Заказ работы

Заказать
Каталог тем
Каталог бесплатных ресурсов

Сергеев — Демократия

ПРЕДИСЛОВИЕ

 

Мысли, изложенные в этой книге, сложились в результате многочисленных обсуждений, и автор просто не имеет права не упомянуть хотя бы наиболее важных участников этих дискуссий (хотя перечислить всех коллег, оказавших влияние на данную работу, было бы крайне затруднительно). В первую очередь автор благодарен профессору Оке Андерссону, предложившему ему участвовать в проекте “Меняющаяся демократия”, организованном Институтом перспективных исследований в Стокгольме. Автор особо признателен также сотрудникам института д-ру Нильсу-Эрику Салину и д-ру Чжень Вэйбину за интересные обсуждения. Автор искренне признателен ректору МГИМО профессору А.В. Торкунову, первому проректору МГИМО профессору И.Г. Тюлину и проректору МГИМО профессору А.Ю. Мельвилю за постоянную поддержку работы. Автор особенно признателен профессору И.Г. Тюлину за возможность включить эту работу в программу “Международные политические изменения” и обсудить некоторые результаты на руководимом проф. Тюлиным семинаре. Автор искренне благодарен проф. М.М. Лебедевой за приглашение выступить на семинаре в Московском Общественном Научном Фонде и Московскому Общественному Научному Фонду за поддержку издания книги. Автор благодарен Российскому Фонду Фундаментальных Исследований за финансовую поддержку проекта.

Помимо этого автор признателен и многим своим коллегам, как российским, так и зарубежным, за плодотворное обсуждение проблематики книги, в особенности проф. Бу Густафссону, проф. Акселю Хадениусу, проф. Бьорну Витторку, д-ру Эрику Рингмару, д-ру Андрешу Оштолу и многим другим коллегам. Автор особенно благодарен своему другу и коллеге Н.И. Бирюкову за постоянную помощь и поддержку.

Разумеется, за все высказанные в книге взгляды, а также за возможные неточности и ошибки отвечает только автор данного текста.

ВВЕДЕНИЕ

Эта книга является попыткой принять всерьез представление о демократии как о “народовластии”, т.е. как о процессе коллективного управления сложной социальной системой и посмотреть, к каким следствиям в теории демократии такое представление приводит.

Достаточно очевидно, что при таком взгляде на демократию расхождения со стандартным подходом, рассматривающим демократию просто как форму правления, в рамках которой регулярно проводятся свободные и честные выборы в условиях политического плюрализма и свободы слова, будут довольно существенными. Для реального коллективного управления социальной сложностью участия в выборах раз в четыре года явно не достаточно.

Наиболее естественной формой совместного принятия решений коллективом людей являются переговоры. Следовательно, демократия, понимаемая как “народовластие”, должна представлять собой процесс переговоров. Регулярно повторяющиеся выборы в сочетании со свободной предвыборной кампанией также можно рассматривать как особую форму переговоров, - “молчаливый торг”. Тем не менее последовательный взгляд на демократию как на переговорный процесс очень многое меняет и в постановке наиболее важных вопросов и в выводах о происхождении и возможных реализациях этого политического феномена. Демократические институты представляют собой своего рода “коллективный разум”. Если рассматривать демократию как институционализацию “коллективного разума”, то в центре нашего внимания неизбежно оказываются следующие вопросы: 1) каким образом вообще могла возникнуть идея народовластия, т.е. власти “коллективного разума”? 2) Какие социальные условия и установки культуры лежат в основе разделения институционального и неинституционального типа демократии? 3) Как из элементарных демократических практик выросла сложная система демократических политических институтов западного типа?

Нетривиальность самой проблемы “коллективного разума” демонстрируется в первых пяти главах этой книги. В следующих пяти главах рассматривается вопрос о том, в каких условиях и исходя из каких предпосылок столь сложная идея вообще могла появиться. То, что кажется очевидным образованному европейцу и сейчас представляется почти бессмысленным многим из тех, кто воспринял иные традиции политической культуры. Сам факт отсутствия каких-либо следов идеи демократии в исключительно развитых цивилизациях Ближнего Востока или Восточной Азии уже само по себе свидетельствует о то, что эта идея не является ни простой, ни очевидной.

