр.: Портрет современной элиты // Спутник-дайджест. 1995. № 7. C. 6-15; Kryshtanovskaya O., White S. From Soviet Nomenklatura to Russian Elite // Europe-Asia Studies. 1996. № 5. P. 711-735). 18 Это утверждение не означает пренебрежения умственными способностями большинства населения. Оно просто описывает некоторые объективные законы функционирования общественного мнения и общественных эмоций 19 Дай Т., Зиглер Л. Демократия для элиты. Введение в американскую политику. М., 1984. С. 131; Шестопал Е.Б. Образ власти в России: желания и реальность (политико-психологический анализ) // Полис. 1995. № 4. С. 86. 20 Манхейм К. Указ. соч. С. 113. 21 Bachrach Р., Baratz М. Two Faces of Power // American Political Science Review. 1962. № 4. C. 86. 22 Putnam R. The Comparative Study of Рolitical Elites. Englewood Cliffs, N.J. Prentice - Hall, 1976. Р. 89. 23 Kornberg A. Canadian Legislative Behavior. N.Y.: Holt, 1967. P. 137. 24 Как подчеркивают российские аналитики, о существовании в сегодняшней России партийной системы можно говорить лишь с большой долей условности. Мы имеем дело с конгломератом протопартий, не обладающих сколько-нибудь значительной социальной базой. Главным фактором, определяющим политическое пространство, выступает отношение-причем сильно персонализированное - к реальным центрам власти (Партийная система в России в 1989-1993 годах: опыт становления. М.: Начала-Пресс, 1994. С. 31, 58-60). Более подробно и на примере конкретных регионов см.: Афанасьев М.Н. Правящая элита России: образ деятельности //МЭиМО. 1996. № 4. С. 30-51; Фарукшин М.Х. Политическая элита в Татарстане: вызовы времени и трудности адаптации. С. 69; Магомедов А.К. Власть новой Калмыкии. Организация и пределы согласия политической элиты //Россия и современный мир. Москва: ИНИОН РАН, 1995. № 3. C. l6-19. 25 Исхаков Д. Модель Татарстана: "за" и "против" // Панорама-Форум Казань, 1995. № 1. С. 49; Время и деньги. Казань, 1996. 1 октября. 26 Стенограмма встречи Президента республики М.Ш. Шаймиева с представителями общественно-политических объединений 12 ноября 1994 г. // Протокольный отдел Администрации Президента РТ. 27 Барзилов С., Чернышев А. Регион как политическое пространство //Свободная мысль. 1997. № 2. С. 8. 28 Турунок С.Г. Кирсан Илюмжинов // Кентавр. 1995. № 1. С. 42. 29 Рикер П. Герменевтика, этика, политика. М.: АО "КАМI",1995. С. 10, 11, 12. 30 Pye L. Personal Identity and Political Ideology / Marvick D. (ed.) Political Decision - Makers. N.Y.: Free Press, 1961. P. 297. 31 Политическая культура служит более систематизированному пониманию феномена политической идеологии. "Классические идеологии составляют традиционную принадлежность политической культуры" (Матц У. Указ. соч. С. 411). 32 Putnam R. Studying Elite Political Culture: The Case of "Ideology" //American Political Science Review. I971. № 3. P. 651 33 Mc Lellan D. Ideology. Buckingham: Open University Press, 1995. P. 1. 34 Parsons Т. An Approach to the Sociology of Knowledge. Transactions of the Fourth World Congress of Sociology. Milan and Stressa, 1959. P. 25-49. 35 Stark W. The Sociology of Knowledge. London, 1958. P. 48. Данное значение идеологии соответствует тому, что Карл Манхейм назвал "частичной идеологией, понимаемой как "ложное сознание". Законченный вид подобного толкования идеологии (в виде определений типа "секулярный клерикализм", "политический миф" и т.д.) дал Раймон Арон в работе с характерным названием "Опиум интеллектуалов" (Aron R. The Opium of the Intellectuals. N.Y., 1962). 36 Ясперс К. Истоки истории и ее цель. Вып. 1. М.: ИНИОН, 1991. С. 203. 37 Кара-Мурза С., Ормигон М., Пискунов Д. Идеология и наука - не антиподы // Общественные науки и современнсть. 1991. № 5.C. 91; Модернизация: зарубежный опыт и Россия. М.: Инфомарт, 1994. С. 106. 38 Geertz С. Ideology as а Cultural System. In: Geertz C. The Interpretation of Cultures. Selected Essays. London: Fontana Press, 1993. P. 220. 39 Манхейм К. Диагноз нашего времени. М.: Юрист, 1994. С. 57. 40 Geertz C. Ibidem. 41 Великолепна его фраза: "Именно в эмоционально и топографически незнакомой стране человек нуждается в поэмах и картах дорог" . Geertz С. Ibidem. 42 В этом значении данное определение эквивалентно тому, что К. Манхейм называл "тотальной" идеологией. "Тотальную" идеологию он отделяет от "частичной" идеологии в смысле традиционно понимаемого "ложного сознания". Понятие тотальной идеологии ставит под вопрос все мировоззрение противника, в том числе и его категориальный аппарат. (Манхейм К. Указ. соч. С. 57). 43 McLellan D. Ideology. Р. 5 44 Белозерцев В.И. Природа и роль "идеологического" в духовно-практической жизни человека и общества: проблемы и суждения // Идеология как феномен духовной жизни человека и общества. Ульяновск: УлГТУ, 1995. С. 3-19. 45 Косолапов А.М. Интегративная идеология для России: интеллектуальный и политический вызов // Вопросы философии. 1994. № 1.С. 3-24. 46 Матц У. Указ. соч. С. 3-24. 47 Это то, что в прикладной политологии называется "принципом максимального различия систем".(См.: Мангейм Дж., Рич Р. Политология. Методы исследования. М.: "Весь Мир",1997. С. 343, 344). 48 Стенограмма встречи Президента Республики Татарстан Шаймиева М.Ш. с участниками 1-го международноро семинара "Пресса и регионализм" 22 июля 1996г. // Общий Отдел Администрации Президента РТ. 49 Республика Татарстан. Казань. 1996. 26 октября. 50 Такая интерпретация особенно громко прозвучала на международном семинаре по проблемам регионализма, прошедшем в сентябре 1994 г. в Казани. В работе данного Форума, помимо западных и московских экспертов, участвовали 21 представитель из 10 республик и областей Волга-Уральского Региона (Lisa М.Lе Mair А. Regional Approach to Russian Federalism? IREX Seminar in Kazan//Internatinal Research and Exchanges board. News in Brief. 1994. № 6. P. 18). 51 Гучинова Э.-Б. Власть в этнокультурном контексте // Независимая газета. 1994. 9 июля. Автор приводит факт: монголы преподнесли Кирсану серебряный меч, подобный мечу Чингисхана, напрямую связав происхождение первого с генеалогическим древом Чингизидов. 52 Я рассматриваю подробно эту проблему в силу традиционно сильных позиций исторических критериев проявления политической идеологии. 53 Белая Книга Татарстана. Путь к суверенитету. 1990-1993. Казань, 1993. 54 Независимая газета. 1993. 27 октября. 55 Когда во время скандальной эпопеи, связанной с созданием "ВЧК" осенью 1996 г., была предпринята попытка объявить КамАЗ банкротом, из Казани последовала следующая реплика: "Почему фискальный прессинг обрушился на два индустриальных гиганта Татарстана (имеется в виду КамАЗ и Татнефть.- А.М.) - Татарстана, которому сама Российская Федерация в общем и в целом задолжала 300 миллиардов, тогда как в особо опасных недоимщиках безмятежно ходят такие области, как Нижегородская-вотчина "образцово-показательного реформатора" Немцова...?"(Республика Татарстан. Казань, 1996. 26 октября) 56 Гоффе Н., Цапенко И. Россия в "шкуре леопарда": социальные проблемы региональной политики // МЭиМО. 1996. № 2. С. 17-25. ГЛАВА 2 ПРИЧИНЫ И ФАКТОРЫ РЕГИОНАЛИЗАЦИИ В РОССИИ Резкий рост российского регионализма - это политическая проблема, которая явилась следствием драматических изменений в советском обществе на рубеже 80-90-х годов. Данная глава доказывает, что в формирующемся государстве, где нет единой системы политического целеполагания, резкая смена социального порядка неизбежно влечёт за собой становление разнородных и разнотипных региональных политических систем. Невнятность базовых параметров новой российской государственности, неспособность этого государства осуществлять объединяющую функцию оказали отрицательное воздействие на процессы гражданской интеграции в обществе и открыли дорогу региональному самоутверждению. 2.1. Системный кризис и развивающаяся регионализация государства Перестройка и последовавший за ней распад СССР дали толчок к развитию множества кризисных явлений, характерных для парадигмы Смуты. К концу 80-х гг. КПСС все еще оставалась единственной центростремительной силой в обществе, в котором все более увеличивались центробежные силы. Она более или менее успешно исполняла инструментальные политические функции выражения и канализации требований в советском обществе. Это поддерживалось вертикальной интеграцией и кооптацией региональных элит в систему управления и координацией их активности через систему партийных комитетов. В бывшем СССР все региональные лидеры одновременно являлись субъектами центральной власти, автоматически получая статус членов ЦК КПСС и депутатов Верховного Совета. На эту властную вертикаль опиралось все здание государства. Коллапс системы, распад СССР и исход партии привели к окончательному разбалансированию партийных комитетов, включая ключевой региональный мезоуровень-обкомы и горкомы, которые вместе с номенклатурной системой назначений составляли систему, на которую опиралась монополия КПСС. Ликвидация партии привела к хаосу в прежней системе официальных и неофициальных линий координации, в структуре инкорпорации региональных представителей. Тем самым была нарушена процедура по собиранию и интегрированию региональных требований. Однако коллапс партии не был роспуском того, что американский политолог Джеффри Хаф назвал "альянсом единства интересов" среди региональных элит1. Изучение локальных властей в России подтверждает сохранение господства прежних правящих элит в большинстве регионов2 и демонстрирует, что их ответом на генеральный кризис политической системы в стране был усиливавшийся локальный партикуляризм. Провозглашение российского государства после разрушения СССР не остановило дальнейшую фрагментацию общества. Более того, начало рыночных реформ в 1992 г. стало новым этапом в процессе регионализации государства. Подобно тому, как горбачевская перестройка открыла матрешку национализма, который разрушил Советский Союз, так ельцинская "шоковая терапия" открыла матрешку регионализма, который стал серьезной угрозой единству российского общества. Стремление российского руководства развивать одновременно рыночную экономику и политическую демократию явилось серьезным стимулом к усилению процессов регионализации. Дополнительной причиной отрыва центра от провинции послужило то, что первые два года российской независимости проходили под знаком нарастающей борьбы между Президентом Ельциным и Верховным Советом. Федеральный центр, поглощённый борьбой исполнительной и законодательной властей, по сути, отстранился от курса на регионализацию рыночной реформы. Политика обеих соперничавших ветвей федеральной власти сводилась к спорадическим визитам в провинции, в ходе которых давались обещания, выдвигались инициативы и делались заявления. Регионы превратились в разменную монету в борьбе между двумя центральными элитами: президентской и парламентской. Даже ключевые решения о локальном налогообложении, финансах, инвестициях, которые являются критически важными для успешного перехода к рынку, были сделаны "на ходу", в течение кратковременных визитов. Сами решения выглядели, скорее, как обещания, а не как реалистически продуманные действия. Именно тотальная неэффективность расколотой государственной власти в России создала беспрецедентные возможности для развертывания регионализма. Используя поглощённость федеральных структур междуусобными схватками, их стремление опереться в этих схватках на регионы, местные элиты значительно увеличили свой вес и влияние. Открылось огромное поле для складывания "снизу" новых типов экономического и политического взаимодействия, поведенческих норм, нестандартных идеологических лозунгов. В данной ситуации процесс складывания "общества регионов" и выдвижения региональных элит можно рассматривать как часть более широкого процесса приспособления. Новаторская деятельность ответственных провинциальных руководителей развёртывалась перед лицом подстерегающего общество хаоса. Местные лидеры в меру своих возможностей пытались оградить свои регионы от беспорядочной борьбы за власть в центре. Вот как объяснил Эдуард Россель скандальную историю с провозглашением Уральской Республики Президенту Татарстана Шаймиеву: "...первая идея объединения Уральского региона возникла на базе развала. В то время, когда все на глазах разваливается, прямые связи с Москвой ликвидируются, а другой идеологии или эффективного управления не наработано и не предложено, мы оказались брошены, и каждый, в зависимости от своего уровня развития, определял, как быть в данной ситуации"3. Думается, что подобные усилия провинциальных лидеров на местах сумели погасить влияние, оказываемое эксцессами в федеральном центре, а заодно сформировать особенности нынешнего регионального развития России. Новейшая российская "смута", разрушив прежние механизмы взаимодействия центральной и региональных элит, дала полный простор для политического самовыражения на местах. Можно уверенно говорить о развертывании в этот период массового локализма. Так, один из бывших генпрокуроров России В. Степанков констатировал, что "повсеместно Советы и местные администрации необоснованно присваивают себе функции законодателя"4. Недостаток в развитии региональной политики для осуществления рыночных реформ явился критическим изъяном в гайдаровской программе "шоковой терапии". В целом деятельность российских реформаторов обнаружила их нежелание ясно признать, что процесс выработки и проведения политики реформ мог бы выиграть от участия групп, представляющих различные региональные интересы. Вместо этого, как справедливо отметили Л. Нельсон и И. Кузес, предпочитаемая ими стратегия состояла в том, "чтобы навязанный план реформ мог осуществляться при минимальном вмешательстве "извне", т.е. со стороны разнообразных категорий тех, кому придётся с оными реформами жить"5. "Шоковая терапия" не была созвучна особенностям регионов в терминах их социально-экономической структуры, природных ресурсов, демографического профиля, уровня урбанизации, климатических условий и транспортных сетей. Региональные различия в осуществлении рыночных реформ поставили многие регионы в катастрофическое положение, особенно те, где существует высокая концентрация предприятий ВПК6. Когда "шоковая терапия" стала сопровождатся "политикой визитов", проводимой центральными властями вместо последовательной стратегии по инкорпорации регионов в реформаторский процесс, усилилась политическая мобилизация как в отдельных провинциях, так и в региональных ассоциациях. Другой причиной политизации провинций и увеличения региональной оппозиции центру было поведение сторонников "Демократической России", ельцинской протопрезидентской партии. Они интерпретировали феномен регионализма как тактический ответ старой коммунистической номенклатуры в регионах на вызов со стороны демократического и реформаторски мыслящего правительства Ельцина. На их взгляд, например, в региональной ассоциации "Сибирское Соглашение" доминировала "партократия", которая стремилась вывести Сибирь из-под юрисдикции России в целях ослабления Ельцина7. Эти и другие регионы (в частности, Ульяновская область) еще в конце 1991 г. получили от ельцинского окружения ярлык "российской Вандеи", сопротивляющейся проведению глубоких реформ8. Впоследствии, уже в 1992г. начала складываться и психологическая несовместимость интеллектуала-книжника Гайдара с большинством прагматически мыслящих провинциальных лидеров. Как отметил Б. Пядышев, упоминание в выступлениях имени главного реформатора Егора Гайдара неизменно вызывало у региональных лидеров ироническую улыбку. Для них высокий слог документов и установок на глобальную экономическую реформу звучал высокопарно и отдаленно. Этим людям было не до мудрёных концепций экономистов - принстонцев, их голова болела о другом - как выжить области9. Подобная ситуация вызывала неприятие предлагаемых командой Гайдара реформаторских рецептов. Приход Черномырдина - опытного хозяйственника, человека той же генерации, что и большинство региональных лидеров, значительно ослабил возникшее напряжение. Ельцинское правительство начало обращаться к проблеме регионализации реформ с опозданием, лишь с середины 1992 года. В обращении к региональным руководителям на встрече в Чебоксарах в сентябре 1992 г. Ельцин признал что региональные проблемы реформаторского курса проигнорированы, и что необходимо перенести фокус реформ с Москвы на регионы10. Однако уже в течение 1992 г. как отдельные регионы, так и региональные ассоциации становятся более зрелыми политическими агентами для канализации региональной оппозиции Москве. Это провоцировалось, в первую очередь, экономическим кризисом, который ускорил стремление отдельных провинций к закрытой кооперации. Региональная дифференциация стимулировала возникновение особых типов политического и геополитического поведения. Модели договорной федерации придерживаются руководители Татарстана, Республики Саха, Башкортостана. У различных регионов формируются новые, специфические геополитические ориентации ( у Дальнего Востока и Приморья на Китай, Японию, Южную Корею; у Тувы и Бурятии - Монголию и Китай; у Карелии - на Скандинавию и т. д.). Возникают и распадаются межрегиональные коалиции различного типа: "Сибирское соглашение", "Северо-Запад", "Черноземье", "Большая Волга" и др. Региональная дифференциация подталкивается существующими экономическими различиями: во-первых, по типу "дотирующие регионы - дотируемые регионы"11 и, во-вторых, по типу особенностей процесса экономического воспроизводства: - регионы, обладающие значительным экспортным потенциалом энергоресурсов (Тюменская обл., Татарстан, Коми, Башкортостан, Красноярский край и др.); - регионы, обладающие достаточно разнообразными ресурсами других полезных ископаемых (Республика Саха, Свердловская, Кемеровская области и т.д.); - регионы, обладающие потенциалом вывоза за свои пре- делы важнейшей сельхозпродукции (Краснодарский и Ставропольский края, Белгородская, Курская, Саратовская, Астраханская области и т.д.); - регионы, обладающие высокотехнологическим потенциалом (Москва, Санкт-Петербург, Самара, Новосибирск, Нижний Новгород, Пермь, Челябинск и т.