Заказ работы

Заказать
Каталог тем

Самые новые

Значок файла Зимняя И.А. КЛЮЧЕВЫЕ КОМПЕТЕНТНОСТИ как результативно-целевая основа компетентностного подхода в образовании (2)
(Статьи)

Значок файла Кашкин В.Б. Введение в теорию коммуникации: Учеб. пособие. – Воронеж: Изд-во ВГТУ, 2000. – 175 с. (3)
(Книги)

Значок файла ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ КОМПЕТЕНТНОСТНОГО ПОДХОДА: НОВЫЕ СТАНДАРТЫ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ (4)
(Статьи)

Значок файла Клуб общения как форма развития коммуникативной компетенции в школе I вида (10)
(Рефераты)

Значок файла П.П. Гайденко. ИСТОРИЯ ГРЕЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ В ЕЕ СВЯЗИ С НАУКОЙ (11)
(Статьи)

Значок файла Второй Российский культурологический конгресс с международным участием «Культурное многообразие: от прошлого к будущему»: Программа. Тезисы докладов и сообщений. — Санкт-Петербург: ЭЙДОС, АСТЕРИОН, 2008. — 560 с. (12)
(Статьи)

Значок файла М.В. СОКОЛОВА Историческая память в контексте междисциплинарных исследований (13)
(Статьи)

Каталог бесплатных ресурсов

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ: РЕМИНИСЦЕНЦИИ

В связи с юбилеем Психологического института редакция журнала обратилась к тем сотрудникам института, кто работает или работал в нем долгое время или же был причастен к жизни института десятилетия назад, с предложением написать о том, какие интересные события из институтской жизни или каких интересных людей, работавших в этом учреждении, им хотелось бы вспомнить. Ниже публикуется соответствующая подборка материалов.

 

А.И. Липкина (доктор психологических наук). Несколько штрихов к портрету учителей

 

Думая о Психологическом институте, я вспоминаю прежде всего своих учителей. Институт этот славен тем, что в нем в разное время работали выдающиеся психологи. Так, его сотрудниками были Л.С. Выготский (в 20-е гг.) и П.П. Блонский (в 20-е — 30-е гг.). Знакомство с ними оставило незабываемое впечатление.

Когда я, провинциальная девушка из Смоленска, поступила на отделение педологии Пединститута им. А.С. Бубнова (потом его переименовали в МГПИ им. В.И. Ленина), то была буквально ошеломлена, слушая своих преподавателей, как потом узнала, ученых с мировым именем. Особенно интересны были лекции Л.С. Выготского. Они были посвящены проблемам психологии трудного детства. Я записывала за Л.С. Выготским каждое слово. Необычно было не только содержание лекций, но и то, как он их строил. Если, например, он говорил об олигофрении или психопатии, то после вводной части приводил страдающего от этих дефектов ребенка и вел с ним беседу. Тем самым он и нас обучал вести диалог с детьми. Затем в нашем присутствии, вызвав мать ребенка, он расспрашивал ее (по типу сбора анамнеза) об утробном периоде развития ребенка, о его поведении и развитии в младенческом возрасте, о том, когда мать столкнулась с трудностями в общении с ним и т. п., а также о развитии других ее детей. Отпустив мать и ребенка, он рассказывал и о самом выявленном дефекте, который мы наглядно наблюдали, и о его сути и происхождении. Эти лекции были своего рода маленькими исследованиями, соучастниками которых мы становились. Так, Л.С. Выготский обучал нас тому, как должен работать школьный педолог, призванный не ограничиваться тем, что ему обычно рассказывают преподаватели, когда жалуются на отставание в учении, рассеянность, недисциплинированность и т. п., а диагностировать скрытые психологические факторы. «Обычно педолог,— пояснял Л.С. Выготский,— в ответ на подобные жалобы говорит учителю или родителю: «Ваш ребенок нервный, психически неуравновешенный или что-либо в этом роде». Но ведь это не что иное как «возвращенный диагноз». Просто другим научным термином

 

33

 