По существу демократия как целостная система возникла спонтанно только в некоторых частях Европы - в Северном Средиземноморье в период античности и затем в Италии и Северной Европе в Средние века и утвердилась окончательно в Швейцарии, Нидерландах, Великобритании, а затем в Северной Европе и США в 17-19 вв. Только на севере Европы демократическое развитие было непрерывным - без катастрофических сломов общественного устройства, террора, многочисленных гражданских войн, тоталитарных режимов и т.п. Следовательно, вопрос “почему демократия существует?” не такой простой и такой очевидный. По-видимому, требуют анализа те специальные условия, в которых возникали сначала демократические практики, а затем и целостные демократические политические системы. Если бы этот вопрос был тривиальным, мы смогли бы наблюдать спонтанное развитие демократических практик и институтов повсеместно.

Именно своеобразная региональная эксклюзивность демократических политических систем позволяет усомниться в том, что демократию можно свести к некой простой формуле типа “честные и свободные выборы + свобода слова” или что-то в этом роде. Между тем именно такого рода сверхупрощенные критерии используются, например, различными международными организациями для оценки степени демократичности того или иного политического режима. Так что более глубокое исследование проблемы демократии как переговорного процесса имеет и достаточно очевидную практическую значимость. Кроме того, применение упрощенных критериев создает уверенность в том, что там, где эти критерии выполняются и имеется определенная тенденция поддержания демократических институтов, “все в порядке”. Как я надеюсь показать ниже, дело обстоит далеко не так просто: вопрос о роли переговоров в функционировании демократии как политической системы приводит к множеству других, не столь на первый взгляд простых вопросов.

ГЛАВА I. ПАРАДОКСЫ ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ

 

 

В политической теории широко распространена традиция (идущая еще от Платона) конструировать воображаемые формы правления, руководствуясь преимущественно специфическим пониманием некоторых ценностей и не особенно задумываясь о принципиальных ограничениях возможности реализации этих форм в жизни. “Всеобщее благо” было ключевой ценностью для Платона при проектировании им “республики философов”. Идеи совершенной мировой монархии играли ту же роль в политических трактатах Данте, идеи уравнительной справедливости породили длинную цепь социалистических проектов от Арнольда Брешианского и Томаса Мюнцера до Ленина и Троцкого, ценность абсолютной свободы от государства - анархическую теорию Сореля и радикальный синдикализм и т.п. Конечно, степень реализуемости таких проектов была различной - некоторые из них действительно удалось реализовать в какой-то момент истории. Но структуры отношений в обществе не являются абсолютно произвольными - как биологические и когнитивные характеристики человека, так и характер задач, связывающих человеческое общество со средой обитания, устанавливает сильные ограничения на реализацию различных мыслимых структур социальных отношений и политических институтов.

В конце концов, та часть политической мысли, которую с достаточными основаниями можно назвать наукой, пошла по пути исследования этих ограничений, сконцентрировавшись на важнейшем феномене политики, каковым со времен Макиавелли почти единодушно признается идея власти1. С такой точки зрения политическая наука (со времен макиавеллевского “Государя”) - это наука о том, как приобрести, сохранить и использовать власть в условиях естественных ограничений, налагаемых человеческой природой2.

Эффективность этой науки вряд ли стоит подвергать сомнению - многие поколения политиков успешно использовали ее достижения. То, что идеи и методы политической науки представляли и представляют далеко не академичный интерес, доказывается практикой многих государственных деятелей - Ленин и Мао, Сталин и Гитлер, Де Голль и Перон, как бы мы ни оценивали их деятельность, были не только политиками, но и теоретиками, создававшими идеологии политических партий и движений и предлагавшими теоретические конструкций для обоснования вводимых ими политических режимов. Верно и то, что во многих случаях знание, добытое методами политической науки, использовалось для организации насилия над обществом. Не без некоторого основания тех исследователей политики, которые с открытыми глазами смотрят на возможности получить и использовать власть в соответствии со свойствами человека и человеческих сообществ, не ограничивая себя априорно принятыми ценностями, можно назвать последователями Макиавелли. Но это - только одна сторона политической науки, соответствующая взгляду из кресла политика.