д.) . С началом рыночных реформ чётко выявляется картина разделения России по принципу "Северо-Юг" (промышленно развитые и богатые сырьем области Севера и Востока и бедные аграрные регионы Юга). Это стало следствием исторически унаследованной структуры развития экономики, а также все возрастающей с начала 90-х гг. тенденции превращения сырьевого сектора в становой хребет российской экономики. Результатом сырьевой ориентации стало географическое смещение оси промышленного развития на Дальний Восток, в Западную и Восточную Сибирь, на север европейской части России. Так, 11 наиболее преуспевающих российских территорий из 15 находятся именно в этих регионах. Тогда как 14 из 16 наиболее депрессивных территорий - на Северном Кавказе (5) , в Центральном районе (6), в Северо-Западном (1), Поволжском (1) и на Урале (1). На Западную Сибирь - главный центр нефте-и газодобычи - приходится сейчас почти 50% ввода основных промышленных фондов, тогда как в Центральном районе инвестиции, главным образом, идут в непроизводственную сферу12. В условиях системного кризиса процессы региональной дифференциации привели к тому, что существенно обострились межрегиональные противоречия. В частности, можно отметить стремление стать экономически самодостаточными тех провинций, которые вывозят энергоресурсы, сырье и продовольствие. Усиливается социокультурный разрыв между регионами, особенно между наиболее податливыми к "западной модернизации" (Москва, Санкт-Петербург, Нижний Новгород, приморские "регионы-мосты" во внешний мир), и регионами, где доминирует "российский традиционализм". Таким образом, неуправляемый системный кризис в Рос- сии может быть описан через процессы развивающейся регио- нализации государства и хаотической децентрализации власти. В этих условиях вряд ли стоит преувеличивать роль и значение межрегиональных ассоциаций (типа "Сибирское Соглашение", "Большая Волга" и т. д.), особенно их сплоченность и долговечность. На ранней стадии проведения рыночных реформ некоторые из них стали механизмами для передачи региональных требований центру, заменяя недостаток административных и финансовых средств привлечением политических ресурсов: лоббирования и пр.13 Весьма характерной является ситуация, в которой отдельные регионы подвержены хаотическому "броуновскому движению" в поисках своей конкретной региональной и культурной идентичности. Это обусловливает формальный характер существования многих провозглашенных ранее межрегиональных ассоциаций и, в целом, свидетельствует о "разорванном" характере экономического и политического пространства Российской Федерации. Например, бездействует ассоциация "Большая Волга", созданная в 1990 г.: из нее вышла республика Марий Эл, затем Калмыкия присоединилась к Северокавказскому региональному союзу, а Татарстан вошел в Ассоциацию нефтедобывающих регионов России. Это означает, что регионы ищут альтернативные формы взаимодействия, которые зачастую лишь подчеркивают их стремление уйти из-под сложившегося макрорегионального деления. Пожалуй, за исключением "Сибирского Соглашения", другие межрегиональные ассоциации не отличаются ни устойчивостью, ни организованностью. Поэтому вряд ли стоит говорить о них как о прочных структурах, играющих важную роль в институционализации центр-региональных конфликтов14. Приведённые примеры позволяют говорить об общем процессе хаотической децентрализации власти и неуправляемой регионализации, в результате которых происходила спонтанная фрагментация властного пространства, размывание власти как целостного феномена, появление новых властных субъектов, а также формирование новой геополитической реальности. Активизация регионализма в посткоммунистической России (если отойти от драматических обстоятельств развала СССР и неуправляемого системного кризиса в обществе) обусловлена также объективным процессом глобальной регионализации в мире. Прежде всего это результат действия сопутствующих созданию рыночной экономики тенденций к децентрализации управления. Здесь должно присутствовать понимание того, что многие виды государственной деятельности должны быть децентрализованы. Усиление региональной власти по отношению к центральной представляет собой феномен, обусловленный революцией в информационных технологиях, структуре капитализма и методах ведения бизнеса15. Глобализация экономическсого развития вызывает важные последствия для государств: с одной стороны, она повышает удельный вес экономических проблем в их внешней политике, а с другой - требует подключения к ней субъектов федераций. Все это указывает на то, что подобная взаимозависимость объективно увеличивает роль провинций в мировой экономике. В условиях демократического развития федеральная власть может и должна выражать и проводить в жизнь общенациональные интересы. Но она при всем желании не способна учесть массу специфических региональных интересов, удовлетворение которых нередко требует выхода за пределы государственных границ. Это тем более верно применительно к большим по размерам странам с региональной экономической специализацией, с большими территориальными и социально-этническими особенностями их частей16. Серьезные изменения в территориальной картине мира все больше определяются технологическими инновациями. Уже давно идущая на Западе и становящаяся заметной в нашей стране структурная перестройка вызывает серьезные территориальные подвижки. Этот процесс усложняется и ускоряется цикличными волнами технических нововведений. Стремительный в качественном и количественном отношениях прогресс в области средств прямой радиотелефонной и волоконно-оптической, космической (спутниковой) связи, дальних аудио-, видеотелекоммуникаций в сочетании с компьютерными сетями обусловливает подлинный переворот в развитии территорий17. На фоне данных объективных тенденций любые попытки наращивания централизма в управлении национальными государствами могут привести к дисфункциональности институтов государства, рамок для политических, экономических и социальных организаций, а также к игнорированию их значительных общественных связей и синергетических сетей, которые являются кросс-национальными и региональными по своей ориентации. Формирование рыночных отношений ведёт к увеличению числа независимых субъектов хозяйственной деятельности, в том числе регионов. Регионально-городской мезо-уровень управления в национальной системе, в котором каждый регион и региональная ассоциация являются прототипом для России, становится ключевым агентом политической организации и формой констелляции экономических связей с транснациональными компаниями в достижении конкурентной выгоды18. Если Россия и дальше будет интегрироваться в мировое хозяйство, то это неизбежно поведет ее по пути экономической глобализации. Данный процесс повсеместно проходит параллельно с другой тенденцией внутри развивающегося индустриального мира-регионализации. Уже сегодня по мере движения России навстречу мировой экономике отдельные части ее обширной территории все больше втягиваются в мощные региональные торговые связи по образцу современных международных коммерческих отношений. Решение современного спора о правах собственности на природные ресурсы, такие как нефть, природный газ, лес, уголь, алмазы (это один из стержневых аспектов борьбы между центральными, региональными и местными правительственными структурами современной России) оказывается ключевым для регионального экономического развития. В Сибири "Сибирское Соглашение" объединило провинциальные администрации в структуру, которая стремится вырвать прямой контроль над естественными богатствами и торговой политикой из рук центрального правительства. На Дальнем Востоке местные экономические элиты Приморского и Хабаровского краев неизбежно тяготеют к отлаженным связям тихоокеанской торговой зоны. От того, как эти регионы пойдут в рост, смогут установить между собой связи и интегрироваться в мировую экономику, зависит общее развитие российской экономики. Однако все перечисленные выше процессы - при всей их значимости и очевидности - все же не дают полного ответа о причинах и ресурсах российского регионализма. 2.2. Идеологический коллапс и возникновение "общества регионов"19 Одним из наиболее мощных инициирующих факторов российской регионализации стал идеологический, культурно-цивилизационный фактор. Феномен региональных политических идеологий мог появиться на основе локализации политических и экономических интересов местных элит в масштабах своих сообществ, на основе превращения последних в пространство собственного исторического творчества и одновременно в пространство своей идеологической колонизации. Исторически идеологии возникают вследствие разрушения институтов власти и полной дезинтеграции ортодоксальных систем взглядов, связанных с ними. Поэтому представляется целесообразным обратиться к тому кризису основ политического порядка, что был порожден к началу 90-х годов частичными результатами перестройки. С конца 80-х гг. перестройка развивалась как радикальный пересмотр марксистско-ленинской ортодоксии с переходом к поверхностному восприятию основных (часто до предела упрощенных) догматов западной либеральной философии (примат общечеловеческих ценностей, ограничение вмешательства государства в дела общества, политический и идеологический плюрализм и т. п.). На этом фоне возникали новые идеологические течения, бросавшие вызов и социал-демократии, и "новому мышлению" Горбачева. Их разброс был весьма широким: от откровенного прозападничества радикальной интеллигенции в лагере Ельцина до национализма "Памяти" и сепаратистских лозунгов Народных фронтов в национальных республиках. Большую роль в утрате прежних форм культурной и исторической самоидентификации советских людей сыграл "большой пересмотр"20, инициированный на этапе гласности. Под прикрытием критики сталинщины страна начала серьезно разбираться со всем своим прошлым. За какие-то несколько лет коренным образом изменились представления о прошлом и настоящем. Побывавший в Саратове летом 1991 г. американский историк Дональд Рейли писал: "У меня больше не осталось никаких сомнений в том, что система ценностей всей страны была поколеблена годами брожений и непрерывных открытий в трагической истории государства"21. Превратившееся в годы перестройки в систему развенчание коммунистического прошлого ослабило эмоциональное поле общности, интегрировавшего советское общество, и весьма способствовало его распаду. Все это вместе взятое вело общество к концептуальному замешательству по поводу природы социального порядка. Данная ситуация есть пример того, что истощение идеологий закономерно приводит к высвобождению огромных социопсихологических энергий, которые прежде структурировались идеологиями. Ко времени августовского путча страна находилась в состоянии, когда масштабы функциональной беспомощности горбачевского руководства соответствовали только масштабам нарастающей идеологической анемии и темпам политического распада . Послеавгустовская Россия 1991-93 гг. оказалась в ситуации еще более острого идеологического конфликта. Рыночный идеал, в принципе недосягаемый для нынешнего поколения россиян, сделался предметом актуальной политики либеральной номенклатуры. Причем этот идеал постоянно подпитывался выпячиванием негативного содержания советской истории и созданием наиболее отталкивающего образа коммунистического прошлого. Ведущие органы демократической печати утверждали, что советские люди 70 лет "строили сумасшедший дом" в "несчастной", "невезучей", "богом проклятой стране", население которой они презрительно называли "совками"22. Другой стороной подобной актуализации служило создание образа врага в лице российского Верховного Совета через использование таких эпитетов, как "красно-коричневые", "коммунистическая номенклатура", "силы реванша" и т. п. Особенно интенсивно идеологические кампании разворачивались в периоды политических "стометровок" Ельцина: референдумов, съездов Верховного Совета, избирательных кампаний, выступлений и обращений. В итоге, уже апрельский 1993 г. референдум обнаружил масштабную поляризацию в российском обществе. Ни Ельцин, ни парламент не пошли на политический компромисс. Борьба между Президентом и Верховным Советом вела общество к расколу, поставив его на грань гражданской войны, что показали события октября 1993 г. в Москве. За прошедшие годы существования России (как нового государства) её власти так и не смогли разработать сколько-нибудь связную систему национальных приоритетов и ориентаций на историческую перспективу. Максимум концептуальности на сей счет был достигнут, пожалуй, в выступлении Б. Ельцина в американском конгрессе. Там было заявлено, что "коммунистический идол рухнул навсегда" и что "Россия окончательно сделала выбор в пользу цивилизации, здравого мысла, общечеловеческого опыта"23. Пожалуй, в этом высказывании и заключалась вся "глубина" и "концептуальность" новой официальной идеологии России24. Без ориентира в виде национально-государственного идеала, формирующего массовые ценности, трудно идентифицировать национальные интересы страны. Его отсутствие автоматически влечет за собой трудности в определении внутриполитических и внешнеполитических целей, стратегии и тактики их осуществления. Убедительный диагноз такому положению дел поставил С. Шахрай, который признал что "ресурсная база для построения актуальной картины состояния России и мира - основы системы государственного политического и геополитического "видения" - атомизирована, фрагментарна, технически несовместима и сейчас не может служить надежным фундаментом для обеспечения государственного целеполагания"25. В результате образовался порочный круг: неумение поставить цель и спланировать пути продвижения к ней сопровождалось и вело к потере опыта ориентирования в действительности, а значит, к разрушению системы оценки ситуации и принятия решения, а отсюда - к развалу системы целеполагания. Это можно было уже охарактеризовать как распад воли и осознания своего "Я" у Российского государства. В конечном счете, такое государство, во-первых, становится чрезвычайно зависимым от любого внешнего идеологического воздействия, связанного с целеполаганием, рекомендациями в стиле "что нужно делать России". Во-вторых, государство оказывается абсолютно беззащитным перед действиями любой, достаточно разветвленной организации, которая обладает способностями к стратегическому целеполаганию, владеет ремеслом принятия и продвижения решений и достаточно дисциплинирована для согласованной реализации своих планов26. Однако при всей очевидности данных процессов лишь немногие аналитики отметили, что нынешняя разруха в экономике и люмпенизация населения - феномен не столько социально- экономический в собственном смысле, сколько культурный, в основе которого лежит цивилизационная дезориентация народа27. Как свидетельствует российский экономист В. Попов, многие тягостные проблемы формирующегося рыночного хозяйства в России есть симптомы социальной болезни, порожденной расколом общества, неспособностью ведущих социально-политических сил достичь согласия насчет основных экономических процессов28. Наше понимание причин регионализма и выдвижения локальных элит в центр российской политики станет более ясным, если посмотреть на события со стороны пережитого россиянами душевного и культурного (внутреннего) потрясения. Такие исторические события, как распад СССР, драма "шоковой терапии", попытки разрыва с прошлым, вызывали у людей чувство тревоги и смятения. Как выразился Ю. Бялый, перестройка и постперестройка "выжгли все мировоззренческие мотивационные регистры вместе с их идеологическими связками"29. Без преувеличения можно сказать, что процессы, характерные для массовой психологии россиян, были типологически близки к тем, что обычно сопутствуют резким разрушениям природы социального порядка. Реальной проблемой стала глубокая атомизация российского общества, доходившая порой до степени "приостановки" социальных связей и морально-политических обязательств. Происходила утрата идентичности в качестве граждан определенного государства, членов тех или иных социальных групп, резкое ослабление гражданской солидарности (на 18 процентных пунктов). Данные процессы поставили под угрозу саму возможность существования пространства гражданско-политического действия30. И надо особо отметить, что состояние коллективного стресса в обществе во многом преодолевалось спонтанным выдвижением идеологических центров на периферии. Именно в контексте этого глубинного политико-мировоззренческого кризиса различные идеологии регионализма приобретали свое значение. Так, например, почти одновременно, начиная с 1992 г., лидеры Нижегородской, Ульяновской областей, Татарстана заявили о том, что политическая нестабильность и унифицированный гайдаровский вариант перехода к рынку должны остаться за пределами их регионов. Данным шагом правящие группы этих субъектов Федерации пытались удовлетворить возраставшую у населения потребность в социальном патронаже. Некоторые региональные лидеры превратились в своего рода культовые центры для населения своих регионов. Говоря об этом, я нисколько не утрирую. Например, посетивший Ульяновск корреспондент газеты "Уолл Стрит Джорнэл" Ади Игнатиус отметил, что глава администрации области Юрий Горячев почитаем на местном уровне едва ли меньше, чем Ленин в лучшую его пору: "Каждый день молюсь богу за Горячева", "Я за него - в огонь и в воду"31 - вот лишь некоторые высказывания пожилых граждан, демонстрирующих уровень лояльности населения области к своему губернатору в то время. Исследовательница из Элисты Эльза-Баир Гучинова пишет, что в лице Кирсана Илюмжинова народ создал себе героя: умного, сильного, почти всемогущего, который сможет объединить всех калмыков и привести народ к процветанию. Во время своего первого избрания на пост президента Калмыкии он воспринимался в народе как ниспосланный Богом, как лицо, близкое мессии. Новое время потребовало своего героя, по значению эквивалентного героям эпического цикла "Джангар"32. Эти примеры показывают, что политические лидеры и властвующие группы указанных и ряда других провинций стали выразителями локальных ожиданий населения, порождая мифы коллективной судьбы на уровне обыденного сознания. Как было отмечено, крушение прежней легитимности политического порядка сопровождалось тяжелым культурным кризисом. Именно такие условия чрезвычайно благоприятны для формулирования новых идеологий. Обстановка идейно-волевой прострации в обществе расшатывает систему мироощущений человека, рождает неудовлетворенность и требует определенного замещения. Во время кризисов, когда экзистенциальные вопросы обостряются, значимость ценностей, веры и системы убеждений возрастает. Данная взаимосвязь универсальна и неизбежна. Эта взаимосвязь подтверждает плодотворность и эвристическую ценность концепции Эдварда Шилза о применении понятия идеологии к системе убеждений такого типа, какой закономерно выдвигается на авансцену во время серьезных общественных кризисов33. Данный подход полностью соответствует нашим наблюдениям кризисного сознания и кризиса ориентаций в российском обществе начала 90-х гг. В условиях нарастающего регионализма главной задачей правящих групп становится легитимация своего статуса. Для наиболее активных и дальновидных региональных элит в России актуальной оказалась не ориентация на рыночные модели, усваиваемые через столицу, а выработка опережающей реформаторской стратегии. Их самоутверждение происходило в рамках провозглашения самостоятельной концепции правления. Одна за другой на свет появились знаменитые модели регионального развития: "нижегородская", "ульяновская", "татарстанская", "калмыцкая" и др. Как правило, эти усилия сопровождались эффектным и выигрышным конфликтом с гайдаровским правительством, которое на местах наделялось отрицательным имиджем34. Идеологическое обоснование такого вызова со стороны локальных элит заключалось в выдвижении заявлений, что именно их путь есть исторически осмысленное поведение в интересах населения своих провинций. Так, госсоветник президента Татарстана Р. Хакимов заявил: "Почему следует российские реформы брать за эталон? Мне например, они больше напоминают хаос. Разве не имеет право Татарстан идти своим путем к реформам, отвечающим интересам его населения? Или в мире существует только один путь-предложенный Москвой?"35 Этот и другие примеры свидетельствуют, что представления региональных лидеров о своей миссии требовали внутренней культурной реформации и демонстративного отказа от проповедуемых центром приоритетов. В данной ситуации различные региональные мировоззрения, программы и лозунги в значительной степени представляют собой компенсаторные реакции кризисного сознания, дополняющиеся кое-где экстатическими срывами36. Выход из данного кризиса обеспечивает культурно-исторический уникум, каким является эмансипация региональных элит и появление идеологических центров на периферии. Исторические вызовы осознаются многими региональными элитами. Это ведет к заметному расширению мотивационного горизонта и структуры политических целей. Типичный пример - следующее заявление из Казани: "Татарстан без национальной идеи, национальной цели, в конечном счете, будет восприниматься внешним миром как сепаратистски настроенная административно- территориальная единица, как часть целого, т. е. России. Татарстан, воодушевлённый национальной идеей объединенный национальной целью, несмотря на все внешние и внутренние препятствия на пути к этой цели заявляет о себе мировому сообществу как исторически обусловленное и юридически законное государственное целое"37. Выводы по главе Оказалось, что многие региональные элиты и локальные сообщества обладают значительным адаптационным и инновационным потенциалом перед лицом системного кризиса в обществе. Именно на локальном уровне энергично шёл процесс ценностной и институциональной перестройки. Данное рассмотрение позволяет расширить понимание роли российских локальных элит поверх достаточно распространённого нормативно-правового подхода к проблеме регионализма. Дело в том, что многие специалисты видят проблему урегулирования взаимоотношений "центр-регионы" в чисто правовой сфере, занимаясь при этом выдвижением призывов о соблюдении законов в осуществлении государственной политики. В частности, такой авторитетный эксперт в вопросах федерализма, как Р. Абдулатипов предлагал создать закон о сохранении государственной и территориальной целостности Российской Федерации. Но трудно говорить о "четких правовых механизмах" в ситуации, когда, по словам самого Абдулатипова, "государство подчас отказывается от некоторых своих суверенных функций в отношении национальных и внутринациональных институтов, то есть составных частей государства"38. В "Новой России" нет единой неделимой государственной воли, без чего не может быть и единого национального интереса. В условиях, когда центральная власть перестала быть выразителем и воплощением общего интереса, невозможно обеспечить подчинение ей всех составных частей государства. На этом фоне заявления о том, что все должно происходить по закону, принимают форму наставительной политологии и правовой дидактики (кто же будет выступать против закона?) и мало объясняют природу российской политики. Внимание должно быть направлено на анализ того, какова мотивация политических лидеров и как эта мотивация может быть распознана посредством стимулов, заложенных в формулах правления региональных элит. Законы и соглашения на стимулы мало влияют, и только тогда выполнимы, когда находятся в соответствии с текущими эгоистическими интересами сторон. Политика федерального правительства и поведение региональных властей лишь в некоторой части будут определены формальными решениями, записанными во всевозможные договоры, уставы и конституции. Куда более сильным будет влияние тех стимулов, которые обусловливают поведение политиков на всех уровнях. Эти стимулы, в свою очередь, определяют то, какую форму примет политическая конкуренция внутри регионов и между регионами и центром. Характер и направление стимулов находят выражение через идеологическую мотивацию, которая и составляет формулу правления различных элит. Примечания 1 Hough J.F. The Soviet Prefects: The Local party Organs in Industrial Decision - Making. Cambridge, MA, 1969. P. 256. 