(невропат, психопат и др.) обозначают то, что мать и педагог называли житейскими словами. В действительности же задача, стоящая перед педологом, заключается в анализе и содержательном обобщении. Он должен действовать подобно врачу, собирающему и сопоставляющему различные симптомы. Необходимо множество проверяющих и перепроверяющих анализов. Нужно, например, отличать истинную умственную отсталость от педагогической запущенности, неподготовленности к школе. Так, во вспомогательных школах, где в классах гораздо меньше учеников, и учитель в состоянии уделять им больше внимания, дети могут преодолеть свое отставание и вернуться в обычную школу. Это происходило на моих глазах в 31-й вспомогательной школе Фрунзенского района г. Москвы. Крайне критически Л.С. Выготский относился к кратковременным тестам, которые педологи широко использовали как скорую помощь для того, чтобы поставить скороспелый диагноз.

Другим замечательным нашим преподавателем был П.П. Блонский. На его лекциях аудитория всегда была переполнена. Они обычно носили проблемный характер и главное место в них занимали проблемы развития, акцент ставился на истории детства и перспективах, говоря нашим нынешним языком, его системного изучения, т. е. именно того, что педология только декларировала, но не могла реализовать в своей практической работе. Внешне лекции не были эффектными, так как П.П. Блонский часто делал паузы и задыхался, много пил воды. Он, как и Л.С. Выготский, страдал от туберкулеза.

Несмотря на крайне трудные бытовые условия, видно было, что наши преподаватели живут в каком-то другом мире, наполненном другими ценностями. Во время перерыва они шли вместе с нами в студенческую столовую и никогда не поддавались на наши уговоры не стоять в очереди. П.П. Блонский при этом садился за столик и в ожидании порции перловой каши с отвратительной рыбой что-то лихорадочно писал. Когда позднее я стала его аспиранткой, он мне сказал, что его книга «Мышление и память» была написана в этих очередях за кашей. Мы сами бедствовали, но видели, что эти замечательные профессора живут не лучше нас. Они так же плохо одеты, едят такую же скудную пищу. П.П. Блонский, например, всегда ходил в скромной белой косоворотке. Л.С. Выготский в суровую зиму 1934 г. читал лекции в стареньком, поношенном пальто и легких туфлях. А ведь он, как и П.П. Блонский, был тяжело болен.

Особым авторитетом на факультете пользовался Константин Николаевич Корнилов. Он был прекрасным лектором. Доброжелательно улыбаясь и поглаживая знаменитые пышные усы, он читал лекции так, чтобы они были понятны и интересны студентам. В перерывах между лекциями он не уходил в профессорскую, а общался со слушателями, интересуясь их настроениями и заботами. От него веяло здоровьем и добротой. Однажды заметив, что я чем-то опечалена, он предложил мне посещать научный кружок в Психологическом институте, где он директорствовал. Он сам и вел этот кружок. Там, наряду с научными сотрудниками, занимались аспиранты и несколько студентов. К.Н. Корнилов сам давал темы для занятий. Однажды он дал мне тему, касающуюся проблемы ассоциаций. На мой доклад Константин Николаевич пришел после экзаменов и рассказал о том, как студентка, не сумев ответить на вопрос о видах ассоциаций, расплакалась. Желая ей помочь, он указал на лежавшую перед ним серую шляпу и спросил: «Какая ассоциация между ней и мною — по смежности, сходству или контрасту?» — «По сходству»,— ответила студентка, чем, сказал К.Н. Корнилов,— «она меня очень развеселила и я принял у нее экзамен».

Когда я закончила пединститут, кафедра К.Н. Корнилова рекомендовала меня в аспирантуру Института психо-

 

34

 

логии. Кандидатский минимум следовало сдавать после первого курса. Принимал же минимум весь профессорский совет (человек пятьдесят). После сдачи требовалось самой выбрать руководителя. Я попросила П.П. Блонского, которого хорошо знала по своим студенческим занятиям.

Несколько слов о самом Психологическом институте. Начиная с вешалки, мы ощущали его как родной дом. Нельзя забыть гардеробщицу Ксению Ивановну. Она остроумно «тестировала» всех сотрудников и была достаточно информирована об институтских делах. Большой любовью пользовалась главный бухгалтер, Нина Петровна Байкалова, к которой все приходили со своими заботами, далекими от финансовых проблем. Для всех она находила добрый совет.