Есть и другая сторона. Что могут сделать обычные граждане, чтобы обезопасить себя от действий тех политиков, основная цель которых - приобретение и сохранение власти? Если существует наука об использовании власти, то должна существовать и наука о том, как эту власть ограничить. Именно такой наукой, на мой взгляд, и должна быть теория демократии. Нетрудно видеть, что такой взгляд на демократическую теорию весьма сильно отличается от нормативного подхода к этой теории, основанной на ценностях справедливости, народного правления и т.п.

Прежде чем говорить о политической системе, реализующей эти ценности, следовало бы прямо и жестко поставить вопрос о том, в какой мере реализация таких ценностей возможна в условиях ограничений, накладываемых на политические структуры, как свойствами человеческой природы, так и сложившимися в данной культуре представлениями о власти и способах ее использования3. Можно поставить вопрос и в более общей форме: в каких условиях демократическое правление становится для общества неизбежной необходимостью? Тем самым такая наука об ограничении власти должна иметь два слоя - универсальный, связанный со свойством “абстрактного” человека, и локальный, ориентированный на исследования политических феноменов в определенной культурной среде.

Но помимо вопроса об ограничении власти такая наука должна была бы давать ответ и на другой вопрос - а как вообще возможна власть сообщества, состоящего из различных индивидуумов, осуществляемая так, что она не становится опасной для членов этого сообщества?

В совокупности эти вопросы порождают серьезную теоретическую проблему, на которую существующие теории демократии, как мы покажем ниже, отвечают лишь частично.

Слово “Демократия” обычно переводится как “правление народа”. На самом деле перевод этот не бесспорен из-за полисемантичности греческого слова “kratos”, означающего прежде всего “силу”, но не физическую, а способность одолеть в борьбе4. И лишь позднее это слово приобрело значение “власти”, и “управления”. В таком случае изначальный смысл “Демократии” был несколько иным: демократия - это “сила народа” или “мощь народа”, иными словами такое положение дел, когда народ может поступать по своей “воле” так как и “сила”, и “мощь”, и “власть” предполагают стоящую за ними единую волю. Будет ли эта воля разумной - это уже другой вопрос.

Здесь налицо использование имплицитной метафоры - “народ” представляется “биологическим существом”. Но такая метафора не может использоваться безоговорочно. Ее необходимо подвергнуть деконструкции. Если “народ” рассматривать как некое единое тело, в стиле метафоры Гоббса в “Левиафане”, то естественно предполагать, что такое тело должно быть наделено желаниями и волей, так же как и эффекторами для реализации воли. Но если развивать эту метафору дальше, то становится ясно, что она недостаточно хорошо определена, чтобы стать основой теории.

Что является общей “волей”? Как объединить сотни и тысячи различных эмпирических воль в одну? Что является “руками” и как эти руки должны управляться? Где находится “сосредоточие” воли сообщества? Но, несмотря на то, что ответы на эти вопросы трудны, некоторые более или менее очевидные логические конструкции предложить можно: большинство и есть “воля”, члены сообщества, повинующиеся решению большинства, становятся “руками” и т.д.5

Но в целом эта биологическая метафора плохо соответствует другой, чаще употребляемой интерпретации греческого слова “демократия - это “народное правление”. Дело в том, что в отличие от “силы” или “власти” (как проявления воли), которые могут в принципе проявляться неразумным существом, “правление” по самой семантике слова требует “разума”, который будет осуществлять это правление. А здесь биологическая метафора отказывает. Что является “разумом” демократии? Если рассматривать демократию как непрерывное использование голосования для решения возникающих проблем, то разве только в выборе из альтернатив состоит деятельность разума? Кто готовит и предлагает эти альтернативы? Можно конечно считать мозгом демократии избранных магистратов, но будет ли такое правление в точном смысле “правлением народа”? Кто должен следить за тем, чтобы воля магистратов не уклонялась от “воли народа” как бы ее не определять, а само это определение - вещь далеко не простая.