2 Исследования региональной власти в России свидетельствуют, что в подавляющем большинстве российских регионов прежняя правящая элита сохранила свое господство, перегруппировавшись организационно и заимствовав демократические ритуалы и риторику. И лишь в некоторых регионах прежняя элита была заменена новой (McAuley М. Politics, Economics and Elite Realignment in Russia: A Regional Perspective//Soviet Economy. 1992. № 1. Р. 46-88; Магомедов А. К. Политическая элита российской провинции // МЭиМО. 1994. № 4. С. 72-79. Достаточно сказать, что, по данным экспертов Института социологии РАН, в региональной элите люди, никогда не входившие ни в какую номенклатуру, составляли в 1994 г. лишь 17% ( см.: Известия. 1994. 18 мая). 3 Стенограмма встречи Президента Республики Татарстан Шаймиева с делегацией Свердловской областной Думы и Ассоциации экономического взаимодействия областей и республик Уральского региона 5 июля 1994 г. // Протокольный отдел Администрации Президента Республики Татарстан. 4 Российские вести. 1993. 19 мая. 5 Нельсон Л.Д., Кузес И.Ю. Группы интересов и политический срез российских экономических реформ ( критическая версия) // Полис. 1995. № 6. С. 83. 6 Шнипер Р.И. Региональные проблемы рынкообразования // Регион: экономика и социология. Новосибирск, 1993. № 1. С. 3-13; Особенно содержательный анализ: Гоффе Н., Цапенко И. Россия в "шкуре леопарда": социальные проблемы региональной политики // МЭиМО. 1996. № 2. С. 17-25. 7 Сибирская газета. 1991. 31 августа. 8 Известия. 1991. 6 ноября. 9 Международная жизнь. 1993. № 4. С. 7. 10 Известия. 1992. 11 и 14 сентября; Московские новости. 1992. 20 сентября. С. 10. 11 Достаточно сказать, что в 1995 г. лишь 15 субъектов РФ пополняли федеральный бюджет, а остальные его вместе с ними только потребляли (Независимая газета. 1995. 25 ноября). 12 Попов В. Экономические реформы в России: три года спустя. Москва: Российский Научный Фонд, 1994. С. 32. 13 Как пишет ирландец Джим Хьюз, сибирские лидеры специально интересовались американской моделью федерализма и особенно тем, как губернаторы штатов лоббируют Вашингтон. В частности, глава администрации Новосибирской области, лидер "Сибирского соглашения" Виталий Муха посетил Денвер, штат Колорадо для изучения губернаторского процесса лоббирования (Hughes J. Regionalism in Russia: The Rise and Fall of Siberian Agreement // Europe-Asia Studies. 1994. № 7. Р. 1140). 14 Григорий Агранат, например, подчеркивает квазилегитимный характер межрегиональных объединений, которые обостряют обстановку в российских регионах (Агранат Г. О региональном развитии и региональной политике // Свободная мысль. 1996. № 9. С. 23.) 15 Ohmae К. Тhe Rise of the Region State // Foreign Affairs . 1993. Spring. Р. 78-87. 16 Фарукшин M.X. Субъекты федераций в международных отношенях // Полис. 1995 . № 5 . С. 110. 17 Агранат Г. Указ. соч. С. 23-24. 18 Hughes J. Regionalism In Russia. P. 1133. 19 Выражение принадлежит В. Каганскому: Каганский В. Советское пространство: конструкция, деструкция, трансформация // Общественные науки и современность. 1995. № 3. С. 13-29. 20 Смирнов В. П. Политическая история и политика // Политическая история на пороге 21 века: традиции и новации. М.: ИВИ,1995. С. 240. 21 Raleigh D.J. Beyond Moscow and St. Petersburg.: Some Reflection on the August Revolution, Provincial Russia and Novostroika // The South Atlantic Quarterly. 1992. № 3. P. 603-619. 22 Московские новости. 1992. 28 июня, 25 октября; Комсомольская правда. 1992, 2 сентября; Литературная газета. 1993. 25 августа. 23 Известия. 1992. 18 июня. 24 Столь же невыразительным остался призыв Президента Ельцина к своим доверенным лицам разработать или найти в течении года "российскую национальную идею" // Известия. 1996. 13 октября. 25 Незавимая газета. 1995. 13 октября. 26 Там же. 27 Панарин А.С. Введение в политологию. Учебное пособие. М.: Новая Школа,1994. С. 106-107; Walker R. Thinking about Ideology and Method //Political Studies. 1995. № 2. P. 333-342; Дискин И. Идеология "Новой Россий": почва и ростки // Сегодня. 1996. 4 апреля. 28 Он же показал существование четкой зависимости роста инфляции от масштабов расколотости общества: Попов В. Экономические реформы в России: три года спустя. Москва: РНФ, 1994. С. 4-6. 29 НГ - Сценарий. 1996.№ 6. 19 сентября. 30 Ядов В. А. Социальная идентификация в кризисном обществе // Социологический журнал. 1994. № 1. С. 43; Капустин Б. Национальный интерес как консервативная утопия // Свободная мысль. 1996. № 3. 31 Симбирский курьер. 1994. 14 апреля. 32 Независимая газета. 1994. 9 июля. 33 Shils Е. The Concept and Function of Ideology // International Enciclopaedia of the Social Sciences. vol. VII. 1968. P. 66-76. Концепция Шилза весьма плодотворно была использована немецким политологом Ульрихом Матцем в его исторической корреляции между кризисным сознанием Нового времени и веком классических идеологий. (См.: Матц У. Идеология как детерминанта политики в эпоху модерна // Полис. 1992. № 1-2. C. 130-142). 34 Даже близкая к ельцинскому окружению нижегородская область в своё время обратилась в Конституционный суд по привлечению к ответственности кабинета Гайдара в связи с нехваткой наличных денег (Нижегородский пролог. Экономика и политика в России. Нижний Новгород - Москва. 1992.С. 63). 35 Хакимов Р. Россия и Тагарстан: У исторического перекрестка // Молодежь Татарстана. 1995. №11. 17-23 марта. 36 В идеологическом плане наиболее тяжелый случай - "чеченская революция" с ее целями и лозунгами. 37 Амирханов Р.М. Национальная идеология и национальная политика // Межэтнические и межконфессиональные отношения в Республике Татарстан: Материалы научно-практической конференции. Казань, 1993. Ч. 1. С. 32. 38 Абдулатипов Р. Только закон может остановить беззаконие // Независимая газета. 1996. 16 июля. С. 5. ГЛАВА 3 РЕГИОНАЛИЗАЦИЯ РОССИИ И ФОРМИРОВАНИЕ РЕГИОНАЛЬНЫХ ИДЕОЛОГИЙ Широкие социологические абстракции, к которым, как было показано, относится и идеология, трудно поддаются чёткому определению и тем более измерению. Понимание такого сложного предмета, как идеология и политика, неизбежно включает в себя процесс определения и согласования одной или нескольких перспектив их рассмотрения, ибо слишком большой и слишком спорный объем знаний оказывается проблемой. Тем более, что огромная их часть, как уже было показано, смещена в оценочно-описательную сторону. В первой главе давалось теоретическое рассмотрение идеологии как политического феномена. В этой главе даётся инструментальное рассмотрение идеологии. Нам нужен инструмент для накопления наиболее важных толкований идеологии, чтобы сосредоточиться на этой технике поверх границ разных путанных теорий. Абстрактные теории и рассуждения первой главы преломляются через процесс развёртывания конкретных региональных идеологий в сравнительной перспективе. 3.1. Идеология: операциональная характеристика Большинство характеристик "идеологических политических деятелей" может быть представлено как различные комбинации элементов в таблице 1. Даётся список из 14 характеристик, где каждая характеристика выступает как одно из определений понятия "идеология" или "идеологический"1. Список был составлен американским политологом Робертом Патнэмом на основе классической концепции Эдварда Шилза "идеологических политических центров"2. Эту концепцию Патнэм охарактеризовал как общепринятую в западной науке. К тому же умелое аналитическое использование данной модели дало последнему возможность выявить важные политические тенденции в сознании и поведении ведущих парламентариев таких стран, как Великобритания и Италия3. Р. Патнэм сумел удачно "каталогизировать" элементы идеологии, лежащие в основе как пессимистических, так и оптимистических ее трактовок. Подобная классификация, какой бы избирательной она ни оказалась, поможет структурировать саму обсуждаемую проблему, очертив её границы. В принципе, все основные признаки характеристики идеологии (при том, что их авторы могли подвергать друг друга критике) не так уж противоречат друг другу и, если их рассматривать в комплексе, позволяют выявить более или менее адекватно сущность рассматриваемого феномена. Определение Шилза-Патнэма "идеологической политики" подразумевает, что "политика должна проводиться с точки зрения последовательной разносторонней совокупности убеждений, которая охватывает каждое последующее рассмотрение"4. То есть к доминирующей характеристике (элемент 1 табл.1) добавляются следующие элементы: Таблица 1 Характеристики "идеологических политических деятелей" Элементы определения "Идеологическая политика" или "Идеология": Политик может быть назван "идеологическим", если он ... (выбор одного или многих пунктов): 1.Имеет разностороннюю, последовательную, дедуктивно организованную систему убеждений. 2.Имеет определенную, сознательно проводимую систему убеждений. 3.Имеет систему убеждений, которая "закрыта", тверда, сопротивляема к новой информации. 4. Имеет систему убеждений, которая эмоционально заряжена. 5. Имеет систему убеждений, которая искажает или сверхупрощает реальность, которая изменчива и нерациональна. 6. Движим философией истории и/или социальной теорией, которая приложима к повседневным вопросам и результатам. 7. Смешивает их с абстрактными принципами, неконкретными интересами. 8. "Утопичен", ориентирован на будущее. 9. Враждебен и нетерпим к политическим оппонентам, склонен к дихотомическим взглядам, человек крайностей, параноик. 10. Противостоит компромиссу, торгу, инкрементализму и другим аспектам "плюралистической" политики. 11. Отчужден от установленных социальных и политических институтов. 12. Экстремист. 13. Заряжен на конфликт и противостоит консенсусу. 14. Авторитарен; нравственный абсолютист; склонен счигать, что "цель оправдывает средства". "Список Шилза-Патнэма" заключает в себя довольно сложное накопление эмпирических и нормативных заключений. Они были упорядочены и систематизированны ими в двух формах. Первая - в виде определения: "Некоторые политики имеют характеристику "А" (они проводят политику со своей точки зрения, связывая ее с обширным количеством убеждений). Такие политики - "идеологические". Вторая-в виде гипотезы: "Те политики, которые имеют характеристику "А", также имеют характеристики "В2-Вn", где путь от "В2 до Вn" отражает характеристики элементов 2-14..." Признавая некоторую спорность данных пунктов и определенную интригу всей схемы, они, тем не менее, могут стать средством эффективной операционализации составляющих идеологии локализма. Наше предварительное описание показало, что риторика регионализма - это претензии, выражаемые языком вызова. В нем сосредоточены когнитивная, мотивационная и мобилизационная функции идеологии. Поэтому этот список, будучи "провокативно- фразированным" (по определению самого Патнэма), позволяет выявить наиболее острые стороны регионализма в России и алгоритмы его проявления. С его помощью мы можем выявить также наличие или отсутствие у региональных элит идеологического синдрома - совокупности признаков, объединенных единым механизмом возникновения. 3.2. Политический стиль Для исследования такого сложного явления, как идеология, нужен весьма утонченный аналитический механизм. Однако очень мало существует наблюдений о том, как рождаются идеологические символы и установки. Во многих исследованиях связь между причинами идеологии и её следствиями представляется случайной. Главным образом из-за того, что связующий элемент - автономный процесс символического формулирования - обходится молчанием. В этих случаях исследования идеологии следуют от анализа истоков явления к анализу последствий без рассмотрения идеологии как системы взаимодействующих символов и смыслов. Вопрос о том, как идеологии преобразовывают чувство в значение и делают его социально доступным, в подобных случаях обозначается следующим образом. Истоки идеологии (особого рода стрессы или интересы) и их результаты (особого рода символы и смыслы) размещаются рядом друг с другом таким образом, что вторые просто выводятся из первых. Весь процесс представляется закономерным и само собой разумеющимся, особенно когда исследователь достаточно искусен5. Но этим самым связь между ними не объясняется, а выводится. Это приводит к банальному результату. Вместо того, чтобы обнаружить ту или иную идеологию, констатируется, что обеспокоенное сознание, порожденное социопсихологическим напряжением, совпадает с идеологией. На самом же деле природа отношений между социопсихологическими стрессами, которые возбуждают идеологические установки, и развернутыми символическими структурами, через которые этим установкам дается публичное существование, намного сложнее. Этот процесс не может быть объяснен в понятиях смутного и интуитивного эмоционального резонанса. Процесс развертывания и обозначения символическо-смысловой структуры подобен "черному ящику". Мы знаем, что на "входе" (стресс, напряжение) и что на "выходе" (установки). А что внутри, а именно, как размещаются политические ценности, как группируются идеологические характеристики,-нам неизвестно. В этом "черном ящике" заключена специфическая идеологическая техника порождения смысла. Данный процесс можно обозначить в виде следующего рисунка: Теперь мне надо избрать надежный способ расшифровки "черного ящика". Речь пойдет о технологии обнаружения того, как взаимодействуют символические структуры, формируя (или не формируя) региональный синдром в конкретных ситуациях с теми или иными носителями политической воли. Один из путей расшифровки "идеологической политики" - обозначение "политического стиля". Термин принадлежит Герберту Спайру6, чье обсуждение данной проблемы заложило полезные основы для последующих анализов. Сидней Верба и Харви Уотерман использовали понятие "политический стиль" как часть определения "идеологического поведения"7. Для моего исследования также необходимо использовать термин "политический стиль" для описания сложностей атрибутов идеологической политики. Политический стиль включает структуру и формальные свойства системы политических взглядов, т. е. пути выхода политических дискуссий и способы, которыми взгляды выражаются. Именно этот культурный аспект политического стиля определяет способ, по которому основополагающие политические воззрения используются в политике и формируют ее. Политики отличаются друг от друга способами, при помощи которых они анализируют политические проблемы. Они также различаются критериями, выбираемыми ими для оценки событий. Они, наконец, отличаются по контексту, в котором рассматривают вопросы. Каждый опрошенный региональный политик (татарстанский, калмыцкий, нижегородский, саратовский) должен был в процессе интервьюирования обсудить множество политических проблем, с которыми столкнулся его регион. Проблемы ставились в виде следующих вопросов: "Какими вы видите основные факторы, сдерживающие развитие вашего региона (республики)?"; "В чем причина бедности в регионах?"; "Согласны ли Вы с тем, что республики в составе Российской Федерации должны иметь больше политических прав, чем края и области, или они все должны иметь равные права?" и т. п. (см. Приложение). Каждый респондент должен был проанализировать истоки проблемы и предложить пути решения. Обсуждаемые представителями элит вопросы позволяют обнаружить убеждения, ценности и мотивы региональных политиков, которые, пока ещё неизвестно каким образом, зависят от более глубокой структуры их личности. Однако эта субъективная интерпретация региональных интересов отнюдь не произвольна. Господствующая политическая сила также испытывает воздействие объективных потребностей развития той общности, которую она представляет. Поэтому в нашем случае поучительнее всего, с одной стороны, рассматривать личные мотивы и установки лидеров и, с другой - окружающую ситуацию так, как если бы они находились в соотношении "тяни-толкай". Естественно, черты идеологической политики могут группироваться самым различным образом, т. е. может существовать множество различных стилей политических рассуждений. Каждый из этих путей рассуждения о политике назван "стилистической характеристикой". Таблица 2 иллюстрирует основные темы "политического стиля", обсуждаемые региональными элитами. Можно видеть, какое место занимает каждая стилистическая характеристика для каждого региона. Мне важно было подтвердить наличие признаков региональной идеологии, подчиненных внутренними закономерностями их взаимосвязи друг с другом. Для решения этой задачи выделены путем логического рассмотрения конкретно-эмпирические признаки в качестве предполагаемых критериев регионализма (которые легко можно объединить в терминах близко связанных стилистических характеристик). Как выяснилось, взаимосвязь эта нередко оказывалась многократно-опосредованной, т. е. корреляция между двумя признаками часто определялась каким-либо третьим признаком, который мог оказаться вне поля зрения в случае проведения простого сравнительного анализа. В итоге, если свойства, ярко характеризующие признак 1, являются яркими характеристиками 2-й, 3-й, 4-й стилистической тем и далее, то мы получаем то, что можно назвать "стилистическим синдромом". Это позволяет говорить о наличии (или отсутствии) "идеологического синдрома" у тех или иных локальных правящих групп. Все данные были закодированы, и обработаны на ЭВМ. Выбор пунктов данной таблицы не был продиктован стремлением дать законченный список возможных стилистических тем. Сама структура таблицы представлена так, чтобы отразить главную форму идеологии регионализма. Однако здесь возникают весьма сложные вопросы: каким образом группируются эти характеристики и существует ли понятная система их организации? Если да, то тогда, что является ведущим звеном политического стиля? Ответ на эти вопросы позволит обозначить пути и методы организации политических ценностей, выявит первичные акценты в них. Подтвердит ли наше исследование определение и гипотезу Шилза-Патнэма, изложенные в предыдущем параграфе? По поводу таблицы 2 необходимо сделать еще одно замечание. Как уже было сказано, различные региональные элиты по-разному выстраивают актуальную выборку из множества ценностей, неодинаково сводят эти ценности в иерархию. Таблица