Колоритной фигурой была и Вера Яковлевна Букшеванная. Она совмещала работу зав. кадрами и машинистки. У нее также было на все свое категорическое мнение. Например, однажды, печатая одну из научных статей Б.М. Теплова, она заявила ему, что с этой частью статьи она не согласна и, если он не внесет изменения, печатать ее не будет.

Два крыла третьего этажа занимали лаборатории, где ежедневно шла экспериментальная работа. Никаких так называемых присутственных дней не было. Мой руководитель П.П. Блонский заведовал лабораторией психологии мышления. Из-за тяжелой болезни с аспирантами он занимался в своей квартирке, которая состояла из двух небольших комнат. Часть одной комнаты он превратил в слесарную мастерскую, где мастерил экспериментальные установки. Несколько раз, приходя к нему, я заставала у него Н.К. Крупскую. Зная, что я живу далеко за городом с маленьким ребенком, П.П. Блонский по собственной инициативе (я сама никогда бы не решилась просить об этом) сказал мне, что Н.К. Крупская может мне помочь с предоставлением комнаты в студенческом общежитии. И действительно, вскоре мне было передано письмо, благодаря которому облегчился мой быт.

Тема, которую предложил мне П.П. Блонский и по которой я начала исследования, называлась «психология забывания».

Вскоре П.П. Блонский скончался, и меня перевели в лабораторию памяти к А.А. Смирнову. Отнесся Анатолий Александрович ко мне сочувственно, понимая, что я пострадала, потеряв руководителя, с которым прежде работала, тем более, что он чрезвычайно высоко ценил Павла Петровича. Я разработала методику и собрала большой материал в очень хорошей в те времена 110-й школе у Никитских ворот. Представленные мною А.А. Смирнову материалы о воспроизведении и забывании школьниками конкретно-образного и отвлеченного материала он оценил положительно и даже рекомендовал в печать: я отдала работу машинистке. Из-за трудностей с бумагой диссертация была напечатана на какой-то третьесортной желтой бумаге, к тому же с двух сторон, в единственном экземпляре и вложена в обычную канцелярскую папку. В то время высоки были требования к научному содержанию диссертаций, но внешнее оформление никого не беспокоило. Никакой ваковской бюрократии в те времена не было. Тут же после защиты, на которой меня особенно обрадовала высокая и неожиданная для меня оценка официального оппонента Б.М. Теплова, мне сразу же вручили кандидатский диплом.

Когда я окончила аспирантуру, постоянно   интересовавшийся    моей жизнью и работой директор института К.Н. Корнилов предложил мне съездить на пару летних месяцев в Запорожье, чтобы провести сессию у заочников в Запорожском пединституте. Вернувшись в 1944 г. в Психологический институт, я занялась изучением особенностей мышления у учащихся вспомогательных школ под руководством  тончайшего   экспериментатора Ивана Михайловича Соловьева. Тогда же совместно с сотрудниками Института мозга мы изучали в госпитале им. А.С. Бурденко особенности речи

 

35

 

при черепно-мозговых ранениях. Эти исследования курировал А.Р. Лурия.

Через некоторое время, обобщив результаты, я написала большую статью о проводниковой афазии. Естественно, что свои результаты я сопоставляла с данными западных неврологов. По этой причине в рецензии на этот сборник я была обвинена в космополитизме. Перепуганный А.Р. Лурия хотел на этом основании изъять из сборника мою статью, но И.С. Соловьев и Л.В. Занков ее отстояли, и она была опубликована. Когда на науку обрушилась волна пресловутого «космополитизма», нашу лабораторию ликвидировали, я осталась без работы. Где бы я ни пыталась устроиться, мне под разными предлогами отказывали.

Как старая комсомолка, воспитанная в духе интернационализма, я не могла понять, что причиной является моя еврейская национальность. Пришла со слезами посоветоваться с А.А. Смирновым, который в то время был директором института. Он спас меня, оказавшуюся безработной, с двумя детьми. По его распоряжению мне выплачивалась зарплата, без зачисления в штат института. Он дал мне задание собирать материал, который можно было бы использовать для подготавливаемого им учебника. Регулярно я приносила данные наблюдений на уроках и их детальный анализ. Так длилось с полгода. Однажды он вызвал меня и сказал: «Теперь я могу Вас вывести из подполья и зачислить в штат».