Чем проще среда, в которой живет общество, тем меньше “разума” нужно для управления поведением. В предельно простой, богатой пищей среде, может быть, можно было бы и вовсе обходиться без разума, как в случае водорослей или иглокожих, но что делать, если среда достаточно сложная и просто воли недостаточно, необходим разум? Можно ли в этом случае вообще сохранить приемлемую интерпретацию слова демократия?

Мы видим, что проблемы в “наивном” метафорическом истолковании демократии возникают при первых же попытках прояснить смысл этого понятия. Деконструкция метафоры разрушает магию слова.

Откажемся теперь от биологической метафоры и посмотрим на проблему с чисто теоретической точки зрения. Если мы возьмем за исходный объект рассмотрения множество индивидуумов, то как можно представить себе управление достаточно сложной ситуацией подобным коллективом? Допустим, что все они равны в правах - именно такими, по-видимому, должны быть, исходя из гуманистической посылки о естественных правах, наши исходные предположения. Тогда как это множество индивидуумов должно быть организовано для того, чтобы оно было в состоянии управлять сложной ситуацией? Из когнитивных соображений ясно, что для того, чтобы управлять ситуацией, необходимо как минимум иметь: 1) орган, собирающий информацию, 2) орган, ее хранящий, 3) орган, анализирующий текущую ситуацию и порождающий возможные альтернативы действий, 4) орган, оценивающий альтернативы и выбирающий конкретные действия, 5) эффектор, реализующий действие.

Могут ли быть эти органы реализованы как жестко определенное подмножество исходного множества индивидуумов? По-видимому, да, но в таком случае необходимо забыть о формальном равенстве в обществе. Можно ли реализовать эти функции, не фиксируя строго роли каждого из членов общества? С некоторым успехом такой подход может быть реализован в небольших сообществах в условиях регулярной ротации то ли путем выборов, то ли через жребий, что заведомо неприемлемо в сообществах из миллионов индивидуумов без радикального усовершенствования средств связи между ними. Если сбор информации о ситуации и выполнение решений еще можно в этом случае как-то обеспечить, то формирование альтернатив и выбор становятся очень тяжелой технической задачей.

Парадоксальным образом, то, что почти очевидно при формальном подходе к описанию демократии именно как народного правления, совершенно не вызывало вопросов в период первичного формирования демократических сообществ в Европе в период Античности. Только в XVIII веке в связи с попытками формального построения демократической политической системы Кондорсе обратил внимание на фундаментальный парадокс в проблеме принятия решений большинством, возникающий в том случае, когда результаты голосования ранжируют более чем две альтернативы6. В простейшем виде парадокс Кондорса может быть представлен следующим образом: три участника голосования (обозначим их S1, S2, S3) определяют большинство попарные относительные преимущества трех альтернативных возможностей (Х1, Х2, Х3). Выясняется, что существует такой вариант голосования, что в соответствии с решением большинства Х1 лучше Х2, Х2 лучше Х3, а Х3 лучше Х1. То есть получившееся при голосовании отношение преимущества не транзитивно и, следовательно, не может быть использовано при принятии решений интуитивно приемлемым образом. Что, в самом деле, следует выбрать из трех альтернатив при таком голосовании - разумного ответа нет.

Это был первый и самый простой пример парадоксов голосования. Впоследствии эти парадоксы детально исследовались К. Эрроу7, получившим еще более впечатляющие результаты. Впрочем, для того, чтобы понять, что голосование большинством в огромном количестве случаев не может служить разумным основанием для принятия решений, не нужно анализировать сложные математические парадоксы. Достаточно рассмотреть ситуацию, когда существует более чем две альтернативы. В этом случае вероятность того, что сообщество проголосует за одну из этих альтернатив абсолютным большинством, вообще говоря, невелика, и чем больше этих альтернатив, тем менее вероятно существование абсолютного большинства в пользу одной из них. В то же время принятие решения относительным большинством вряд ли может считаться “народным правлением” в прямом смысле этого слова.