позволяет свести все эти перспективы в единую панораму методом когнитивного картирования, которая включает в себя всевозможные зависимости между различными ценностными и событийными характеристиками. Признаки таблицы - это своего рода обобщенные "фреймовые" представления о тех состояниях мира, к которым элиты стремятся, и, наоборот, тех, в которых для них обозначается угроза. Таким образом, мы обозначили зоны интересов данных политических субъектов. Построение таблицы обеспечивает кросс-корреляционный анализ между регионами и признаками. Идеология как совокупность форм мышления и ценностных представлений весьма аналитична. Идеологии имеют сравнительно широкое вербальное пространство. Значительный его массив представлен онтологическим пластом, утопающим в сознательно-логическом основании. Идеология выступает как концептуальное обоснование политического поведения, как продуманная система взглядов. Политические ценности осознаваемы, они выражают политические установки, самостоятельный выбор приоритетов. Поэтому наиболее заметное измерение касается масштаба политической, социально-экономической или какой-нибудь другой теории, из которой респонденты выводят свои рассуждения. Вот рассуждения губернатора Нижегородской области: "Самое главное, что мной движет - это общефилософское понимание дела, которое основано на стратегии индивидуальной свободы для личности. Сегодня в Нижнем Новгороде десятки тысяч людей самостоятельно принимают решения, кто-то разоряется, кто-то выигрывает, но они идут вперед. Идеология доверия, идеология свободы - вот что для меня важно. Вот много пишут о Нижегородской и Ульяновской моделях развития, сравнивают их. Если взять в целом, самое главное отличие между нами в том, что они строят коммунизм, а мы - нет. Возьмём, к примеру, нашу земельную реформу. Это, вообще-то, капитализм. Но это не значит, что мы собираемся разваливать традиционную форму в одночасье. Например, разделить на кусочки землю. В смысле рынка, частной собственности, экономической свободы, отсутствия административного нажима это, конечно, капитализм. А в смысле традиционного уклада жизни, работы, сохранения сельского сообщества - в данном значении это российский самобытный тип капитализма. У нас здесь осуществляется уникальная модель. Я сейчас вам скажу, почему меня интересует тема сравнения Нижнего Новгорода и Ульяновска. Россия находится на переломном этапе своего развития. Драматизм ситуации состоит в том, что никто не может ответить, какой путь для страны наиболее приемлем, наименее кровав и безболезнен. Лучшей иллюстрацией этой неизвестности является пара регионов: Нижний Новгород и Ульяновск, которые движутся в противоположных направлениях. Ответ на вопрос: "Нижний или Ульяновск?" - это ответ на вопрос о пути России. Губернатор Ульяновской области Юрий Горячев это цельная личность и честный человек. Но в системе созданных им ограничений, которая существует наряду со свободным рынком, где государственная собственность сосуществует со сферой частного интереса, такая система предназначена для административного произвола. Это мировоззренческая разница между мной и Горячевым -фундаментальная. Из данных обстоятельств и следует моя поведенческая особенность" (Н-34)8. Данные рассуждения можно определить как наиболее глубокий и завершенный тип идеологической позиции. В приведенном отрывке даже главный вопрос прогресса России ставился в контексте наступательно трактуемой дилеммы о том, куда смещается центр развития общества, и какой исторический субъект его воплощает. В таком доктринальном видении современной российской истории находит проявление особая, авторитарно-дихотомическая система политического мышления. Подобный онтологический подход служит наиболее выраженной идеологической санкцией правоты собственных действий. Дальнейшие примеры только подтверждают тесную взаимосвязь главного звена политического стиля (дедуктивного мышления) с идеологией. Вот логика одного из депутатов Госсовета Татарстана: "В моем представлении в основе татарстанской идеологии лежат тысячелетние философские ценности. Эти ценности можно объединить в несколько аспектов, главные из которых три: общетюркский, исламский и национальный аспекты. Они отражают историческую судьбу нашего народа. Общетюркский аспект показывает татар как часть тюркской цивилизации, уходящей корнями в глубину веков. Исламский аспект отражает многовековой духовный опыт народа как осколка исламской цивилизации. Осколка потому, что в XIX веке у нас произошло реформирование ислама под названием "джадидизм". В итоге он стал отличаться от традиционной мусульманской религии, и его с полным правом можно назвать "евроисламом". И, наконец, сам национальный аспект представляет татар как самобытную общность среди других народов. Объединение всех этих аспектов сопутствует формированию татарстанской государственности в условиях новой федерации, а также формированию татарстанского этноса в нацию, т. е. в этнос, осознавший себя полноправным субъектом исторического процесса. Такое осознание одновременно есть осознание политической цели - завоевание национальной независимости" (Т-29). Примеров можно привести еще множество, но напоследок зафиксирую рассуждения одного из советников Президента Татарстана о "глобальном федерализме как философии взаимной ответственности за мир на земле": "Международное сообщество пребывает в иллюзии, что мир состоит из государств, в то время как он состоит из народов. Лидеры великих держав полагают, что именно они определяют порядок, но их самомнение разбивается о волю народов к свободе и самоопределению... Этот подход выдвигает ценности, стоящие над интересами национальных государств и носящие планетарный характер. Тем самым принцип равноправия народов переходит из плоскости декларации в практическую плоскость" (Т-1)9. Приведенные случаи представляют собой примеры политического анализа, основанные на концептуальном подходе. В сочетании и совпадении этих стилистических параметров нашла свое выражение онтологическая база мышления идеологически ориентированных представителей локальных элит. Подобный подход можно назвать "мировоззренческим", поскольку он заключает в себе оценку проблемы в терминах весьма определенных, во многом исчерпывающих глубину взглядов на реальность. Мировоззренческий стиль имеет сильную тенденцию к всестороннему и полному выражению политических ценностей, которые зачастую охватывают не просто политические действия, но выводятся из более общего набора главных принципов. Он подразумевает глубокое чувство приверженности глобальным и четко обозначенным политическим ценностям, касающимся не только политической, но и других сфер жизни. Если позволить себе более масштабное сравнение, то именно в рамках такого стиля обретали в свое время региональное значение политические теории "панафриканизма" и "негритюда", идеология "исламской революции" и концепция "кавказского союза" и т. д.10 Противоположные мнения типичны для тех респондентов, которые продемонстрировали низкий уровень политических дебатов в стиле рассмотрения сугубо технических деталей: "Я бы не сказал, что наши регионы бедны. Мы не так бедны. Люди неплохо живут. Правда, есть задержки с выплатами зарплаты. Я бываю во многих местах, знаю людей, они живут нормально. Что еще можно сказать по этому поводу? Россия вся бедная. Она была бедной и при коммунистах (Н-14), или "Нам никто не мешает и никто не помогает. Мы вынуждены за бесценок отдавать свою шерсть. Судите сами, один килограмм шерсти стоит всего 500 рублей, в то время как бутылка "кока-колы" - 800 рублей. Мы тоже не можем реализовать свой рис, поскольку Москва закупила где-то в Таиланде рис по более низкой цене..." (К-31). И далее в подобном ключе. Надо отметить, что оценивать подобные суждения нелегко (большинство дискуссий по своему стилю находятся между приведенными выше крайними примерами). Но даже в промежуточных случаях разница отмечается ощутимо. Дискуссии довольно отчетливо можно разделить по признаку "индуктивное-дедуктивное". Это значит, что респонденты рассуждали дедуктивно от некоторых теоретических построений, концентрируя затем свое внимание на подходящих деталях. Как можно видеть на примерах, это логически упорядоченные системы представлений, прослеживающие достаточно длинные цепи причинно-следственных связей между рассматриваемыми явлениями. Дискуссия развертывается по оси "теория - проблема" в сторону проблемы: из теории дедуктивным методом формируются рекомендации и указания, и, наоборот, рассуждения фокусируются на абстракциях или подробностях без их построения вокруг какой-то теоретической основы. При движении в этом направлении рекомендации обычно становятся более неопределенными. Как показали сравнения, это не мировоззренческое, а инструментальное (с упором на текущую практику) политическое поведение, делающее ударение не на фундаментальные, а на периферийные предпочтения11. Между приведенными противоположными моделями можно разместить большое число недоработанных и не до конца отрефлектированных суждений, концепций, программ, не находящихся в логическом единстве друг с другом. Все характеристики по признаку "дедуктивное-индуктивное" были оценены кодированием по 5-балльной шкале: "крайне дедуктивное", "умеренно дедуктивное", "смешанный пример", "умеренно индуктивное", "крайне индуктивное". Остальные стилистические признаки были оценены по 3-балльной шкале. Главный вывод, который можно сделать из данного "стилистического анализа", достаточно очевиден. Политики анализируют политические проблемы различными способами, но их способы анализа меняются наиболее заметно в измерении, который имеет смысл назвать "политическим стилем". Мы можем использовать величину каждого респондента по этому измерению как "Индекс политического стиля" (ИПС). ИПС - измерение, отражающее величину идеологической чувствительности. По мнению Р. Патнэма, он отражает глубину и частоту, с которыми все дискуссии о политике опираются на вполне последовательный и связный набор концепций12. В нашем случае эту взаимосвязь довольно легко было обнаружить, особенно на примере Калмыкии и Татарстана: коды достигают довольно высокой последовательности в их размещении. Политики, которые используют последовательные и всесторонние теоретические рамки, имеют более высокий ИПС, чем те, чьи интервью обнаруживают больше эклектики и меньше "оснащены" концептуально. Рисунок 2 показывает, как данные по ИПС соотносятся с данными переменной "дедуктивное мышление". Достаточно очивидно, что ИПС разделяет представителей элиты в соответствии с их склонностью вести политику с точки зрения последовательной и всесторонней системы убеждений. Это значит, что те, кто расположен высоко по ИПС, также стремятся более часто к мотивации идеологическими аргументами в интерпретации политики. Исходя из сказанного, есть основания утверждать, что идеологические политики это те, кто сосредотачивается на фундаментальных принципах, чем на специфических деталях, кто мыслит больше дедуктивно, нежели индуктивно, кто препочитает выделять роль идей в политике. Таким образом, мы получили действительное эмпирическое подтверждение определения Шилза-Патнэма: "Некоторые политики имеют характеристику "А" - они проводят политику с точки зрения последовательной, всесторонней системы убеждений. Такие политики являются "идеологическими". Теперь рассмотрим гипотезу "2", соединяя главный признак (характеристику "А") с перечнем других признаков идеологического поведения "(В2-Вn)". Удастся ли обнаружить совпадения других стилистических характеристик между собой по регионам? Рис 2. ИПС и дедуктивное мышление по регионам (критерий идеологической чувствительности) 1. Татарстан. 2. Калмыкия. 3. Нижний Новгород. 4. Саратов (пунктирная часть линии отражает точку зрения, основанную на примерах интервью, проведенных здесь в сентябре 1996 г., т. е. после избрания губернатором Д. Аяцкова). Таблица 2 Стилистические характеристики в политических дискуссиях элит по регионам (когнитивная панорама) Содержательный комментарий этих стилистических характеристик будет дан в следующих параграфах этой главы. Пока же ещё раз отметим, что "Индекс политического стиля" (ИПС) выступает как наиболее правдоподобная версия причинного почерка идеологии. 3.3. Региональный синдром: глубина и содержание политического вызова "снизу" Одна из таких характеристик касается того, в какой мере респондент помещает анализ проблемы в исторический контекст, ссылаясь на исторические тенденции и обоснования. Чем выше когнитивные способности политиков и склонность дедуктивно мыслить, тем больше у них склонность к историческим аналогиям. Пожалуй, это является наиболее последовательным стилистическим совпадением. Необходимо отметить, что данная характеристика касается не просто ссылок и упоминаний мимолетных исторических событий, а использует исторический контекст в объяснении проблемы. Например, респондент так рассуждает о роли исторического фактора в современной политике Татарстана: "Исторический фактор в значительной мере влияет на менталитет татар, которые хорошо помнят о своей государственности - Булгарском царстве, Золотой Орде, Казанском ханстве. День взятия Казани войсками Ивана Грозного - 15 октября 1552 г. - воспринимается татарами как наиболее трагическая веха в истории. Вместе с тем, четыре столетия пребывания в России, хотя и сопровождались постоянными восстаниями татар, тем не менее выработали нормы совместного проживания с русским народом. Однако исторические аналогии заставляют задуматься о безопасности республики. Татарстан в 1920 году получил "из рук Москвы" права на автономию, но затем, в 1937 году, их полностью лишился. Наряду со стремлением к авторитарности, для России также характерно равнодушие к законности. Поэтому для сохранения своего статуса Татарстан нуждается в международном признании и контроле международных организаций" (Т-1) . Здесь исторический компонент политической идеологии фигурирует как сущностный. Он активно проявляет себя на пути складывания адекватной целям элиты региональной идеологии. Концептуальной доминантой обращения к истории часто являются политизированные трактовки прошлого. В этом плане история зачастую является оправданием многих претензий. Не случайно о роли истории как науки, находящейся на орбите национальных ценностей в странах, пребывающих в переходной стадии развития, пишут Т. Земба и И. Левяш13. Историческое измерение политической идеологии, являясь самой значительной её характеристикой, выступает здесь в нескольких ипостасях. Во-первых, исторические ссылки и обоснования показывают, насколько часто оказывалась разорванной, насильственно прерываемой национальная традиция, преемственность. Чем чаще традиция оказывалась прерванной, тем напряженнее и структурированнее оказывалось идеальное поле, развертывающееся в повествовании политика. Именно данное обстоятельство объясняет то, что в нашей региональной выборке очагами рефлексивной, напряженной идеологической жизни стали Татарстан и Калмыкия. Повествование о трагической истории калмыков в XX веке, в котором было и расказачивание, и эмиграция, и угроза потери родного языка, приводило собеседников к выводу о том, что "в плане защиты культуры и национальных традиций республики должны иметь больше прав, чем края и области". "Двадцатый век был трагическим для калмыков. Мы, наверное, единственный народ в России, который понес такие потери. Мы не восстановили свою дореволюционную численность, оказался пострадавшим генофонд нации. Это тоже наша боль. Часть калмыцкого народа была казаками - государственными людьми. И калмыки оказались разделенными по обе стороны баррикад в годы гражданской войны. Известный указ 1919 г. Якова Свердлова о расказачивании сильно ударил по нации: калмыков уничтожали целыми станицами. Часть эмигрировала. Следующий удар на нас обрушился в 1943 г., когда калмыков депортировали. Но в отличие от других депортированных народов, которые после выселения были поселены компактно, нас раскидали по всей Сибири. Люди не могли общаться на своем родном языке. Были ликвидированы все наши национальные школы, разрушены все хурулы. Перед нами стоит множество проблем. И этот комплекс проблем дополняется проблемой выживаемости калмыцкого народа, сохранения родного языка" (К-37). Постановка вопроса о фатальной роли малых наций в качестве объекта российской политики в прошлом приводит к тому, что наиболее радикальные идеологи этих наций создают собственное мировоззрение, основанное на глубоком недоверии к истории. "Нас никто не спрашивал при выбope для нас общественного устройства. Нас держали на задворках большой политики" (Т-9); "В то время как русские или американцы не задавали себе вопроса, уцелеют ли их нации, наше существование всегда могло повиснуть на волоске" (К- 22). Из данных формул лучше усвоен негативный момент осмысления своей истории - её несовместимость со статусом великих держав, игнорирующих судьбу и права малых народов. Во многом это - следствие комплекса прежней политической периферийности национальных элит и агрессивная форма сублимации данной неполноценности. В итоге, уникальность и самоценность национальных сообществ актуализируются на основе полного разочарования историческим опытом. Стереотип "народа-жертвы", "культуры- жертвы" закладывает региональный синдром и используется элитами для деятельной мотивации. Новейшие инициативы, например, татарстанской элиты по реализации "Модели Татарстана - новой парадигмы" и калмыцкой власти по реализации доктрины "Корпорация "Калмыкия"" направлены, помимо всего прочего, на то, чтобы переломить традицию ущербности, обрести самостоятельную, значимую даже в мировом масштабе роль. Подобные инициативы, как отмечает И. Левяш, характерны и для элит центральноевропейских государств, стоящих перед современным геополитическим выбором14. Противоречия и вектор данных процессов там и тут соответствуют основным кризисным, т. е. переходным тенденциям современной глобальной и общероссийской динамики, хотя и воплощают их в различных формах и с неравномерной интенсивностью. Во-вторых, это касается общего ресурса исторической поддержки проводимых в регионах преобразований. Сила и характер влияния данного стилистического признака позволяют делать более масштабные выводы, чем это может показаться на первый взгляд. Весьма любопытно, что исторические ссылки и обоснования зачастую выступают как фактор, сдерживающий полное торжество либеральных экономических принципов в сознании даже радикально мыслящих политиков-рыночников в республиках. У таких политиков, рассуждавших в широком аналитическом пространстве с дедуктивных позиций, сила исторической аргументации отторгала, например, такую протолиберальную идею, как частная собственность на землю. В ход шло следующее обоснование: "У нас, в национальных республиках, где не было частной собственности на землю, фермерство не приживется. У калмыков была общинная, родовая собственность на землю. Мы прекратили приватизацию в колхозах и совхозах" (К-39). Данное обстоятельство представляет собой качественную иллюстрацию того факта, что политические представления элиты очень чувствительны к разного рода нюансам. Проводимые элитами историко-культурные реконструкции нацелены на то, чтобы выделить идеологический момент как сторону преемственности, общности между стадиями провозглашаемого локального мировоззрения: "Вот мы приняли Степное Уложение - новый Основной Закон республики. Мы дали ему такое название не потому, что мы здесь в степи живем, а потому, что мы соблюдаем наши традиции, отдаем дань уважения истории, культуре калмыцкого народа. Потому что в 17 веке Калмыкия имела свое законодательство, свою государственность - Калмыцкое ханство. Поэтому мы так назвали свой Основной Закон, не копируя при этом Великое Степное Уложение" (К-22). В-третьих, столь же типичной является ситуация, когда исторические обоснования и аналогии подчёркивают единство не только локальных, но и общероссийских интересов. По мнению, например, Вячеслава Илюмжинова (госсоветника Президента Калмыкии по политическим вопросам), "история монгольских народов изобилует фактами, способными придать новый импульс взаимопониманию и согласию народов, живущих на просторах России". В данной связи калмыцкие лидеры предельно откровенны, когда утверждают, что в акте принятия Степного Уложения и отмены республиканской Конституции подчеркнута претензия Калмыкии сохранить государственное единство Российской Федерации. "Из клятвы богатырей "Джангара", факта добровольного вхождения части ойратов в состав русского государства" в Программе Президента К. Илюмжинова утверждается идея единства Калмыкии с Россией, идея преданности каждого гражданина республик своемy Отечеству: "Мудрый завет Аюки-хана и Петра Великого о тесном союзе двух народов есть незыблемая основа философии наших действий, наших неразрывных отношений с Россией". Тезис о том, что "ни один из малочисленных народов России не внес столь весомую лепту в укрепление могущества Российской империи, как калмыки", подтверждается интересными данными, сведенными в таблицу 315. Таблица 3 Участие калмыков во внешних войнах России в XIII- первой половине XIX веков Здесь мы видим поиск конструктивного смысла истории, призванного (в условиях общероссийского идеологического коллапса) подтвердить претензии и роль народов и регионов России в качестве прямых наследников и носителей российской государственности. Такое осмысление преодолевает стереотип "народа-жертвы", "культуры-жертвы" и порождает новый масштаб деятельной мотивации региональных элит. Оно (осмысление) в данном случае направлено на гораздо большее - определение концептуальных основ государства, ее философских истоков и естественных границ. В подтверждение этому некоторые политики в Элисте и Казани весьма энергично ставят вопрос: с кого, собственно, начинать описание истории России, если ее коренные народы нередко являются более древними, нежели русские? Нужно ли описание истории начинать с Сибири, Тюркского, Хазарского каганата, Булгарского царства, жизни других древних народов, и, следовательно, признать их государствообразующими этносами, а Россию полиэтническим государством? Или же, опустив жизнеописание нерусских народов, начать более традиционно - с политики Московии, ее завоеваний и т. д., т. е. трактовать историю России как чисто русскую? Эта проблема поднимается не случайно. Подобная ее постановка в своей сути эквивалентна вопросу: "Кто несет ответственность за судьбу России?" Наиболее интересным ответом является суждение Рафаэля Хакимова из казанского Кремля: "... свержение "татарского ига" свелось к замене татарского хана православным царем и к перенесению ханской ставки в Москву... С получением новых титулов ("царь казанский", "царь астраханский") Иван IV подтвердил свое право на троны государств-преемников Золотой Орды и, следовательно, самой Золотой Орды. ...