Я стала работать в лаборатории Н.А. Менчинской. Эта лаборатория состояла из  высокообразованных,   имеющих большой опыт работы в школе специалистов, таких как Д.Н. Богоявленский, Е.Н. Кабанова-Меллер, В.И. Зыкова, С.Ф. Жуйков, 3.И. Калмыкова, Г.И. Сабурова. Исследования нашей лаборатории, как индивидуальные, так и коллективные, вошли в основной фонд отечественной детской и педагогической психологии. Они и поныне могут служить образцом органичной связи психологической теории с практикой. Девизом лаборатории был принцип единства обучения и умственного развития. И это неудивительно, поскольку Н.А. Менчинская была ученицей Л.С. Выготского и под его руководством выполняла свои первые исследования по психологии развивающего обучения арифметике. Эта направленность работ лаборатории определила ее тесную связь с широким кругом методистов и дидактов, благодаря чему добытое психологической наукой оказывало влияние на содержание школьных программ и методы обучения. Своими личностными качествами — интеллигентностью, демократизмом, справедливостью, всем своим поведением Наталья Александровна — дочь земского врача, по существу воспитывала и нас. Войдя в семью известного русского поэта, литературного критика и художника Максимилиана Волошина, она сама была профессиональным поэтом, тонким ценителем живописи и музыки. Высокая одухотворенность пронизывала весь ее облик, позволяла возвыситься над «мелочами быта». Она жила как бы в другом измерении. В ней удивительно переплетались нежность с мужественностью, снисходительность к недоброжелателям с твердостью убеждений. А.А. Смирнов относился к Н.А. Менчинской с большой любовью, называя ее не иначе, как «Наташей». По его рекомендации Н.А. Менчинская постоянно выезжала в Гамбург на заседания группы ЮНЕСКО, где она, свободно владея западными языками, достойно представляла нашу психологию.

Таковы были мои учителя, благодаря которым Психологический институт в те времена стал уникальным научным центром.

 

К.М. Гуревич (доктор психологических наук, ведущий научный сотрудник Психологического института РАО). Воспоминания   аспиранта-психолога конца тридцатых годов

 

«Почему бы Вам не поступить в аспирантуру Института психологии?» — с таким совершенно неожиданным предложением обратился ко мне

 

36

 

В.Н. Колбановский, директор этого института, а для меня в тот час — член военно-партийной комиссии, прибывшей ревизовать Качинское военно-летное училище. Я в то время (лето 1937 г.) состоял вольнонаемным научным сотрудником небольшой лаборатории этого училища и работал по договору, а моим непосредственным начальником был К.К. Платонов, по армейскому званию военврач 3-го ранга. В.Н. Колбановского я увидел первый раз в жизни за один-два часа до этого разговора с ним, когда меня вызвал представитель военно-партийной комиссии, и после беглого ознакомления с тем, кто я и что делаю, категорически приказал мне не то в 24, не то в 48 часов оставить училище и отправиться куда я пожелаю. Теперь я понимаю, что это был с его стороны акт гуманности — ведь шел 37-й год.

Буквально тут же со мною были произведены все финансовые расчеты, а когда я вернулся домой (я жил на Каче с семьей), то увидел, что солдаты укладывают наши домашние вещи в контейнер. Пришедшему лейтенанту я сказал, что хочу выехать в Москву. Очень скоро были доставлены билеты на московский поезд. К назначенному часу был подан «пикап». Мы отбыли в Севастополь — это, примерно, 40 км от Качи.

Прямо скажу, что в то время предложение В.Н. Колбановского, если бы его удалось осуществить, сулило мне выход из крайне тяжелого положения, в котором я оказался. Незадолго до этого в «Известиях» была опубликована статья этого психолога, в которой была подвергнута полному разгрому психотехника — специальность, по которой я работал. Я знал, что все лаборатории и кабинеты по психотехнике ликвидированы. Никаких перспектив найти работу у меня не было. И вот это неожиданное предложение. И от кого? От Колбановского.

Размер файла: 119.73 Кбайт
Тип файла: htm (Mime Type: text/html)
Заказ курсовой диплома или диссертации.

Горячая Линия


Вход для партнеров