Итак, идея интегрировать мнение сообщества через голосование большинством при наличии более чем 2-х альтернатив проваливается. Хотя этот результат и принято считать парадоксом, вряд ли слово парадокс здесь подходит - скорее это почти очевидный результат. Парадокс это - только с точки зрения сложившихся представлений о демократии, сумевших трансформировать далеко не очевидные положения - в “общее место”. Действительно, “если не большинством, то как”? О трудностях, связанных с множественностью альтернатив знает любой политик, работающий в многопартийном парламенте, где нет партии большинства - о недостатках такого рода демократических институтов написаны сотни работ.

Возможность возникновения подобной ситуации давно является сильным аргументом в руках критиков парламентаризма. Удивительно, однако, что и никакой разумной альтернативы не найдено. В качестве одного из выходов предлагается, например, использование мажоритарной избирательной системы, которая с гораздо меньшей вероятностью, чем пропорциональная, приводит к парламенту без партии большинства - но в этом случае снова в жертву приносится прямой смысл слова демократия. Правление начинает определяться представителями меньшинства.

Мы продемонстрировали выше важное свойство человеческих сообществ - отсутствие формально логических способов интегрировать различные мнения в одно непротиворечивым способом. Но этот “парадокс” появляется лишь в том случае, когда забывают о том, что реальная интеграция индивидуальных разумов через оценки альтернатив - вообще очень странная и ограниченная идея. Учитывая крайнюю сложность системы знаний, которыми обладает любой субъект, достойный называться мыслящим, совершенно безнадежной представляется идея интегрировать систему, находящуюся к тому же в процессе постоянного изменения, в некую институциональную макроконструкцию, которую с некоторым основанием можно было бы назвать “коллективным разумом”, таким примитивным способом.

Естественный способ интеграции индивидуальных разумов, от которого можно было бы ожидать успеха - это постараться интегрировать содержащиеся в нем знания о мире. В этом случае выработка разумной общей точки зрения значительно более вероятна. Формирование общей модели мира по существу есть условие (обычно принимаемое молчаливо), которое делает формальные процедуры выработки решений значительно более простыми. Именно этим обстоятельством, по-видимому, и объяснялось нежелание греческих полисов давать гражданские права чужеземцам. Длительное совместное проживание сильно повышает вероятность выработки общей модели мира. Следует ли ожидать, что человек с иной моделью мира даст позитивный вклад в “коллективный разум” сообщества?

Каждый раз, когда мы исследуем деятельность корпораций, организованных на основе демократических принципов, мы наблюдаем очень серьезные тенденции устанавливать длительные испытательные сроки для вновь принимаемых членов: например, существование системы рекомендаций, гарантирующих, что вновь принимаемый “соответствует по духу” уже существующему демократическому сообществу.

Тем самым при изучении способов создания демократической системы (т.е. “правления народа”) мы должны обращать внимание не только на правила принятия решений, но и на правила формирования демократического сообщества, что возможно даже важнее, чем функционирование системы принятия решений. Именно правила формирования сообществ обеспечивает через интеграцию “молчаливого знания” эффективность формальных демократических процедур. Тем самым изучение “моделей мира” демократических сообществ становится не менее существенным компонентом развития теории демократии, чем исследование формальных процедур принятия решений.

Такой подход к демократической теории вызывает к жизни множество проблем и вопросов, на которые трудно дать простые ответы.

Как именно происходит формирование моделей мира? Как в них вносятся инновации и что сделать, чтобы поток инноваций был достаточно велик, чтобы адекватно отражать изменения в среде обитания сообщества? Каковы должны быть правила регулирования внедрения инноваций? Как обеспечить свободу инноваций?