Итак, Россия формировалась не на почве Киевской Руси, которая распалась на восемь суверенных государств ещё в XII в. Россия возникла на совершенно новой московской почве, которая была органической частью золотоордынской государственности. С этого времени начинается, собственно, история России, которая с гордостью помещает в свой герб татарские короны. ...Именно поэтому в истории и политике России отношения Казани и Москвы играли особое, в известном смысле символическое значение"16. В-четвертых, весьма важным уклоном проводимых региональными элитами историко-культурных реконструкций является обоснование особого статуса той или иной форы региональной власти в продолжающемся споре о правах республик и областей. Эти реконструкции подчеркивают актуальное значение данной проблемы для правящих элит национальных республик. Вот мнение заместителя председателя Народного Хурала Калмыкии: "Самый больной вопрос для федеральных органов власти в том, что они никак не могут определиться с тем, что такое Российская Федерация. Мы говорим: Россия плюс республики есть федеративное государство. А сама Россия - это края и области. Ведь не все республики вошли добровольно в состав России, если говорить честно. Кавказские республики были присоединены в результате длительной войны. Бурятия, Тува, Якутия стали жертвами экономической и политической экспансии русских, когда те хлынули за Урал. Исторически Россия присоединяла все, что плохо лежало рядом. Вот в чем была опасность царской России, потому что она охватывала все, что ей было по зубам. Из этого и надо исходить -Россию составляют края и области, а Российскую Федерацию составляют республики, входящие в состав Матушки-России. Поэтому республика, какая бы она ни была, всегда выше по своему политическому статусу и положению, чем края и области. И равны они по отношению к федеральной власти, а не между собой"17 (К-6). В этой связи примечательна также позиция депутата Госсовета Татарстана, председателя Всемирного Конгресса татар: "Давайте рассмотрим разницу между правами Татарстана, и, скажем, Свердловской области. Даже будучи формально равноправными, у них различные источники этих прав. Права Татарстана - это собственный суверенитет, источник прав - народ. А права Свердловской области это спущенные права из центра, чтобы и Москве было хорошо, и области. Разницу почему я так сильно детализирую? Ведь как получается с правами областей: кто дал, тот и отнял. Были сегодня права у области, завтра - их нет, Ельцин отнял. С республиками так не поступишь, это не просто административные единицы, это ячейки культуры и традиций. За республикой стоит народ, он - источник статуса. Если нашему народу дать возможность свободно работать, то мы будем процветать. Возьмём историю - Булгарское царство, Казанское ханство - они процветали" (Т-17). Две последние цитаты показывают, что их авторы предстают как непримиримые парадигмальные оппоненты проекту "губернизации" России. Именно в отношении федеративного устройства и прав ее субъектов проходит главный водораздел между подходами республиканских и областных элит власти. Калмыцкие и татарстанские политики обосновывают свой статус тем, что считают республики "отечествами" своих этнических групп. Аргументация от имени этнокультурных ценностей стала тем координационным механизмом, который объединяет различные этнические республики, отграничив их от русских регионов18. Вышеобозначенные исторические обоснования элит титульных наций в немалой степени определяются их тревогой проектом "губернизации" России. Заявления известных либерал-державников о том, что национальные республики не что иное, как "дутые", искусственно созданные образования" (А. Солженицын), что "бытие народов казалось чистой этнографией", а теперь они "предъявляют свои иски" (С. Аверинцев)19, - воспринимаются как стремление к дезэтнизации, к "отмене" национальностей и роспуску национальных образований в России, выстраиванию федеральной государственности по чисто территориальному, губернскому признаку. Ответом стала защитная идеология национальных элит и ускорение этнизации политических институтов и процессов на местах. Это выразилось в строительстве новой образовательной системы, рассчитанной на внедрение национальных идей среди молодежи титульной национальности, прежде всего в Татарстане, и подготовка своих специалистов для прогнозирующих отраслей экономики и гуманитарной сферы в западных университетах, стремление крепче воссоединиться с диаспорой. В Калмыкии уже пять лет существует общество "Хальмг Тангч", исполком которого содействует установлению связей со всеми основными группами калмыцкой диаспоры в мире. Для этой цели в республике готовится также создание Всемирной ассоциации ойрат- монгольского (калмыцкого) народа20. В Татарстане, например, появился акцент на значимость "высокой культуры" для татар не только Татарстана, а и всей диаспоры. Обсуждаются идеи этнокультурного нациестроительства на случай губернизации21, формируются идеологемы "нации вне государства", "глобальный федерализм". Наш анализ показывает, что элиты Нижегородской и Саратовской областей не так настойчивы в поиске исторической основы и идеологических ресурсов в дискуссиях о предоставлении краям и областям прав, сопоставимых с правами республик. Если республиканские власти находят последовательные исторические и сравнительные аргументы в пользу того, что республики должны иметь больше прав, чем края и области, то элиты областей ограничивались незамысловатыми, но твердыми возражениями типа: "А с какой стати?" (Н-42), или: "Мы платим налоги в федеральный бюджет, а многие республики находятся на дотациях. Это несправедливо" (С-18). Более устойчивой идеологической конструкцией в их изложении является идея "единой неделимой России". Характерный факт. Поиски командой нового саратовского губернатора Д. Аяцкова своей региональной идеологии привели к тому, что в качестве символа исторической доблести региона стал усиленно пропагандироваться бывший царский премьер-министр П.А. Столыпин. Одкако любопытно не это, поскольку Столыпин действительно был саратовским губернатором. Интересно то, что навязчивым заклинанием у местной номенклатуры стали его слова, произнесенные в Государственной Думе: "Нам нужна Великая Россия". Как пишут местные аналитики, официально санкционированное рвение по канонизации Столыпина немного утихло лишь тогда, когда журналисты напомнили в печати и о других деяниях бывшего премьера: о "столыпинских галстуках" и "столыпинских вагонах"22. В приведенном сравнении республик, с одной стороны, и областей, с другой, четко видно, что порождаемая республиканскими верхами концептуально осмысленная сфера абсолютных идеологических значимостей направлена на обретение согласия жителей своего региона через подчеркивание своей культурно-исторической особенности. Республиканские элиты воспринимают свою историю в ее целостности и континуальности, не избегая, правда, всяких произвольных толкований. Усилия же региональных элит не столь последовательны в этом направлении. Восприятие республик как "отечеств" своих этнических групп лишний раз доказывает, что национальные элиты выражают региональную идеологию прежде всего как культурную систему. Она не имеет ничего общего с идеологиями типа либерализма или социализма, с ориентациями "право-лево-центр". Исторически осознаваемая традиция более восприимчива к догматам самооценки и созданию аутентичных своей культуре теорий. Там, где традиция воспринималась не так остро, либо она воспринималась прежде всего как общероссийская ("единая и неделимая Россия"), а не как локальная национально-культурная основа, принципы регионализма проявлялись не так сильно. По крайней мере, не в таком доктринальном стиле, что видно на примере Нижнего Новгорода и Саратова. Принципы саратовской и нижегородской элит не обладают стилистическим изяществом, характеризующим конструкции цельного образа мира. На таком фоне политическое мировоззрение татарстанской и калмыцкой элит, напротив, характеризуется максимизацией согласованности. В ней сходятся наиболее удачные объяснительные модели в непротиворечивую общую картину региональной рефлексии. Отсюда проистекают ритуальные основы солидарности, смысло-и символосозидания. Элиты данных республик приняли в качестве одной из идеологических опор своей легитимации роль преемников всех достижений в своем историческом прошлом. Они пытаются изменить ситуацию идеологическим наступлением, способным соединить в массовом сознании давнее и недавнее прошлое с сегодняшними ожиданиями собственного населения. Отсюда - актуализация историко-культурных ценностей, рождение аутентичных символов локализма. Думается, что рассуждения бывшего председателя Госсовета Татарстана (в то время вице-президента республики) В. Лихачева перед европейской делегацией эффектно ставят точку в этом сюжете: "Что давало силы делегации Татарстана в этих (с Россией - А. М.) переговорах? Наша уверенность опиралась на исторические факты. В этом регионе исторически существовало Булгарское государство и Казанское ханство, и я думаю, что где-то в содержании менталитета татарского народа, представителей других наций, которые здесь проживают, идеи государственности имеют очень сильные исторические корни"23. Живая, массовая идеология может взойти только на почве актуальных, проблематизированных ценностей. Как точно подметил Иосиф Дискин, искомая идеология может быть только учуяна в наэлектризованной социальной атмосфере, "как бы собрав в новую картинку осколки расколотых прежних священных витражей"24. Эту идеологическую "сборку" вместе с набором расцвечивающих ее лозунгов и специфической риторикой может осуществить лишь элита общества со своим онтологическим вдохновением, попадающим в такт какого-то неровного дыхания народа. Актуализация этнокультурных ценностей и их универсализация: "Мы еще не осознали своеобразия Татарстана как ценности, которая дает преимущества в общемировом соревновании. Наши преимущества не в нефти, а в людях как носителях своеобразной культуры, этнических традиций и норм морали"25; "В мире таких, как мы, нет, и это прекрасно.." (К-12), - порождает высокую конъюнктуру идеологий. Глобально понимаемый исторический процесс своего региона и своего народа порождает политическую решимость. Отсюда проистекают соответствующие масштабы идеологической чувствительности и масштабы заявляемой элитами ответственности. Сказанное свидетельствует, что важность исторического измерения политической идеологии для властвующих групп колоссальна. Далее оказалось довольно просто обнаружить эмпирическую корреляцию между приверженностью к историческим рассуждениям и выраженностью региональной самооценки. Частота проявлений черт исторического контекста во многом совпадает с уровнем выраженности регионального самосознания. Обе эти стилистические характертстики присущи тем региональным политикам, которые обладают более высоким "Индексом политического стиля" (ИПС). Наиболее драматичным примером развития "регионального комплекса" служит высказывание одного из членов правительства Калмыкии: "Нашим политическим плюсом является то, что мы сохранили у себя стабильную ситуацию. И мы хотим, используя данный плюс, сделать из нашей республики маленькую Швейцарию, зону привлечения иностранного капитала. Чтобы этот капитал через Калмыкию входил в российскую экономику, в российский бизнес. Но нам этого не дают делать. Еще Гайдар говорил: "Делай, как я". Мы первыми сформулировали Торговый Кодекс. Мы единственное место в России, где торговые сделки, отношения продавца и покупателя защищены законом" (K-l6). Высказывания лидеров других регионов столь же типичны: "Татарстан своей политикой привел Россию к федерализму, мы первыми пришли к осознанию того, что демократия и федерализм являются синонимами" (Т-16); "В своих реформах органов власти Россия на полгода отстает от Калмыкии..." (К-9); "Наши реформы внимательно изучаются не только в России, но и в странах СНГ. Многие стараются нам подражать, вот совсем недавно у нас работала делегация из Донецкой области Украины..." (H-14); "Мы, наверное, единственная область в России, в которой вот уже несколько лет подряд идет политическая борьба властей в открытую" (С-4); "Того, что происходит в Саратове, нет ни в Воронеже, ни в Волгограде, нигде: ситуацией не владеет никто - нет власти" (С-29) . Легко также заметить, что проявление регионального комплекса у той же части рассматриваемых элит сопровождается претензиями и упреками в чей-то адрес, главным образом - в адрес федерального центра. При ближайшем рассмотрении эти упреки приобретают характер морализирующей дискуссии по отношению к центральным властям. Выделение данной стилистической характеристики позволяет увидеть то, в какой степени респондент "морализует" вопрос, возлагая вину за происходящее на кого-нибудь. Корреляция между этими переменными политической идеологии проявляется у элит также очень тесно. Данная характеристика складывается из утверждений следующего рода: "Необходимо отрегулировать наши отношения с центром. Единственным фактором, сдерживающим развитие региона, является давление из Москвы. Если бы Москва ослабила свое давление хотя бы по одной позиции - налоговой политике, - мы бы решили свои проблемы. Нужно доказать центру наши потенциальные возможности и нашу ценность для всей России. Более того, мы своей практикой могли бы составить модель, которой следовали бы другие регионы Федерации" (К-9). В таком же ключе рассуждает политик из Казани: "Нам мешает центр. В чём именно? Мешает политическая нестабильность в стране. Из-за этого мы много теряем. Это отпугивает многих зарубежных инвесторов. А Москва тем временем держит в своих руках до 85% кредитных ресурсов и не дает возможности эффективно развиваться провинции. И хотя сегодня нет тоталитаризма, сохраняется финансовая империя Москвы. Разного рода шараханья также мешают нам. Только мы разрабатываем свой вариант экономического развития, как появляется какой-то там Гайдар и предлагает "шоковую терапию" (Т-44). Нижегородские и саратовские политики, как правило, более лаконичны: "Центральным политикам и чиновникам не нужна Россия" (Н-1З); "Федеральные власти превратили страну в зоопарк" (С-26). Региональный комплекс и морализирующая дискуссия другим своим основанием имеют непродуманные и непрофессиональные действия федеральных властей в отношении провинции. Достаточно привести один эпизод, который свидетельствует о том, насколько легковесный анализ и пристрастные оценки из Москвы могут оттолкнуть региональные элиты от центра. А попытки загнать их в угол вызовут только повышенную ответную агрессивность. Так, в докладной записке, подготовленной сотрудниками аналитического Центра Администрации Президента РФ под руководством Петра Филиппова, смысл политики, рекомендуемой непосредственно в отношении Калмыкии, сводился к созданию механизма, позволяющего оперативно корректировать помощь республике в зависимости от конъюнктурных обстоятельств, учитывая полную зависимость республики от федеральных субсидий. Это не единичный пример. В конце апреля и в мае 1993 г. руководство исполнительной власти в России высказывало убеждение, что дотаций и субсидий достойны только те регионы, в которых приватизация идет по государственному плану26. Или, например, эпизод, прокомментированный одним из советников Президента Татарстана: "Мы хорошо помним то, как Москва хотела задушить наш суверенитет в зародыше. Перед референдумом о статусе республики весной 1992 г. нам вообще не давали покоя. Ельцин выступал, а Хасбулатов прямо заявил, что они Казань возьмут штурмом во второй раз после Ивана Грозного, а Шаймиева привезут в Москву в клетке. Это были не пустые слова. Ведь Хасбулатов стоял в Волжске с войсками, где проводились маневры. Мы знаем фамилии тех, кто в Совете Безопасности голосовал за введение войск. А сегодня разного рода шовинистические заявления в прессе Смирнягина, Жириновского, Солженицына, война в Чечне - всё это факторы косвенного давления на нас" (Т-15). Аналогичную настороженность хорошо выразил один из калмыцких политиков. На вопрос: "Подвергаются ли ваши власти давлению извне?" был дан следующий ответ: "Извне на Калмыкию идет мощное давление двоякого характера. Одна сила-теневой кабинет или мозговой центр при Президенте России, который в нужный момент включает рычаги информационного давления на нас через СМИ. Вторая сила-это механизм давления через органы управления. Так что не всё гладко в наших отношениях с Москвой" (К-21). В пределах такого политического противостояния наблюдаются наиболее пассионарные проявления регионализма и "морализаторства". Накладывание черт регионального комплекса и морализирующей дискуссии обусловливает особое напряжение тональности выводов респондентов, их жесткость. Все это позволяет утверждать, что "морализирующие дискуссии" могли получить столь многословную и яркую форму только в пределах распространения регионального комплекса. Такое сочетание дает наиболее крайние параметры регионального синдрома, осуществляемого по схеме: "мы - они", "кто-кого". Подобные ситуации сопровождаются интенсивной региональной саморефлексией, в своих крайних формах содержащей элементы политической одержимости (от предложений "превратить Калмыкию в полигон рыночных преобразований как пример для всей России" до утверждений о том, что "верхние эшелоны федеральной власти не заинтересованы в процветании Татарстана"). Эта саморефлексия наиболее явно выражается через такие стилистические хорактеристики как "конкуренция", "локальная выгода" (корреляция между нами по регионам дана в таблице 2). Данные характеристики, выступающие, как правило, в своем совокупном проявлении, свидетельствуют о том, что региональные власти с интересом наблюдают друг за другом, пытаются доказать, что их путь развития наиболее предпочтителен. Чаще всего эти оценки выражают эмоциональные переживания в виде гордости, зависти, локального патриотизма, самоанализа. Иногда последние заявляют о себе как о наступательно-эгоистическом прокламировании собственной значимости. В предыдущем параграфе уже приводилось отношение Б. Немцова к "ульяновской модели" перехода к рынку с его критическими высказываниями в адрес местного губернатора Ю. Горячева. Любопытна его оценка того, что происходит в Калмыкии: "Кирсан Илюмжинов с его ханством и корпорацией "Калмыкия" строит региональный коммунизм. Это такая экзотика, которая интересна для журналиста. Я ему говорил: "Кирсан, не надо быть отцом нации, пусть люди сами выбирают и отвечают за себя. Но ему ведь не докажешь" (Н-1). С другой стороны, популярность самого Нижнего Новгорода стала сильнейшим раздражителем для идеологов Татарстана, который имеет собственные претензии на лидерство в федерации. Так, Рафаэль Хакимов с экспрессией пишет по этому поводу: "В Австрии политические деятели у меня с извинением спрашивали: "Скажите, пожалуйста, где географически располагается Татарстан? А канцлер Франц Враницкий поинтересовался: "Далеко ли находится Татарстан от Нижнего Новгорода?". И это итог так называемой внешней политики! Итог работы республиканских информационных служб! Итог многочисленных поездок татарстанских руководителей за границу, в том числе и в Австрию"27. Понятие "мы", "наше", будь то критерий региональной или групповой идентификации элиты, выступает здесь в качестве главного. В ходе осмысления и переживания собственного опыта правящие группы формируют собственный образ. В нем содержится отношение к себе и отношение к другим, основанное на сопоставлении "себя" с "другими" и на восприятии "себя" "другими". Необходимо отметить и такой важный признак политического стиля, как утопии. Использование утопий элитами как стандартов для оценки политики делает их важными составляющими идеологического дискурса. Обычно утопия ассоциируется с тем, что неосуществимо. Однако утопией можно назвать не только то, что неосуществимо, а нечто другое, отличное от того, что существует. У людей всегда есть потребность в новом пути, переменах, идеале. Идеал можно определить как образ, в согласии с которым человек хочет формировать будущее, стало быть, в согласии с которым он должен действовать сегодня. Утопия выполняет, таким образом, целеполагающую функцию, как бы указывая направление и цель движения. Как пишет Э. Баталов, это "своего рода камертон, по которому мы сознательно или неосознано настраиваем себя, задаем себе определенные психологические или нравственные установки"28. Определяя цели, разделяемые большей частью населения, социальная утопия выполняет интегрирующую функцию, сплачивая различные, в т.ч. конфликтующие друг с другом группы вокруг общих интересов, задает их деятельности единый смысл. Политическая идеология в ее конструктивной и познавательной функциях связана с социальной и политической утопией настолько, что можно говорить об определенной утопической функции идеологии. Французский социолог Э. Морен связывает утопии с политическим возрождением, которое осуществляется в момент глубокого исторического разочарования через интеллектуальное усилие29. Не случайно массовый социальный утопизм активизируется в периоды кризисов и крушения прежних социальных барьеров. Немалые трудности, с которыми столкнулись региональные власти в новейшей России, позволили им сосредоточиться на разработке содержательной стороны идеала. Анализ показал, что он может формироваться разными путями. Например, как в Татарстане, конструироваться в виде идеи создания финансово-промышленных групп, каждую из которых обслуживал бы отдельный банк. Или как в Саратове, проявляться в виде рассуждений о создании "Перпетуум-мобиле" -схемы по управлению областью и ее специальными программами. Саратовский пример, несмотря на его единичный характер, является одним из самых экзотических проявлений политической утопии. Наиболее массовые и яркие примеры такого рода мышления продемонстрировали калмыцкие политики (см. соотношение по регионам в таблице 2). Чаще всего эти примеры получали публичное политическое звучание как определенные сверхзадачи. Так, Президент Калмыкии К. Илюмжинов заявил, что расцвет республики "должен наступить в начале XXI века", и перечислил шаги, необходимые для достижения этой цели. К уже известным планам строительства международного аэропорта и создания сотовой телекоммуникационной системы он добавил следующие: строительство Дворца шахмат, на которое турецкая фирма выделила 10 млн. долларов, и возведение отеля высокого европейского класса. Очень интересным в ряду данных идей можно назвать проект превращения Калмыкии в один из центров туризма и игрового бизнеса: "Через республику пройдет платная автодорога (подогреваемая, на восемь полос), соединяющая по кратчайшему пути Россию с Кавказом. И в центре республики, прямо в степи, вдоль дороги будет построен новый город - что-то вроде калмыцкого Лас-Вегаса"30. Не только президент республики, но и многие члены его команды увлечены утопическими проектами. Так, один из министров калмыцкого правительства весьма экстравагантно предложил механизм решения проблемы преступности, по которому исправительные учреждения и финансовая корпорация на равных реализовывали бы экологический проект. К ним также относятся заявления о том, что "для обеспечения 70% срочных инвестиций республике нужно использовать всего лишь третью часть денежных ресурсов, остающихся у населения свободными" (К-12). Ссылки на прошлые утопии составляют обращение к мифологическому образу благодатной земли Бумба, воспетой в калмыцком народном эпосе "Джангар". Приведенные примеры хорошо обеспечивают высокий рейтинг по шкале "утопии". Причем "бегство в будущее", характерное для калмыцкой элиты власти, не есть выражение какой-то политической патологии её представителей. Это своего рода реакция на положение Калмыкии как наиболее отсталого и наименее престижного сообщества, которое оказалось в худших стартовых условиях на пути перехода к рынку. Данная ситуация способствоала формированию в республике идеологии, ориентированной на достижение черезвычайных целей ("второй Кувейт", "вторая Швейцария") с использованием чрезвычайных идей ("корпорация "Калмыкия", "экономико-правовой оазис"), обращенных в будущее. Наш анализ показывает, что стилистические характеристики политической идеологии могут образовывать устойчивые соотношения. Данные таблицы 2 демонстрируют взаимосвязь стилистических признаков, чьи черты эмпирически соотносятся. Это позволяет говорить о наличии или отсутствии идеологического синдрома в тех или иных регионах. Примеры Татарстана и Калмыкии указывают на высокую значимость идеологии регионализма. Все характеристики политического стиля, выражающие регионализм ("использование исторического контекста", "региональная самооценка", "морализирующая дискуссия", "конкуренция как критерий", "локальная выгода как критерий") имеют здесь практически равные и высокие нагрузки. Так, для Татарстана они варьируются от 1.8 до 2.0, для Калмыки - от 1.7 до 2.0. Изучение такой взаимосвязи на примере Нижегородской элиты дает более различающуюся картину - от 1.0 до 1.5, а наиболее "размытое" соотношение у саратовских властей - от 1.0 до 1.9. Наглядно это можно показать по регионам в виде взаимосвязи сцепленных концентрических кругов , как на рисунке 3. Рис. 3. Связки стилистических характеристик по регионам Таблица 2 и рисунок 3 свидетельствуют о наличии у республиканских элит устойчивого идеологического синдрома как результата накладывания различных стилистических характеристик, подчиненных внутренним закономерностям взаимосвязи друг с другом. Говоря проще, если показатели, выражающие характеристику 1, ведут к тому, чтобы быть устойчивыми показателями характеристик 2, 3 и 4, то это служит существенным признаком наличия идеологического синдрома в поведении элиты. Как результат, взаимосвязь между ними оказывается многократно опосредованной (рис. 3). Региональный синдром представляет собой процесс, в котором выкристаллизовываются теории и концепции, основанные на ценностях локализма. Этот процесс (на примере Татарстана и Калмыкии) представляет собой картину дедуктивного развертывания, включающего прослеживание все более отдаленных следствий, расширение охвата рассматриваемых явлений и соединение той или иной концепции с другими концептуальными схемами. Процесс развертывания концепций в данных двух случаях демонстрирует сохранение логической совместимости их составных частей, совпадающих и согласовывающихся с другими концепциями. Это обеспечивает устойчивость регионального синдрома в двух республиках. Примеры же Нижегородской и Саратовской областей говорят об отсутствии такого синдрома. Из сравнения индексов и нагрузок идеологического стиля вытекает следующее заключение. Средние индексы для областей значительно ниже, чем у республик. Из этих индексов следуют различные идеологические модели региональных элит. Вопреки ожиданиям, довольно трудно просматриваются идеологические основы политики у нижегородской власти. Как было показано в предыдущем параграфе, Борис Немцов сам размышляет очень последовательно и дедуктивно. Но из общего индекса по Нижнему Новгороду можно сказать, что правящая элита региона вообще размышляет по-иному. Принципы и основы нижегородской политики активно декларируются лидером губернатором, но властвующая группа комментирует их весьма прохладно. Идеологические позиции подавляющей части местных политиков и чиновников характеризуются анонимностью, эклектизмом и в целом маловыразительны. Очевидно, именно поэтому продуктивный в агитационном плане образ "рыночного флагмана" оказался плоским, лишенным глубоких эмоциональных "вторых- третьих планов", а поэтому не оказывающим заметного влияния на местное общественное мнение. Это было отмечено и в сенсационном выводе И. Клямкина. Вывод гласит, что общий ресурс поддержки нижегородцами здешней приватизации торговли и сферы услуг довольно низок, а оценка - ниже среднероссийской31. Совсем другой пример организации политических ценностей представлен в лице саратовской элиты власти. Групповая консолидация здешних политиков, их разобщенность и фрагментация власти в целом в области (средний индекс группового эгоизма для Саратова имеет самый высокий показатель) обусловили как отсутствие региональной идеологии, так и собственного политического лица у элиты (по крайней мере до середины 1996 г.). Пока можно лишь гадать о том, что предложенная новым губернатором Д. Аяцковым идеология "Саратов-столица Поволжья" на практике является не более чем инструментом мобилизации в период губернаторских выборов. Сказанное по поводу Нижнего Новгорода и Саратова совершенно совместимо с тем, что было написано ранее о формировании политической элиты в данных территориях32. Наше исследование стало в этом плане эмпирическим подтверждением наблюдений местных ученых33. Из всего приведенного мной сравнительного анализа вытекает весьма важный вывод. Чем устойчивее региональный синдром, тем напряженнее содержание регионального политического вызова. Калмыцкие и татарстанские политики гораздо более идеологичны, чем нижегородские. В чем тут проблема? Проблема заключается в наличии у татарстанской и калмыцкой элит структурированной, четко артикулированной и закрытой системы видения локальных интересов с учетом традиционных особенностей власти и своей истории. То есть в более выраженных у республиканских и менее выраженных у областных лидеров идеологических механизмах, обеспечивающих процессы самоидентификации региональных сообществ. Например, для татарстанской и калмыцкой правящих элит такие идеологические конструкции, как "модель Татарстана - новая парадигма", "Евроислам", "Глобальный федерализм", "Татарстанцы - нация", "Корпорация "Калмыкия"", "экономико-правовой оазис" и т. п. стали собственными "великими текстами". Их провозглашение одновременно есть демонстративное противопоставление безликой политике федерального центра. Мотивационные и нормообразующие потенции данных идеологем призваны преодолеть состояние идеологической разобщенности внутри своих сообществ. В силу последовательной и ярко выраженной регионально-культурной приверженности указанные доктрины несут мобилизующую функцию. Они предлагают своим сообществам более воодушевляющую перспективу создания собственных неповторимых моделей развития. Эти модели к тому же оснащены санкцией наследников предыдущих цивилизаций (монголо-ойратская культура, культура народов Прикамья, Булгарское царство, Калмыцкое ханство и т. д.). Любопытно на таком фоне рассмотреть идеологию политических элит русских регионов - Нижегородской и Саратовской областей. Большая часть областных политиков в Нижнем Новгороде и Саратове назвала идею "возрождения России как великой державы" единственной идеей, которая могла бы объединить сейчас российское общество. Эти же люди высказывают точку зрения, что "экономика России должна быть единым организмом" и все разговоры о самостоятельности регионов подрывают единое экономическое пространство России. В то же время данная установка неплохо сочетается у них с приверженностью к абстрактным принципам "демократии", "правового государства, "рыночного благополучия" и т.д. Однако эти принципы получают совсем иное (чуть ли не противоположное) значение при попытке переложить на современную российскую действительность. Так, большинство из региональных политиков, включая республиканских, отметили, что господство либерально-демократических принципов в их гайдаровско-саксовском варианте несовместимо с реализацией идеи "возрождения России как великой державы". Господство такого либерализма, по мнению этого большинства, ведет страну к государственному распаду, фрагментации и колонизации всего российского пространства. Все это говорит о внутренней запутанности и противоречивости политического мировоззрения подавляющего большинства представителей областных элит власти"34. В целом их оценки социально-политической ситуации характеризуются неопределенностью, незавершенностью и пессимистическими ожиданиями35. Элиты русских областей призывают возрождать Россию. Но термин "возрождение" носит весьма неясный характер. Призыв к возрождению России, ее "единству и неделимости" преимущественно отражает эмоциональное недовольство текущей российской политикой. Это недовольство порождает идеологемы общероссийского предназначения. Например, лозунги типа "Нижний Новгород - столица реформ", "Нижний Новгород - "карман" России", "русский Детройт", "Саратов - столица Поволжья" отражают общероссийский размах и претензии. Рассмотренные мною векторы и модусы региональной самоидентификации обозначают устойчивый водораздел между политической идеологией правящих элит Калмыкии и Татарстана, с одной стороны, и русских областей с другой. В первом случае система политических установок закрыта, ригидна и глубоко "оснащена" концептуально. Во втором случае отчетливо видно открытое региональное самосознание, государственническое в своей основе. В этом дополнительно убеждают суждения лидеров из других русских peгионов. Например, выдвигая лозунг "Кубань - опора России", один из бывших глав администрации Краснодарского края Е. Харитонов провозгласил приоритет идеологии здравого смысла над "какой-то разработанной идеологией"36. Даже в разгар политического противостояния центру в 1992-1993 гг. лидер самой сплоченной региональной ассоциации "Сибирское Соглашение" В. Муха заявил, что их ассоциация возникла не как итог реализации какой-то теории или четкой концепции, а как инструментальная реакция на тяготы строительства рыночной экономики. Провозглашая стратегию "открытого регионализма", он подчеркивал роль сибирских губернаторов как лояльных центру государственников и державников37. Стержневым элементом политического сознания элит русских регионов является образ России, в котором помещен главный смысловой элемент - Держава. Отношение к ней здесь эмоционально выделено и воспринимается как особое. Однако не в смысле права собственности на государство и его институты, что характерно для республиканских элит власти, а в смысле личностной причастности к судьбе России и ответственности за нее. Наш анализ не оставляет сомнений в том, что правящие элиты регионов по-разному противостоят процессу хаотизации посткоммунистической России. Элиты областей, как правило, выступают с позиции абстрактных общегосударственных, общероссийских приоритетов. Их ценности мало соответствуют тем идеям и нормам, в рамках которых татарстанские и калмыцкие лидеры осуществляют политику своих "естественных путей" и своих "региональных интересов". Однако здесь необходимо сделать важное замечание. Полученный результат не является попыткой тотального противопоставления национальных республик русским областям. При иной региональной выборке (иной аналитической конфигурации) мы могли бы иметь совсем другой результат. В нашем случае Татарстан и Калмыкия - это республики, которые в идеологическом плане являются одними из наиболее показательных. Наряду с ними существуют республики, чья депрессивность и заброшенность во многом являются следствием рутинного и примитивно-рваческого правления местных властвующих групп. Яркий тому пример - Республика Дагестан, для руководства которой характерны предельная невыразительность, отсутствие лидерских качеств и инновационного мышления. Не вдаваясь в дальнейшие комментарии, отметим, что в России существует широкий спектр региональных концепций развития. Вариации в пределах этого спектра не обязательно ведут к противопоставлению республик краям и областям. Таким образом, стилистический анализ стал в наших руках скальпелем, с помощью которого удалось анатомировать процесс развертывания региональных идеологий. Мы смогли в определенной степени расшифровать "чёрный ящик" - автономный процесс символическо-смыслового формулирования. И в итоге выяснить на практике дистанцию и природу отношений между социопсихологическими стрессами, которые возбуждают идеологические установки и развернутыми символическиим структурами, через которые этим установкам дается публичное существование. Мы получили понятную форму организации идеологии регионализма. А также то, какие идеологические конструкции (символы и смыслы) создаются локальными элитами в результате их экзистенционального поиска и политического самоутверждения. Здесь возникает вопрос: каков характер целеполагания и региональных интересов, выражаемый данными идеологиями? 