Мы видим, что деконструкция привычного понимания демократии вскрывает множество мало или почти не исследованных проблем, связывающих проблемы демократии с весьма неожиданными разделами социальной теории.

Каково соотношение демократии и науки, демократии и новых технологий? Ведь развитие науки и новых технологий должно сильно влиять на модели мира членов демократических сообществ. Каково обратное влияние демократических процедур на успехи в формировании новых моделей мира вообще и научно-технических инноваций в частности?

Следующая группа вопросов еще более существенна: в каких условиях происходит расщепление сообщества на группы с различными моделями мира и как в этом случае обеспечить функционирование единого “демократического разума”? Ясно, что институционализация переговорного процесса, создание метаинституциональной надстройки для согласования моделей мира становится в этом случае жизненно необходимой для нормального функционирования сообщества.

И, наконец, весьма болезненный вопрос - как избежать формирования специфических “элитных” моделей мира у тех, кто в большей степени вовлечен в процессы управления, чем другие, и как предотвратить игнорирование элитой (существование которой, по-видимому, также неизбежно, как и существование мозга у биологических особей, приближенных к развитым видам) “неэлитных” моделей мира? Очевидно, что эти проблемы тесно связаны с проблемой разумного рекрутирования элиты в демократическом обществе.

Здесь мы лишь очень кратко попытались очертить круг проблем, возникающих в том случае, если принять всерьез попытку построения теории демократического общества. К сожалению, не только в массовом сознании и в среде политических деятелей, но и в среде специалистов, профессионально занимающихся теорией демократии, многие из этих проблем замещаются демократической мифологией.

Примечания к ГЛАВЕ I

 

1 Необходимо заметить, что политические концепции Макиавелли на самом деле гораздо сложнее, что широко известно как “макиавеллизм”, т.е. абсолютно циничное использование любых средств для достижения целей. Они включают в себя и представления о некотором необходимом уровне легитимности власти, см. в частности гл. V и гл. XVII в “Il principe”. Подробное обсуждение этих вопросов см. в E. Cassirer. The Myth of the State: New Haven, London. Yale University Press, 1979 ch. X-XII.

 

2 См., например, J. Burnham. The Machiavellians: Chicago. Henry Regnery сompany, p. 33-88.

 

3 Этот вопрос тесно связан с проблемой теоретической рациональности политических действий, см., например, K.Mannheim Ideology and Utopia, Harvest book, N.Y. ch. 3. Ср. также постановку вопроса о современном состоянии демократии в S.R. Granbard, Preface to the “Innobile Democracy” Daedalus, v. 121. N.4 1992, : “Мировые демократии более уязвимы для сомнений сегодня, чем они были несколько десятилетий назад и это справедливо не только для “новых” демократий Восточной и Центральной Европы. “Социальный контракт”, который обещает нам, молодым и старым, благосостояние сейчас, представляется превосходящим финансовые возможности государств. Управляемых профессиональными бюрократами, обычно считающимися честными и компетентными, но не обладающими возможностями скомпенсировать неадекватности политического класса и партийной системы, полагаемой архаической и коррумпированной”, стр.

 

4 См. E.Benveniste. Le vocabulaire des institutions Indo-Europeennes. Paris. Les Editions de Minuit, 1970. V. 11. ch. 7.

 

5 Примерно такая экспликация биологической метафоры государств вдохновляла как Гоббса, так и Руссо в их подходах к объяснению природы государственной власти.

 

6 См. подробнее в Ю.А. Шрейдер, А.А. Шаров. Системы и модели: М. Радио и Связь. 1982. гл. 7 стр 104-117.

 

7 См. K. Arrow Social Chaice and Individual values. Cowles Commission Monograph, New York. Wiley 1951.