3.4 Пассионарные и рутинные параметры идеологии регионализма Региональный синдром образует поле сильной локальной идеи, откуда произрастают символические структуры регионализма (табл. 4). Последние легко распознаются как внутри регионов, так и вне их. Эти идеологемы составляют символическо-смысловой континуум регионализма, его "внутреннее" и "внешнее" измерение. Данные идеологемы можно рассматривать как своего рода локальные "великие тексты", обозначающие "естественные пути" и "региональные интересы" на пути публичного политического самоутверждения региональных элит. Однако здесь необходимо сделать весьма важное замечание, которое определяет действительный вес каждой идеологемы в политической жизни региона. В реальной ситуации ни одна из них в отдельности не может выступать в качестве всеобъемлющей характеристики регионального развития. Будучи вариантом истолкования региональной идентичности, каждая из них является ракурсом интерпретации38 локальной модели развития. Так, "Глобальный федерализм", "Евроислам" служат ракурсами интерпретации "Модели Татарстана"; "Экономико-правовой оазис" - в качестве ракурса интерпретации "Корпорация "Калмыкия"" и т. д. Все ракурсы интерпретации должны быть учтены, но ни один из них не является единственно возможным. Очевидна заведомая относительность правоты каждого. Ни один из них не может быть охарактеризован как путь того или иного региона. Вопрос о "пути" будет решаться на пересечении этих ракурсов. Последние вскрывают региональную специфику в переходном обществе, претензии и интересы правящих групп, а также культурные ресурсы, привлекаемые каждой из них. Лишь совокупное их действие образует региональную идеологическую и политическую целостность. Таблица 4 Характер и направления основных идеологических доктрин в политических дискуссиях элит по регионам В периоды идеологических и цивилизационных поисков неизбежно проявляется статус элиты как носителя идеоцивилизационных потенциалов. Возводимые ею идеологические конструкции служат "программами", которые обеспечивают шаблонами весь ход политической жизни. Здесь в полной мере подтверждается наша мысль о том, что идеология есть шаблонизированная реакция на шаблонизированное отчаяние кризисного сознания, что в периоды социопсихологических стрессов процветает поиск систематизированных идеологических формулировок. Их цель - сделать возможной автономную политику путем обеспечения авторитетными понятиями (придают ей смысл), убедительными образами, посредством которых она может быть вразумительно постигнута. При всей разности культурного содержания изложенных идеологем по регионам, их объединяет устойчивое антимосковское начало (с обязательным упором на антигайдаризм как либеральную антигосударственную практику). Антимосковское начало составляет смысл и направленность идеологической консолидации и публичных претензий локальных элит как республика, так и областей. В отличие от российских либерал-реформаторов, ориентированных на очередное "великое учение" (теорию "Чикагской школы"), татарстанские и калмыцкие реформаторы мобилизовали собственные культурные ресурсы и поставили их себе на службу. Они сумели это сделать за счет обращения к своему наследию (историческому, этническому, религиозному). В свете данных усилий элиты считают весьма рискованными попытки слепого подражания и копирования западных моделей, грозящих утерей собственных основ и собственной инициативы. Отсюда - резкая критика как готовых чужих моделей, так и российских политиков, копирующих эти модели39. Результатом регионального синдрома является то, что сама "региональная идея", "региональная модель" определяется и обеспечивается в соответствии с неким перечнем вызовов своей региональной идее. От региональных политиков можно часто слышать, будто для пришедших к власти демократов монетаристская реформа важнее национально-государственного суверенитета. Кремлевских правителей большинство из них оценивает как силу, готовую согласиться с ущербной для России ролью объекта чужой политики. На их взгляд, рыночные реформы, проводимые с 1992 г. сменяющими друг друга российскими правительствами и некоторыми областями (со ссылкой на Нижегородскую область), лишь крайне надменная и вульгарная форма вестернизации. Она игнорирует и государственные интересы страны, и местные особенности регионов, в том числе культурно-исторические. Именно на этом фоне политические лидеры (в первую очередь, республик), усилили поиск не дискредитированных в массовом сознании политических терминов, отражающих национально-региональную идентичность. Все это говорит о том, что "новая" Россия для некоторых ее регионов выступает как дефектный политический субъект. Субъект, у которого нет реально проводимого устойчивого стратегического курса, нет единой государственной линии национальных интересов. Такой взгляд региональных элит ведет к активизации действий в направлении к собственному политическому самоутверждению, а также к расширению сферы этого самоутверждения. Следовательно, современная модернизация своих регионов мыслится их идеологами вне и поверх разрабатываемых в последнее время Москвой идеологических конструкций "новой России". Примечателен в этом отношении пример из идеологической практики казанских политиков: противопоставление татарского "евроислама" российскому "евразийству". Евразийство рассматривается в Казани как теория, развиваемая с точки зрения сугубо русских интересов и ограничивающая геополитическую свободу Татарстана. Суть евразийской концепции заключается в том, чтобы объявить Россию (иногда и большую территорию) особым православно-славянским цивилизационным пространством, где произошел синтез различных, культур (в основном тюрко-славянских)40. При таком подходе, как считают в Казани, татары оказываются "запертыми" в "евразийской мышеловке". В данной ситуации евроислам становится фундаментальным фактором, который "выводит" Татарстан за пределы русско-православной Евразии. Далее. Согласно местной трактовке, в евразийской идеологии, сердцем которой является православие, нет места человеку или народам. Идея евразийского государства является самодовлеющей и требующей жертв со стороны человека. Напротив, евроислам, возникший в результате реформаторского движения в исламе в конце XVIII - начале XIX в. ("джадидизм"), соединяет идеи либерализма с исламом, выдвинув на первое место личностное начало и свободомыслие. Таким образом, индивидуализм у татар получил свою идеологическую базу в лице реформированного ислама41. Из такого обоснования проистекают два вывода, подчеркивающие несовместимые перспективы России и Татарстана: ??российская культура, остающаяся прямой наследницей советской культуры и сегодня ориентированная на православие, крайне плохо приспособлена к потребностям модернизации; ??динамичное развитие реформаторства в исламе сделало культуру татар весьма современной и хорошо приспособленной к новым веяниям. Это обстоятельство усиливает стремление татарского общества к прямому контакту с носителями европейской культуры и цивилизации. Легко заметить, что доктрина реформированного (джадидистского) ислама выступает не только как лекарство от социального кризиса (согласно "теории напряжения"), но и как носитель далеко идущих политических интересов местной власти. Прежде всего евроислам отражает модернистские притензии татарстанской элиты. Евро-исламская идентичность служит хорошим подспорьем татарстанскому локальному реформаторству, ибо призвана питать региональную "энергию самовозвышения". На этом фоне изображение православия как антидемократической, антиличностной и, в принципе, антимодернистской силы есть вызов официальной российской власти. Как выразился один из казанских политиков: "...строительство храма Христа Спасителя лишь усиливает впечатление омертвелости русского православия и карикатурности центральной власти" (Т-27). В терминах данной претензии культурологический синтез евроисламского толка является важной подпоркой внешнеполитической стратегии реализации "Модели Татарстана". В частности, он призван оградить имидж республики от исламского фундаментализма и других пугающих Запад символов. Об этом четко было сказано Президентом Татарстана Шаймиевым на официальном уровне. Стенограмма фиксирует следующее заявление: "Наш ориентир, безусловно, - Западная Европа. Это для нас особенно важно, этим самым нас не затронет исламский фундаментализм. Нам в данном случае в стратегическом плане выгодно подальше держаться от фундаментализма"42. Исходя из данной стратегии, государственным органам республики предписано усилить внимание к джадидистскому исламу, главным условием развития которого названо свободное развитие татарами своей этнической культуры. Значение, которое придается в Казани евроисламу, позволяет здешним идеологам утверждать, что "геополитические приоритеты Татарстана никак не могут выстраиваться в узких рамках русско-православной Евразии". Такая стратегия рассматривается ее разработчиками как вызов России, которую последняя вынуждена будет принять. Таким образом, этот отдельный пример с евроисламом показывает, как в политической практике происходит неизбежное соединение "теории напряжения" и "теории интересов" в единую идеологическую сущность. Так что идеологические символы локализма не абстрактны. Они имеют ощутимую корреляцию с понятием "интересы региона". Совместно они порождают локальный политический синтез, о чем подробно будет сказано далее. При рассмотрении стилистических характеристик, составляющих региональную идеологию, возникает вопрос: существует ли фактор, который кладет предел ее крайним параметрам? Ибо отнюдь не полное торжество радикальных взглядов определило современные политические реалии регионов при всей выраженности доктринального локализма. Даже такие идеологически ориентированные республики, как Татарстан и Калмыкия не стали проповедовать безоговорочный сепаратизм и абсолютный партикуляризм, созданные фантазией наиболее радикальной части местной элиты. В качестве такого ограничителя выделена стилистическая характеристика - стоимость как критерий для оценки политики. Имеется в виду оценка стоимости (определение выгоды или убытка) той или иной политики для региона со стороны правящей группы. Данный признак отражает прагматизм в мышлении и действиях ее представителей. Говорит бывший министр финансов Татарстана Д. Нагуманов: "Многие думают, что Татарстан просит себе особых условий, что суверенитет - способ самоутверждения. Это абсолютно не так. Договорный процесс с Россией сопровождался колоссальной аналитической работой. Мы ведь дошли до осознания, мы созрели для этого. Сначала и в самом деле были такие нотки: мол, Москва нас обдирает. Хотя основания для таких упреков были: ведь выкачали из республики 2 млрд. 600 млн. тонн нефти за 15-20 лет при Брежневе. Почти весь валютный запас СССР формировался на татарской нефти... Мы провели колоссальный анализ всех денежных потоков, идущих в республику и из республики, всей экономической ситуации. Не так все просто. Вот националисты начали кричать: "Все наше!". А раз наше все, то за все это надо платить. И за оборонку, и за другие бюджетные общероссийские сферы. Так что все подсчитывалось, взвешивалось и оценивалось. И вот в результате всей этой работы пришло понимание, что не все то, что зарабатывается в республике, является нашим. Надо делиться с центром. Он выполняет определенные функции. Например, финансирует высшие учебные заведения, оборонные предприятия. Мы же берем те программы для финансирования, которые можем проглотить. Понимание есть в этой части, ряд федеральных программ берем на себя. И разработали такой пакет документов, чтобы прекратить движение денег "туда-обратно". Так что суверенитет я понимаю очень серьезно: "берёшь - плати" (Т-40). Весьма показательна логика одного из депутатов Госсовета Татарстана: "Еще важный вопрос: проблема рубля и инфляции. Если мы находимся в одном рублевом пространстве с Россией, то все должны принимать одинаковую антиинфляционную политику, которую проводит центр. Иначе инфляцию не победить. Рубль не обманешь" (Т-23) . Логика "рубль не обманешь" обеспечивает надёжную защиту от иррациональных мутаций регионального и этнического интереса, как это произошло в Чечне43. В отличие от способных основываться на рациональном интересе элит Татарстана и Калмыкии, чеченские лидеры действовали, руководствуясь идеей судьбы или миссии. Императив судьбы и миссии вполне вписывается в термины тех притязаний, которые выдвигало дудаевское руководство: полная независимость, установление "нового кавказского порядка" в виде создания "Кавказского общего дома"44 и т. д. Этим требованиям вполне соответствовали и заявляемые методы их достижения: "война до последнего чеченца", угроза развязать новую кавказскую войну ("Пусть Кавказ горит синим пламенем", - выражение Дудаева), насыщенные фольклорно-мифологическими представлениями. В отличие от революционаристского мессианизма "чеченской революции" татарстанская и калмыцкая элиты, при всем проявляющемся в их среде радикализме по многим вопросам, стараются укладывать ценности и символы локализма в схему взаимодействия интересов как рационально калькулируемых и направляемых устремлений. Последние именно вследствие этого своего качества допускают и даже предполагают компромиссы и смягчения. В периоды идеологических и цивилизационных поисков двойной статус элиты (как носителя идео-цивилизационных потенциалов и текущих региональных интересов) часто ослабляет именно первые, связывая их реализацию отвлечением энергии на утоление прагматических аппетитов. Как оказалось, идеологические проекты, становясь "формулами правления" локальных правящих групп, образуют поле региональных интересов. Эти интересы и стимулы подводят борьбу за соответствующие идеалы непосредственно под прагматические цели умножения авторитета, безопасности и богатства. Обе характеристики - идеалистическое мессианство культурно-символического вызова и статусного образа, с одной стороны, и прагматический рациональный эгоизм, с другой, -вошли в политическую действительность Татарстана и Калмыкии. Этим обусловлено неопрометчивое (в массе своей) политическое самоопределение элит данных республик и разумные пределы идеологических обоснований. Структура идеологии татарстанской и калмыцкой элит, в которой националистический синдром получил ограниченное место, создает предпосылки для конструктивных решений, связанных с расширением пространства маневрирования за счет инноваций политики и дипломатии ("Гаагская инициатива", "глобальный федерализм", "оффшорная зона", "экономико-правовой оазис" и т. д.), включающей совершенствование системы договоров и союзов, институциональное закрепление новых инициатив. Реализация подобных возможностей связана в Татарстане и Калмыкии с наличием значительного массива умеренно и трезво мыслящих держателей власти, которые дистанцируются от крайних лозунгов. Характерен в этом отношении следующий пример. В то время как в Чечне, после прихода Дудаева к власти, происходило повальное вооружение населения, 17 октября 1991 г. в Казани вышел указ Президента Татарстана о запрещении создания и деятельности общественных военизированных объединений и вооруженных формирований на территории Татарской ССР45. Данный указ изначально пресёк любые возможности выхода ситуации из-под контроля. Реалистически и прагматически мыслящие политики кладут предел непомерным притязаниям радикалов, направляя их в более рациональное русло. Как показывает наш анализ, индекс прагматизма среди политиков выбранных мной регионов выражен довольно значительно (табл. 2). И наоборот, эгоистическое преследование интересов под узко-националистическими лозунгами, а также рецессивно-рецидивное следование императивам миссии (судьбы), как это было в Чечне, ведет к эскалации притязаний и к войне как средству решения проблемы. Любопытно сравнить взгляды представителей высшего руководства провинций с результатами изучения общественного мнения на местах по актуальным проблемам регионализма. Изучение данного мнения, проведенное исследовательской группой Л. Дробижевой в ряде российских республик, дает нам такую возможность. Так, оказалось, что идеи национализма не в крайней форме сецессии, а в виде реального федерализма или с элементами конфедеративного устройства разделяются более чем половиной татар. Примерно 30% татар готовы пойти на какие-либо жертвы во имя суверенитета, но кроме войны, на которую готовы идти не более 1-2%46. То есть психологию "волков"47 готово разделить ничтожное меньшинство народа. Куда более охотно население республики (64% татар и свыше 40% русских) поддерживает идеологию экономического регионализма в виде идеи распоряжения ресурсами. У политической элиты Татарстана по данному вопросу48 есть реальная и довольно массовая база. В случае с Татарстаном проявилась последовательность руководства республики, которая реализовала целый ряд суверенных идей при сохранении разумных границ регулирования конфликта внутри Федерации. Например, Договор между Татарстаном и Россией оценивается и российской, и татарстанской, и мировой общественностью как пример мирного решения конфликта. В самой республике руководство взяло курс на реализацию тех прав, которые получены в результате подписания Договора. Наконец, в отличие от откровенно заявляемого чеченского этно-эгоизма, в Татарстане пропагандируется идеологема "татарстанцы-нация" ("многонациональный народ Татарстана, составляющий гражданское общество"), имеется в виду общность как согражданство. Политика, которую декларируют в Татарстане, - это политика культурного плюрализма, подтвержденная в законодательных документах. Она определяется идеологами как разновидность национализма, которая строится не на принципе исключительности, а на способности признать ценности не только своей, но и других этнических культур. Это одно из оснований нормального самочувствия русских в республике: 73% русских в городах оценили в ходе социологических опросов национальные отношения в республике как спокойные и благоприятные. Можно обратить внимание на то, что до 1% совпала у русских и татар оценка жизненной ситуации49. Любопытно рассмотреть в этой связи политическое содержание идеологемы "татарстанцы-нация". Что может скрываться за такой риторической формулировкой? Достаточно точный ответ на этот вопрос дал французский политолог Жан-Робер Равио. По его мнению, правящая элита Татарстана выбрала путь конструирования искусственной "нации", базирующейся на общности экономических и социальных интересов. На основе этих интересов, видимо, предполагается создать местную "высокую культуру", которая станет фундаментом этой "нации". Молчаливо считается, что последняя, в свою очередь, послужит базой для формирования государства. Диагноз Равио таков: законная политическая власть в республике старается избежать обсуждения по существу вопроса об этническом разнообразии (хотя и называет его главной ценностью), тем самым мало затрагивая "непременные исторические корни любой национальной культуры"50. Теоретическое обоснование такому прагматическому курсу правящей элиты Татарстана было дано Р. Хакимовым в книге "Сумерки империи. К вопросу о нации и государстве". В этом труде говорится о том, что "нация - это граждане, объединившиеся в государственную общность независимо от этнического происхождения". Как полагает автор книги, именно государство "превращает какую-либо общность людей в нацию". Схема формирования нации по Р. Хакимову следующая: самоопределяющийся этнос (коренной народ), который "затягивает в свой водоворот всех, кто живет с ним на одной территории, и далее, в рамках новообразующегося государства сначала формируется "народ, а затем и нация с новой системой ценностей, во многом не совпадающей с прежней"51. Это пример того, как правящая элита Татарстана уходит от вопросов, которые могут расколоть республику и увести ее от решения задач, выдвинутых властью. Впрочем, данная логика неплохо сочетается с уже знакомым тезисом о том, что нация и соответствующее государство могут возникнуть только на базе определенной этнической культуры. Что лишенный своего этнокультурного измерения Татарстан вряд ли способен породить "татарстанскую нацию", отличную от россиян, ибо "мы практически не выделяемся из российского культурного пространства"52. Несмотря на наличие значительного идеологического прессинга со стороны радикалов в вопросах о языке53, властям Татарстана приходилось проявлять гибкость и мудрость, чтобы находить согласованные решения. Школы и гимназии на татарском открывали, преподавателей вузов начали готовить, но для открытия университета готовили силы постепенно, а двуязычие для специалистов, руководителей откладывали, учитывая опыт Молдовы, Эстонии и Латвии, где реализация Законов о языке расколола общины. Стратегия состоит в том, чтобы последовательно реализовать интересы татар, но не в ущерб другим нациям. Ближе всего эта стратегия была к позитивной этнической идентичности. Как сообщает Л. Дробижева, в отличие от политиков в других республиках, в Татарстане не говорят, что у них "нет национализма". Здесь элита знает значение этого слова. Национализм такого типа в мировой науке называют либеральным54. В этой связи позволю себе некоторое уточнение. Сказанное вовсе не означает, что в перспективе Татарстан застрахован от политического радикализма. Последний обладает в республике определенным потенциалом, о чем президента Шаймиева предупреждали местные политические активисты. Один из них даже сравнил Шаймиева с Акелой - литературным персонажем сказки "Маугли". "Если Акела промахнется, - заявил он, - то весь механизм крайней оппозиции с его огромной собственностью, финансами, СМИ закрутится и полностью сметет партию власти"55. Как и в Татарстане, формула правления политической элиты Калмыкии представляет собой соединение ярко выраженного регионального комплекса и умеренного морализаторства по отношению к федеральным властям. Высокий уровень региональной самоидентификации не сопровождается значительными проявлениями местнического экстремизма и национализма. В Калмыкии не происходит резкого формирования националистического комплекса, который бы вырвался вперед, опережая становление экономической общности (в виде создания общереспубликанской корпорации "Калмыкия"). Поэтому путь абсолютизации национального самосознания, превращения его в некую сверхценность оказался для калмыцкой элиты исключенным. Такой взвешенный подход к проблеме со стороны калмыцких политиков позволил избежать опасной тенденции - редукции ценностно-смысловых компонентов сознания до узких рамок националистических взглядов, отрицания ценностей, принадлежащих другим сообществам. Подавляющее большинство калмыцкого политического истеблишмента склоняется к утверждению в России государства, базирующегося на этнотерриториальном критерии как единственном факторе, поддерживающем этнический компонент Федерации. Любопытно сравнить данные тенденции опять же с чеченским примером. "Национальная идея" в интерпретации идеологов "чеченской революции" приобрела невротический характер, дополняясь экстатическими срывами в моменты внешней угрозы. Она имела откровенно антироссийскую направленность с изрядной долей вайнахского мессианства. Согласно этой идее, историческое предназначение чеченского народа усматривалось в том, что он призван зажечь "огонь свободы" и воодушевить своим примером народы Кавказа. Конечной своей целью идеологи национал-радикализма полагали создание "Великого Кавказа" под эгидой Чечни56. Постоянное обращение к теме кавказской войны и навязчивое политическое присутствие как в зоне военных конфликтов (грузино-абхазском), так и в зоне торжественных празднеств (юбилей аула Анди в Дагестане) представляли собой лишь часть общекавказской активности генерала Дудаева. Крайний вариант этноцентризма, который стал основой идеологии "чеченской революции", в конечном итоге привел республику к катастрофе. Завершая разговор об указанной стилистической характеристике ("стоимость" как критерий), необходимо сказать, что она во всех изучаемых нами регионах стимулирует рациональную работу по выработке того идеологического содержания, на котором вырастает региональный политический синтез. Даже риторическая стратегия сецессионистов во многих эпизодах отражает стремление к получению максимальных экономических преимуществ57. Это показывает, что онтологическое вдохновение в элитной среде дополняется сдержанным анализом и рациональными подсчетами. За счет совокупного действия данных компонентов создается та политическая основа, которая формирует современную реальность в российских провинциях. Показательно в этом отношении принятие "Государственной программы экономического и социального прогресса Республики Татарстан". На совещании у М. Шаймиева было заявлено, что программу "нужно принимать как некую идеологию дальнейшего развития республики"58. Таким образом, логика "Рубль не обманешь" способна формировать политику, уравновешивая наиболее радикальные элементы локализма. Именно такое ядро, включающее в себя как философское, так и организационно-инновационное начало, становится точкой опоры для региональной идеологической интеграции, для идейного прорыва, собирающего "начала" и "концы" того или иного сообщества в новых условиях. Через такое осмысление и самоопределение лежит путь к региональному политическому синтезу, к осуществлению различных "моделей" регионального развития. Умеренная тенденция в развитии региональной идеологии объясняется также эволюцией данного феномена. Особенно отчётливо она начала проявляться с конца 1995 г. К тому времени региональные идеологии, бросавшие вызов в начале 90-х гг., нашли самоуспокоение от самореализации. Полученные выгоды и завоёванные в результате политического самоутверждения привилегии и санкции усредняют требования и нейтрализуют первоначальный порыв. Особенно ярко подобная эволюция проявилась в поведении татарстанской элиты. На этапе политического насыщения она стала глушить социальное эхо ранних лет борьбы за суверенитет, умело раздуваемое ею же. Получив вожделенные права по распоряжению собственностью, ресурсами, политическими и экономическими институтами, правящая элита заземляет романтический экстремизм до бюрократической умеренности. Происходит рутинизация харизмы региональных лидеров, символов и смыслов регионализма, а полученная власть начинает выступать для локальных элит как самоцель, а не средство. Ещё одной причиной подобной эволюции региональных идеологий стали определённые гарантии несменяемости региональных руководителей, подгонка правовых актов под конкретные персоны (в данном случае под М. Шаймиева, К. Илюмжинова, Д. Аяцкова). Выводы по главе 1. Развертывание политических идеологий локальных элит в наиболее существенных их аспектах показало, что данные идеологии есть полное выражение природы представителей властвующих элит как homo politicus. Проведенный анализ подтвердил версию о том, что наряду с функцией отправления власти выработка идеологий является областью политического призвания элиты. Он подтвердил также выдвинутое нами допущение, которое поставило под сомнение подход к РФ как к сообществу "X+1", где "Х" - субъекты Федерации, а "1" - национальное правительство. Рассмотрение российского общества как некой суммы политических субъектов "x+1" ограничивает его подлинное понимание. Оказалось, что рождение новых региональных траекторий развития - это органика, а не механика. 2. Структура и стиль элитных систем взглядов сильно различаются по кросс-региональному признаку. Каждая из рассмотренных региональных элит отличается индивидуальным характером. Последний определяется разнообразными обстоятельствами: историческим наследием, природой региональных и эгоистических интересов, постановкой конкретных целей, представлениями о друзьях и врагах. Все эти обстоятельства концентрируются и проявляются в идеологии. В итоге российские локальные реалии оказываются настолько неоднородными, что не укладываются в надуманные "несколько основных тенденций". 3. Высокую конъюнктуру идеологий (эквивалент идеологического синдрома) отличает выраженный культурологический подход. Ее также отличает поиск и мобилизация соответствующих типов национального культурного наследия. Концепции "естественных путей" и "региональных интересов", подчеркивающие уникальность "национальных организмов", уходят корнями в собственное культурное и локальное содержание. Отсюда и черпается элитой своя "правда", свой "великий текст" против безликости официально проводимой в России политики. Через такую концептуально осмысленную мобилизацию формируется и бросается региональный политический вызов центру. Каждый рассмотренный нами регион воплощает одно из проявлений современного российского развития. В свою очередь центр не смог обозначить явственного интеллектуального противовеса идеологически "оснащённым" региональным элитам. 4. Экспрессивное политическое поведение, которое, по мнению С. Вербы, Э. Шилза и др.59 подчеркивает идеологичность, не является безоговорочным признаком идеологического в политике. Наш анализ показал, что те люди, которые в излишне воинственной форме отстаивают принципы регионализма, часто упрощают эти принципы, осмысленные и изложенные идеологами-теоретиками. Поэтому вряд ли стоит однозначно сводить идеологию к догматизму, экстремизму, враждебности и в целом к политической патологии. Такой взгляд оказывается особенно несостоятельным в качестве эмпирического обобщения, как описание современных политиков Татарстана, Калмыкии, Нижнего Новгорода и Саратова. Может иметь место случай, когда определенные идеологии в специфических исторических ситуациях склонны к нетерпимости и враждебности. Это значит, что мы не получили однозначного подтверждения гипотезы "2" Шилза-Патнэма о том, что "те политики, которые имеют характеристику "А", также имеют характеристики "В2-Вn" (согласно таблице 1). Экстремизм, враждебность, догматизм не являются фундаментом идеологического в политике. Наиболее полно соотносится с идеологией теоретическое и дедуктивное мышление. В основании каждого существующего регионализма как идеологии мы увидели Мыслителя. Именно концептуальные и дедуктивно организованные идеологические концепции поставляют материал для регионального политического синтеза. 5. Абсолютно бесперспективно выявлять строгие границы между идеологом и неидеологом на том основании, что первый - теоретик и эксцентрик, а второй - прагматик. Вряд ли стоит с точки зрения идеологии оценивать повседневность однозначно негативно и, соответственно, предлагать трансцендентальный исход из неё. Складывающееся в процессе повседневной жизни практическое мировоззрение может представлять собой связь знания и убеждения, а не просто голый прагматизм. Тем самым я вновь вынужден подтвердить функцию правящей элиты как носителя идео-цивилизационных потенциалов и текущих политических интересов. 6. Обнаруживая наиболее глубокие, предельные объяснения политики, идеология обозначает идеалы, интересы, фундаментальные цели и другие формирующие политику принципы. Это подтвердил в своем интервью бывший губернатор Нижегородской области: "Идеологические воззрения поволжского начальства, которые Вас интересуют, по-настоящему являются сутью экономических приоритетов" (Н-34). Примечания 1 Это далеко не самый законченный список, включающий компоненты "идеологической политики". Пытаясь свести воедино характеристики идеологии, Малкольм Хэмилтон, например, идентифицировал 27 его элементов (Hamilton М. The Elements of the Concept of Ideology // Poliltcal Studies. 1987. № 1. P. 18-38). 2 Shils E. Ideology and Civility. On the Politics of the Intellectual // Sewanee Review. 1958. LXVI. P. 450-480. Более поздняя версия этой статьи: Shils E.The Concept and Function of ldeology // lnternational Encyclopaedia of theSocial Sciences. 1968. Vol. 7. P. 66-76. 3 Putnam R. Studying Elite Political Culture: The Case of "Ideology" //American Political Science Review. 1971. № 3. P. 651-681. 4 Ibidem. P. 660-665. 5 Наиболее яркие примеры такой техники: работа Натана Лейтеса и знакомое уже по предыдущим главам исследование Ульриха Матца: Leites N. А Study of Bolshevism. N.J., 1953; Матц У. Идеология как детерминанта политики в эпоху модерна // Полис. 1992, № 1-2. C. 130-142. 6 Spiro. H. Goverment by Constitution. The Political System of Democracy. N.Y.: Random House, 1959. P. 172-210. 7 Verba S. Comparative Рolitical Culture / Political Culture and Political Development. Ed. by L.Pay and S.Verba. Princeton, New Jersey: Princeton Univ. Press, 1965. P. 544-548; Waterman H. Political Change in Contemporary France. Соlumbus, Ohio, 1969. P. 113-138. Наиболее развернутое применение этого понятия - в модификации "идеологический стиль" - было сделано Патнэмом (Putnam R. Studying Elite Political Culture... P. 656-661). 8 Данная форма указывает на код региона ("Т", "К", "Н", "С") и код респондента согласно его расположению в списке политиков. 9 Более подробное изложение данной концепции см.: Хакимов Р. Подходы к федерализму в России: вариант Татарстана. Казань, 1994. С. 9-10 . 10 См.: Andrian Ch. Democracy and Soсialism. Ideologies of African Leaders / Apter D. (ed.) Ideology and Discontent. N.Y.: The Free Press, 1964. P. 155-205; Ahmed I. The Concept of an Islamic State. Stockholm: Department of Political Science of University of Stockholm, 1985; Abrahamian E. Radical Islam. Тhе Iranian Mojahedin. London: Tauris, 1989; Новое время. 1992. № 47. C. 9. 11 В работе Чарльза Линдблома данная практика получила название "бессвязный инкрементализм" (Lindblom Ch. The Intelligence оf Democracy. N.Y.: The Free Рrеss, 1965. P. 143-151). 12 Putnam R. Studying Elite Political Culture ... P. 664. 13 Земба Т.Д. Куда ведут навязчивые идеи, или историки Молдовы в поисках утраченного времени // Россия и современный мир. М.: ИНИОН РАН. 1995. № 2. С. 197-198; Левяш И. Я. Средняя Европа: структура и геополитический выбор // Полис. 1995. № 1. С. 58-60. Весьма примечательны в этой связи указы Президента Татарстана о создании в Республике Института истории, который возглавил госсоветник Президента по политическим вопросам Рафаэль Хакимов (Указ № УП-355 от 14.06.96 г. "О создании института Истории АН Республики Татарстан и Указ № УП-355 от 14.06.96 г. "О возложении на Хакимова Р. С. исполнения обязанностей директора Института истории АН РТ" // Протокольный отдел Аппарата Президента РТ). 14 Левяш И.Я. Там же. 15 Шовунов К.П. Исторические истоки программы первого Президента Республики Калмыкия // Выбор Калмыкии. Элиста, 1995. С. 10-11. 16 Хакимов Р. Россия и Татарстан: у исторического перекрестка // Панорама-Форум. Казань, 1996. № 4. С. 43, 48. 17 Вряд ли можно назвать случайным то, что аргументация другого республиканского лидера - президента Башкортостана М. Рахимова совпадает с приведенным отрывком местами вплоть до формулировок (см.: Сегодня. 1994. 13 августа). 18 Солник Ст. "Торг" между Москвой и субъектами Федерации о структуре нового Российского государства: 1990-1995 // Полис. 1995. № 6. C. 105. 19 Цит. по: Дробижева Л. Национализм в республиках Российской Федерации: идеология элиты и массовое сознание // Панорама-Форум. Казань. 1996. № 4. 20 Катушев К. П. Сородичи за рубежом и деятельность общества "Хальмг Тангч" // Выбор Калмыкии. Элиста. 1995.С. 108-113. 21 Подобные опасения звучат и от наиболее влиятельных лидеров республик. См.: Шаймиев М., Рахимов М., Николаев М. За последовательную демократизацию и федерализацию России (Послание Президенту Российской Федерации Б. Н. Ельцину) // Панорама-Форум. Казань. 1995. № 1. С. 3-6. 22 Барзилов С., Чернышов А. Регион как политическое пространство //Свободная мысль. 1997. № 2. С. 4. 23 Стенограмма встречи Вице-Президента Республики Татарстан Лихачева В. Н. с делегацией Европарламента 23 марта 1995 г. // Протокольный отдел Администрации Президента РТ. 24 Дискин И. Идеология "Новой России": почва и ростки // Сегодня. 1996. 4 апреля. С. 5. 25 Хакимов Р. Россия и Татарстан: У исторического перекрестка. Казань, 1996. 26 См.: Лексин В., Андреева В. Региональная политика в контексте новой российской ситуации и новой методологии ее изучения. М., 1993. С. 151. 27 Хакимов Р. Год упущенных возможностей. Казань, 1994. С. 2. 28 Баталов Э. Без идеала // Свободная мысль. 1996. № 3. С. 76. 29 Коломийцев В. Идеи власти и власть идей // МЭиМО. 1996. № 3. C. 145. 30 Комсомольская правда. 1996. 10 апреля. 31 Клямкин И. М. Какой авторитарный режим возможен сегодня в России? // Полис. 1993. № 5. С. 65, 66. 32 Магомедов А. К. Политические элиты российской провинции // МЭиМО. 1994. № 4. С. 72-79. 33 Барзилов С., Чернышев А. Провинция: элита, номенклатура, интеллигенция // Свободная мысль. 1996. № l. С. 44-56. 34 Интересно сравнить данный анализ с идеологическими ориентациями региональной бизнес-элиты. Как отмечает нижегородский исследователь Н. Распопов, взгляды известных в регионе бизнесменов отражают причудливую смесь либерализма, консерватизма, социализма, национализма и т.д. (Распопов Н. П. Теоретические проблемы политической активности нижегородского бизнеса на выборах в Госдуму (Декабрь 1995 года) //Нижегородские выборы - 95: новые тенденции и старые уроки. Нижний Новгород, 1996). 35 Это подтверждается результатами масштабного эмпирического проекта ученых Института социологии РАН по изучению представителей органов власти и руководителей предприятий шести российскиих областей (Мозговая А.Б. Экономика и гражданское общество. М., 1996. С. 27.) 36 Российская Федерация. 1995. № 15. С. 16. 37 Муха В. Сибирское плечо России // Международная жизнь. 1993. № 4. С. 44-47, 55. 38 Данным термином я обязан В. Федотовой: Федотова В. Г. Судьба России в зеркале методологии // Вопросы философии. 1995. № 12. C. 21-34. 39 Особенно показательна критика Р. Хакимовым статьи "Татарстан танцует в медвежьих объятиях", опубликованной в "Уолл стрит джорнэл". Госсоветник Президента Татарии пишет, что "немалая вина за творящийся в России хаос лежит на американских советниках, рекомендовавших "шоковую терапию". В этом, на его взгляд, заключается причина отторжения в Татарстане "сомнительных рецептов Джеффри Сакса" //Молодежь Татарстана. Казань. 1995. № 11. 17-23 марта. 40 Панарин А.С. Россия в Евразии: геополитические вызовы и цивилизационные ответы // Вопросы философии. 1994. № 12. С. 19-31. 41 Исхаков Д. Модель Татарстана: "за" и "против". (Продолжение) // Панорама-Форум. Казань. 1995. № 2. С. 65-69. 42 Стенограмма встречи Президента Республики Татарстан Шаймиева с Президентом Конгресса местных и региональных властей Европы Александром Черноффым 11 мая 1996 г. // Протокольный отдел Администрации Президента Республики Татарстан. 43 Здесь я вынужден выйти за рамки избранной аналитической конфигурации. Как и Татарстан, Чечня - регион, который с точки зрения развития сепаратистских тенденций можно назвать пороговым. Через их сравнение можно показать грань, отделяющую осмысленную суверенизацию от иррациональных вариантов локализма и самооценки. 44 Сарматин Е. С. Проблемы "чеченской революции" // Полис. 1993. № 2. С. 170; Итаев В. Чеченское пепелище кремлевской политики // Правда. 1995. 16 февраля. 45 Общий отдел Аппарата Президента Республики Татарстан. 46 Дробижева Л. Национализм в республиках Российской Федерации: идеология элиты и массовое сознание // Панорама-Форум. Казань, 1996. № 4. 47 Психологию "волков" пытались сформировать крайние националисты из организаций Иттифак и ВТОЦ. З. Аглиуллин писал: "Борцов за свой язык, свое государство мы называем волками. Тех татар, кто на стороне сильных... мы называем собаками. Волков немного, но они сильны духом... в национальном движении мы объединяем тех, у кого волчий дух" (Там же). 48 Выраженность в ее среде данной характеристики ("Стоимость как критерий"), получаемой сложением "максимальной" и "умеренной" её признаков (по табл. 2), достигает 72%. 49 Дробижева Л. Национализм в республиках Российской Федерации: идеология элиты и массовое сознание // Панорама-Форум. Казань, 1996. № 4. 50 Равио Ж.-Р. Типы национализма, общество и политика в Татарстане // Полис. 1992. № 5-6. С. 49. Указанные особенности дали основание французскому ученому отметить наличие двух ипостасей Татарстана. В этих двух ипостасях как нельзя лучше отражается отмеченный нами двойной статус элиты как носителя сразу и идео-цивилизационных потенциалов, и текущих региональкых интересов. 51 Хакимов Р. Сумерки империи. К вопросу о нации и государстве. Казань, 1993. С. 49. 52 Исхаков Д. Модель Татарстана: "за" и "против" // Панорама-Форум. Казань, 1995. № 1. C. 46-58. 53 Так, в статье "Язык больше, чем власть" говорится, что перевод татарской письменности в 1928-30 гг. с арабской графики может оцениваться как событие "более роковое, чем падение Казанского ханства", "... у народа отняли историческую память" // Татарские края. 1995. № 38. Октябрь. 54 Дробижева Л. Указ. соч. 55 Стенограмма встречи Президента Республики Татарстан М. Шаймиева с представителями общественно-политических объединений 12 ноября 1994 г. // Протокольный отдел Администрации Президента РТ. 56 Сарматин Е.С. Там же. С. 170. 57 Стенограмма встречи Госсоветника при Президенте Республики Татарстан по политическим вопросам Хакимова Р.С. с послом Турецкой Республики 16 мая 1996г. // Общий отдел Аппарата Президента РT. 58 Стенограмма совещания у Президента Республики Татарстан Шаймиева М.Ш. по вопросу "Государственная программа экономического и социального прогресса Республики Татарстан" 20 мая 1996 г. // Протокольный отдел Аппарата Президента РТ. 59 Verba S. Comparative Political Culture. Political Culture and Political Development. Princeton, New Jersey, 1965. P. 545; Shils E. Ideology and Civility; Christoph J. Consensus and Cleavage in British Political Ideology // American Political Science Review. 1965. № 2. P. 625.