ГЛАВА II. МИФОЛОГИЯ ДЕМОКРАТИИ

 

Мыслители греческой античности (за исключением, пожалуй, Аристотеля) мало обращали внимания на исследование или даже просто описание процедурной стороны демократии. Ни Фукидид, в знаменитой “Речи Перикла”, ни Платон в “Государстве”, ни “Псевдо-Ксенофонт” в “Афинской политии” не акцентируют свое внимание на процедурах согласования мнений как основе демократии, предпочитая характеризовать ее двумя особенностями - “правления большинства” (о парадоксальности такого подхода мы уже говорили выше) и “свободой народа”. Платон, в частности дает ироническую и до некоторой степени абсурдную картину демократического правления:

“...И каков этот государственный строй? Ведь ясно, что он отразится и на человеке, который также приобретет демократические черты... Прежде всего это будут люди свободные: в государстве появится полная свобода и откровенность, и возможность делать, что хочешь...

...В демократическом государстве нет никакой надобности принимать участие в управлении, даже если ты к этому и способен; не обязательно и подчиняться, если ты не желаешь, или воевать, когда другие воюют или соблюдать подобно другим условия мира, если ты мира не желаешь. И опять-таки, если какой-нибудь закон запрещает тебе управлять и судить, ты все же можешь управлять и судить, если это тебе придет в голову. Разве не чудесна на первый взгляд и не соблазнительна подобная жизнь?”1

Конечно, такая картина демократии полностью противоположна, скажем, картине суровых нравов республиканского Рима, которые нетрудно найти у Плутарха или Тита Ливия. Но анализом демократических реалий античности, в той мере, в которой их можно реконструировать, мы займемся ниже, во второй части книги, а сейчас нас интересует рождение “демократического мифа”.

Отличительной чертой демократической мифологии является ее крайний утопизм и нежелание исследовать реальные политические структуры, способные (а чаще не способные) реализовывать утопии “демократического мифа”.

И если влияние “демократического мифа” в античности было весьма ограничено, прежде всего потому, что современники прекрасно знали достоинства и недостатки различных способов демократического правления (отсюда и злая ирония Платона), то по мере распространения “демократической идеологии”, начиная с французских просветителей XVIII века, “демократический миф” приобретает все более и более гротескные и абсурдные черты. Особенно важно подчеркнуть, что демократический миф как основа идеологии начинает распространяться прежде всего в тех странах, в которых: а) отсутствовал серьезный опыт демократии; б) автократические средства правления с очевидностью оказались неадекватными перед лицом социального и технического прогресса во все растущем числе стран, создавших “современное общество”.

В XVIII веке эксцессы “демократической мифологии” особенно заметны во Франции, в Х1Х - а Италии и Германии, в конце Х1Х - первой половине ХХ вв. - в России, Испании, Китае, странах Восточной Европы.

Существо “демократической мифологии” в основном можно свести к трем “мифам”:

1. Что свобода сама по себе создает гарантии прав, иначе говоря, что нет особой необходимости в институциональных и процедурных гарантиях, достаточно лишь освободить народ от “угнетения” (именно это убеждение, присутствовавшее, по-видимому, уже во времена античности и пародировалось Платоном в цитированном выше отрывке).

2. Что существует “воля” народа, способная определять управленческие решения. (Интересно обратить внимание на то, что никто из представителей “демократической мифологии” не догадался (или не осмелился) говорить о “разуме” народа. В православном варианте демократической мифологии, впрочем, фигурирует “мудрость” народа2, что, как нетрудно видеть, все же не совсем то же самое, что и “разум” - исчезает оттенок рациональности.

3. Что “воля” народа может быть выявлена простым голосованием, после чего она приобретает силу закона, образуя основу народного суверенитета.

Результаты полного пренебрежения институциональными и процедурными гарантиями прав, как следствие активного внедрения демократической мифологии, стали ясными уже первые годы Великой Французской революции. Уничтожающая критика “демократического мифа” № 1, представленного политическими декларациями Учредительного собрания была дана Эдмундом Берком еще в 1790 г., задолго до начала во Франции серьезных эксцессов и массового террора3.



Размер файла: 727 Кбайт
Тип файла: doc (Mime Type: application/msword)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров